Сороковая Ночь

13 июня 1325 года.

— Предполагается, что эта часовня... — Ротко нахмурился, присматриваясь к мелкому шрифту в книге, — предполагается... что эта часовня не связана ни с одной существующей конфессией, хотя детали внутреннего убранства дают понять... дают понять, что... Альберт, прекрати грызть ногти, сейчас же! Мальчик, сидевший (точнее, уже почти лежавший) на полу, тут же убрал пальцы изо рта и напустил на себя важный вид. — Ну, так что там? "Дают понять", а дальше? — Он отряхнул штанишки от пыли, скопившейся за века в заброшенной часовне, и подошёл к наставнику, который всё никак не мог разобрать текст. — Ээ, кхм... Тут всё смазалось, видимо. Альберт, не поможешь старику? Мальчик заглянул в книгу. — Детали внутреннего убранства дают понять, что архитектор вдохновлялся "Звездой о Семнадцати Лучах" в Данантруле, и даже нейтральный, на первый взгляд, архитектурный стиль очень тонко передаёт атмосферу церквей, посвящённых Сиадоне. Обратить внимание стоит на грубые, почти небрежные очертания здания, которые несмотря на кажущуюся примитивность... а дальше неразборчиво. — Ну вот! — Усы Ротко опечаленно повисли. — Повеса ты эдакий, говорил же, что книга вся намокнет, если бросить её на берегу речки! Тут и текста уже не видно, и страницы дальше слиплись. Испортил книгу ты, а головомойку твои родители, дай Всеведающая Сиадона им здоровья, устроят мне. Эх, эх... Глаза Альберта тут же стали огромными и влажными. — Да не реви ты! — Ротко лишь сердито щёлкнул его по носу. — Где это видано, чтобы наследник Гилморов нюни пускал! Слезами умываешься похуже, чем дама с витража. — С какого... ещё... витража? — сопровождая каждое слово громким шмыганьем, спросил мальчик. Устало вздохнув и пробормотав что-то вроде "ох, грехи мои тяжкие", Ротко взял Альберта за плечи и подтащил к огромному, во всю стену, витражу. Солнце, казалось, избегало бросать лучи на это изображение. Окутанное сумрачной дымкой, оно казалось тусклым и преждевременно поблекшим. А может, это сам создатель витража нарочно подобрал почти бесцветные стёкла — и сложил их в картину, на которой едва-едва был виден женский силуэт. Девушка на витраже, склонив голову, с улыбкой проливала ручьи слёз, стекающие до самого пола. Эти длинные ярко-голубые полосы почти закрывали собой саму девушку. Зачарованный Альберт даже носом шмыгать перестал. — А это кто, Ротко? — Будто я знаю, — проворчал всё ещё недовольный старик. — Может, жена витрария, может, дочь. А может, и вовсе случайная натурщица. Он задумался, подкручивая ус и пристально вглядываясь в нарисованное улыбающееся лицо. — Говорят, правда, — продолжил Ротко с неохотой, — что здесь когда-то жила прекрасная девушка. Была у неё необычайная сила: лишь взглянув на человека, она за мгновение проживала всю его жизнь. Никому не удавалось скрыть от неё своё тёмное прошлое. Местные жители боялись её — боялись, что она выдаст все их страшные секреты. И однажды под покровом ночи они собрались, схватили её и отрезали ей язык. Девушка осталась лежать на холодном полу, вся в крови, беззвучно рыдая; она скончалась в мучениях только к утру. Но по слухам, каждый, кто позабыл о чём-то важном, может прийти сюда и преклонить колени перед этим витражом. И дух девушки снизойдёт до него, вернув все утраченные воспоминания. Потрясённый Альберт совсем притих. — ...Но, конечно, это лишь глупые сказки глупых крестьян! — спохватился Ротко, схватив мальчика за руку и потащив его к выходу из часовни. — Тьфу-тьфу. Никто тут не умирал, и никакие языки никому не отрезали! Ох уж эти дураки деревенские, всё бы им побольше крови да трагедий... Альберт молча позволил вывести себя из часовни. Но напоследок он всё же оглянулся, провожая взглядом удаляющиеся развалины. "Эх, вот бы вернуться сюда ещё раз. Если получиться улизнуть от отца, матери и Ротко, конечно..."

***

10 ноября 1336 года.

— Привет-привет, девчонка из стекла! Всё ещё ноешь? Потягиваясь и зевая, Мала скользнула к витражу, как тень. Ну, или не совсем как тень: бряцанье её цепей отдавалось эхом по всей часовне. — Знаешь, сегодня у меня выдался прескверный день. Нет, давай скажу иначе: самый хреновый день моей жизни! Ну, не считая того дня, когда я умерла. Наверное. Почему "наверное"? Потому что я вообще его не помню! Поразительно, да? Плащ распластался по полу, как крылья огромной птицы, когда Мала села, скрестив ноги. Покачиваясь и напевая какую-то детскую песенку, она уставилась на витраж своими глазами-прорезями. — Но ты-то... Если детские сказки не врут, ты-то должна помнить! Ну, так что же там случилось такого, красавица моя? Поделишься секретом? На ушко шепнёшь? Она вскочила на ноги и торжественно отчеканила несколько шагов к витражу. Встав вплотную, Мала прислонила ухо к стеклу с задумчивым видом. — Не достаю я до твоего рта, уж прости. Летать не обучена. На перья не смотри: они так, для фасона. Так что же? Что же? Что же там случилось? Прыжок — звон цепей — прыжок — звон цепей. — Ладно-ладно! Так и быть, уговорила. Смотри, я встаю на колени, как хорошая девочка. Всё по заветам сказок, правильно? Снова шорох плаща, расстилающегося по каменным плитам. — Теперь что? Исповедь, наверное... Я, Фел... кхм. Я, Мала Такая-то, согрешила против воли Неумолимой Сиадоны, и хочу принести покаяние в проступках своих. Расхождение с регламентом ты мне простишь, надеюсь? Девушка с витража, ожидаемо, промолчала. — Последние сорок дней и сорок ночей перед моей смертью... — Мала сложила руки перед собой в молитвенном жесте. — Хотелось бы узнать о них побольше! Кто-то перерезал мне горло за кулисами? Медведи голову откусили? Разъярённая публика закидала помидорами до смерти? Или я просто споткнулась и свернула себе шею? Ну-у-у? Я прямо-таки сгораю от любопытства. Поверь, ещё чуть-чуть — и воспламенюсь, как свечка. В гробовом молчании прошла ещё минута. — А я ещё Бесника сюда хотела привести, — обиженно проворчала Мала, поднимаясь и расправляя плащ. — У тебя что, настроение не задалось? Лунный свет мягко скользил сквозь стекло, оседая на полу размытыми пятнами. Мале показалось, что девушка взглянула на неё с кроткой снисходительностью.

***

19 августа 1323 года.

— Что, опять по носу получила? Говорил же — не суйся к ним. — Говорил... — Малейн согласно всхлипнула, вытирая покрасневший и опухший нос. Во всю переносицу разлился фиолетовый синяк с багровыми краями. — Я д-думала, им... им огонёк понравится... — "Понравится", как же! — Кэлин хмыкнул, облокотившись о стекло. — Представь, что ты — одна из... этих, — он небрежно махнул рукой в сторону выхода из часовни, где виднелись холмы, усыпанные бревенчатыми домами, — и какая-то девчонка подбегает к тебе, раскрывает ладонь, а на ладони огонь трепещет, как от свечки. Удивляюсь, как они в обморок не упали, прежде чем тебе по лицу зарядить. — Он же был совсем не страшный! — Для тебя — не страшный, а для них... Кэлин снова махнул рукой, вложив в этот жест всё презрение, которое испытывал к детям, побившим его младшую сестру. Девочка снова всхлипнула. Ей уже было, впрочем, почти не больно. Синяки и ссадины заживали на Малейн за пару часов — ещё одна причина, по которой крестьянские дети били её без всякой жалости. Она взглянула на брата. Тот никогда не заступался за неё — своя шкура дороже, да и никто не видел, чтобы Кэлин творил ту же "чертовщину", что и его сестра. Поэтому он слыл нормальным — но только слыл. — Когда я вырасту, — мальчик сел на пол, прислонившись спиной к витражу, — я залезу прямо в осиное гнездо. — Что? — Принесу клятву верности Ордену Неясытей. — Он коротко стукнул кулаком по стеклу. — Никто и не подумает, что я колдун. Смешно, правда? Колдун — и прямо под носом у своего злейшего врага! Узнаю все их секреты, коварные планы... а потом сотру в порошок. — Тебе придётся убивать, — тихо напомнила Малейн. — Таких, как я. — Таких, как мы. — Кэлин заколебался, опустив взгляд, и заметно сник. — Ну... я придумаю что-нибудь. Может, обману их магией или нашлю какие-нибудь иллюзии. А может, стану разведчиком-информатором. Тогда и убивать никого не придётся. Обхватив колени, Малейн с тоской посмотрела на безмятежное лицо девушки с витража. Она сомневалась, ой как сомневалась, что всё для Кэлина сложится так просто. И поневоле задумывалась: могла ли безъязыкая героиня старой сказки видеть не только прошедшие дни человека, но и грядущие? Заглянуть в будущее сейчас было бы очень кстати.

***

15 ноября 1336 года.

Кровь стекала по изодранным в клочья сапогам, капая на пол, пачкая шероховатый камень. — Послушай... — Бесник тяжело вскинул голову. Витраж словно стал ещё сумрачнее, ещё отдалённее. Луна исчезла за тучами; лицо девушки стало скорбным и печальным. — Я знаю, что ты меня слышишь. Покажи мне прошлое. Прошу. Ответом ему был лишь раскат грома где-то вдали, за шумящими от ветра деревьями. Буря собиралась над равниной, окружённой цепью холмов. Окровавленные вампирские клыки заскрипели. — Я проснулся на пепелище! На грёбаном пепелище! И вокруг были только трупы, трупы, трупы! — С криком ярости Бесник обрушил удар кулака на стекло. Оно жалобно дрогнуло, но выстояло. Только остался багровый подтёк. — И ничего, кроме жажды. Последние сорок дней будто растворились в никуда. Я хочу знать, кто это сделал! Молния сверкнула где-то вдали. На мгновение она озарила бледный лик девушки, страдальчески взирающей на юношу сверху вниз. Он упал на колени, задыхаясь. — Я знаю... знаю, что недостоин здесь быть. Что оскверняю своим нечестивым присутствием святое место. — Бесник приложил руку к груди, умоляюще смотря на витраж. — Я стал убийцей, хоть и не по своей воле... нет, я не буду оправдываться. Жажда крови затмила мне разум, но я сам решил переступить порог того дома. Мне нет прощения, но... пожалуйста... Судорожный кашель сдавил ему горло; подбородок окрасился красным. — Я хочу знать, кто обратил меня. Хочу знать, кто убил всех, кого я люблю... любил. Я найду его и вскрою ему глотку, как собаке, а потом... Пошатнувшись, Бесник упал на запятнанный пол часовни лицом вниз. Взгляд стеклянных глаз словно содрогнулся, обратившись прямо к его распростёртому телу. Как стрела, готовая поразить цель. И тихий, неестественно спокойный голос произнёс в воцарившейся тишине: — А потом ты умрёшь сам.