Ошибки одного лица

***

Ошибка

      Суть его существования, кажется, заключается в бесконечном изучении. Нет ничего, что не поддается научному интересу. Прямолинейный, бесконечно. Да так, что вызывает у всех раздражение, и даже больше — ненависть.       Потому что грубый.       Сейчас, вероятнее, в нем только научный интерес, такой же чистый, как белый порошок, который так аккуратно высыпан на предметное стекло. Оно уже изучено под микроскопом, вдоль и поперек. И вот, настал тот момент, чтобы перейти от изучения к практике. К применению....       Джон никогда не считал себя зависимым. Все эти термины — «наркоман», «зависимость», «одержимость» — были слишком примитивны для его. Он просто исследовал. Изучал. Познавал. То, что другие называли «дозой», для него было очередным экспериментом. Каждый приход — новая гипотеза. Каждая ломка — сбор информации.       В его лаборатории царил идеальный порядок. Каждая пробирка на своем месте, каждый препарат подписан его безупречным почерком. Белые стены, белый халат, белый порошок. Наука должна быть стерильной. Чистой. Незапятнанной человеческими слабостями.       — Субъект демонстрирует повышенную частоту сердечных сокращений, — надиктовывал он в диктофон, глядя на свое отражение. Зрачки расширены, руки чуть подрагивают. — Наблюдается эйфория и обострение когнитивных способностей.       Коллеги давно перестали заходить в его кабинет. Сначала их отпугивала его резкость, потом — резкий запах химикатов. А у Джона теперь — тот дикий блеск в глазах, который появляется слишком часто, тонув сильнее в эту непроглядную бездну.       Со временем в его журнале наблюдений появлялось всё больше пропусков. Между записями дни превращались в недели.       — Чистота эксперимента превыше всего, — повторял он, пока дрожащие пальцы готовили очередную дозу. Теперь она была больше «стандартной». Но разве это имело значение? Ведь это всего лишь наука.       Просто наука.       Где-то на задворках сознания мелькала мысль, что прежний Джон Дейви Харрис никогда бы не позволил себе такой небрежности в исследованиях. Но теперешний Джон находил оправдание всему: — Расширение границ познания требует жертв, — бормотал он, разглядывая свои расширенные зрачки в треснувшем зеркале ванной комнаты.       Новые вещества появлялись в его коллекции с пугающей регулярностью. Каждое требовало немедленной проверки. Героин. Метамфетамин. Синтетические аналоги. Названия сливались в бесконечный список формул и химических соединений.       — Я просто расширяю базу, — убеждал он себя, пока игла находила вену среди россыпи старых следов.       В моменты прихода его разум словно воспарял над реальностью. Формулы и уравнения обретали объем, танцевали перед глазами, складываясь в комбинации. Он решал сложнейшие задачи, записывал идеи на любых доступных поверхностях. Стены его кабинета превратились в лабиринт математических выкладок, нацарапанных трясущейся рукой.       — Я никогда не был настолько продуктивен, — говорил он своему отражению, игнорируя запавшие щеки и серый оттенок кожи.       Новые препараты требовали новых доз, всё более частых, всё более сильных. Но разве это зависимость?       Нет, это просто… научный интерес.       Иногда, в редкие моменты просветления, он замечал, как изменился. Как его некогда безупречная лаборатория превратилась в хаос. Как его исследования превратились в бессвязный поток сознания наркомана. Но эти мысли быстро растворялись в очередной дозе, в очередном «эксперименте», в очередном погружении в химический рай.       Ведь он не наркоман.       Просто исследователь.       Он учёный. Гений. Просто никто не понимает его методов. Никто не видит всей картины. Никто не осознает важности его исследований. А то, что руки трясутся всё сильнее, а сознание мечется между эйфорией и отчаянием — это просто побочные эффекты.       Незначительные детали в масштабе великого.

Ошибка.

      Молли нашла его на полу лаборатории среди мелких осколков. Бледного. Почти безжизненного. С пеной у рта и закатившимися глазами.       Передозировка.       Её худшие страхи воплотились в реальность…       — Джон, пожалуйста, очнись, — шептала она, пока её дрожащие, худые пальцы набирали номер скорой помощи. Потом отменила вызов. Знала — если приедут, его карьере конец. А он не простит ей этого. Никогда.       Вместо этого она колола Налоксон. Раз за разом. Считала секунды между вдохами. Вытирала пот с его лица. Молилась всем богам, в которых никогда не верила.       И он выжил. Как всегда. Казалось, неубиваемый.       — Ты идиотка, — первое, что он сказал ей, придя в себя. — Это был важный эксперимент. Я почти достиг… — Договорить он не смог — его вырвало. Желчью на её же белоснежную блузку. И та молча вытерла его рот, поддерживая его трясущееся тело.       Молли знала, что она его enabler — так это называется в умных книжках по психологии. Она помогала ему медленно убивать себя. Каждый раз, когда пыталась найти новую вену среди россыпи старых рубцов. Каждый раз, когда протирала спиртом место для укола. Каждый раз, когда считала его пульс, боясь, что он остановится.       — Ты же умный, — шептала она, поглаживая житкие волосы, пока его било в очередной ломке. — Ты можешь всё исправить. Ты можешь остановиться.       Он только смеялся. Хрипло, надрывно. А потом бил. Не сильно, скорее лениво. По щекам, по плечам. Иногда просто отталкивал.       — Заткнись, — говорил он. — Дура. Ничего не смыслишь в науке. Ты просто… — и снова его вырвало.       Но она оставалась.       Подбирала шприцы с пола, стирала кровь с его рубашек, прятала следы его «экспериментов».       Любовь — странная штука. Особенно когда любишь такого гения. Особенно когда этот гений медленно превращается в монстра.       Она научилась находить вены лучше любой медсестры. Научилась определять степень передозировки по цвету его губ. Научилась жить в постоянном страхе найти его мертвым.       И всё это — с улыбкой. С этой чёртовой влюбленной улыбкой, которую он называл «тупой».       — Ты моя ошибка, — сказал он ей однажды. — Я не должен был позволять тебе… — он не закончил. Уснул. А она сидела рядом, считала его вдохи и думала — кто из них ошибся больше?..