Последний рубеж

— Как она? Когда… Когда она очнется? До нее доносятся звуки и слова, которые иногда складываются в осмысленные фразы. Голос этот, без сомнения, принадлежит Гарри. Он звучит ласково, встревоженно. Гермиона хочет открыть рот, но даже не шевелит губами. Под закрытыми веками бешено вращаются зрачки. — Что-то нужно… Лекарства? Зелья? Я достану. Я… Густой бас Рона разносится по палате. Ей кажется, еще немного и она сможет пошевелить пальцами, но руки и ноги наливаются свинцом. Становятся такими тяжелыми, что с места не сдвинуть. — Вы же видите, — снова Гарри. — Она не контролирует себя. Она… Ее лучше привязать. Сердце отчаянно стучит в груди. Нет, нет, только не так. Не надо. — Она же оборотень, не человек, — вторит Рон. — Ведет себя как дикарка. Привяжите ее, чтобы… Гермиона начинает метаться по кровати. Ее охватывает злость вперемешку с ужасом и отвращением к самой себе. — Целитель! — звучит тонкий женский голос над самым ее ухом. — Целитель, сюда! У нее снова жар. Маленькая ладошка опускается на ее лоб, и это ощущается как прикосновение к раскаленным углям. Ей раскрывают рот, по горлу стекают капли горькой жидкости, а на зубах все еще скрипит песок. Вот-вот она почувствует вкус картофельных очисток на языке. — С ней будет много проблем, — говорит Рон. На фоне тихо играет венский вальс. — Ее никто не искал, — говорит Гарри. — Она никому не нужна. Сердце бьется так часто, что стук его отдается в ушах. Гермиона вертит головой, пытаясь вырваться из чужой хватки, сжимает до боли в пальцах простыни. Хотя в реальности она не двигается, лишь только бег зрачков под опущенными веками выдает ее присутствие. — Не знаю, — произносит женский голос. — Она… Кажется, она бредит. Звучно лязгают цепи. В ноздри проникает землистый запах сырого подвала. Касание на ее голове такое реальное, что становится тошно. — Ты ведь знаешь, — говорит Мартин. — Тебя не спасли. Ты все еще здесь, заперта со мной. Ты всегда будешь со мной. Ведь я стал частью тебя. — Я Гермиона Грейнджер, — хочет крикнуть в ответ она. Мартин лишь громко смеется. Она все слышит его голос, пока Сон без сновидений не начинает действовать.

***

— Вы знаете, какой сейчас год? — спрашивает медсестра. — Ваше имя? Гермиона медленно моргает, смотрит в потолок. — Вы знаете, где находитесь? У девушки напротив тонкий голос и огромные голубые глаза. Пшеничного цвета локоны низко спадают по плечам. Она свежа и юна и выглядит как насмешка над тем, что теперь представляет из себя сама Гермиона. Как только она очнулась и открыла глаза, вспомнила, что с ней сделал Охотник. Гермиона провела по жестким коротким волоскам пальцами, растерялась и заплакала. Как теперь жить? — Вы знаете, какой сейчас год? — спрашивает девушка. Трещины на потолке сплетаются в причудливые узоры, похожие на паутину. Терпкие запахи настоек, гниющей плоти и больничных бинтов проникают в ноздри. — Как вас зовут? — Сколько времени прошло? — спрашивает Гермиона. Голос скрипит и ломается от долгого молчания. — Когда меня привезли сюда? Девушка кривится, явно недовольная тем, что ее не слушают. — Недолго, — говорит она. — Вы попали к нам вчера вечером. Я вынуждена повторить вопросы, чтобы убедиться… Со своей больничной койки Гермиона видит маленький кусочек окна. Яркое солнце заливает улицы одного из пригородов Лондона. Снег опускается на землю крупными пушистыми хлопьями. В этом виде Гермиона находит необъяснимую красоту. Она провела взаперти еще одну жизнь, и даже самые обычные вещи кажутся теперь чем-то драгоценным. — Вы слышите меня? Она нехотя оборачивается. Девушка поднимается с места и деловито расправляет Гермионину постель. — Физические показатели почти пришли в норму, — раздраженно тараторит она. — Но нам нужно понять, насколько… — запинается девушка. — Насколько я в своем уме? — помогает Гермиона бесцветным голосом. Девушка мешкается. Наклоняется вперед, чтобы поправить подушку, лишь бы не стоять столбом. Из глубокого выреза ее лимонного больничного халата выпадает дешевый кулон с позолотой в виде сердца. Он маячит перед Гермиониным носом: пара царапин сбоку, небольшая потертость на крышке, блеск металла. — Это стандартная процедура. Когда вы перестанете упрямиться… Гермиона резко поднимает руку и хватается за кулон. Сестра вскрикивает от неожиданности, вынужденная нагнуться еще ниже, пока Грейнджер тянет тонкую цепочку на себя. — Сейчас начало двухтысячного, — шипит Гермиона девушке на ухо, пока та дрожит всем телом и пытается вырваться из цепкой хватки. — Мы в госпитале Ордена Феникса. Я Гермиона Грейнджер. А ты, — она срывает украшение с тонкой девичьей шеи, — наглая воровка. — Я не… — девушка пятится назад, потирает раскрасневшуюся кожу. — Это осталось от пациента. Клянусь, я не… Гермиона вновь отворачивается к окну, пропускает мимо ушей большую часть ее слов. Она уже знает, что на крышке неумело выгравирована надпись «Навеки твой, Оливер», она не раскрывает металлическое сердце, как будто секрет его навсегда должен остаться внутри. Она сжимает его в руке, тихонько приговаривая: — Я нашла его, Поли. Я нашла.

***

Она ждет, что за ней придет Грюм, может быть, Минерва. Она надеется, что Гарри смогут отпустить к ней хотя бы ненадолго, потому как не представляет, живет ли она по-прежнему отдельно или в этом нет надобности, ведь от ее отряда ничего не осталось. Рон смог бы навестить ее. Они не виделись очень давно, но она все еще скучает и верит, что это чувство взаимно. Тумбочка возле ее кровати сверкает стерильной белизной, на гладкой глянцевой поверхности отражаются лучи заходящего солнца. Ни открыток, ни конфет, ни цветов. Серые стены камеры заменили на белый больничный бокс, а суть осталась прежней. Она решает, что с нее хватит. Садится на краешек кровати, впиваясь пальцами в истончившийся матрас. Костлявые руки тонут в безразмерной больничной сорочке. Она слышит гул голосов за тонкой импровизированной ширмой. До конца не понимает: то ли ее огородили от любопытных глаз, то ли решили избавить всех остальных от такого жалкого зрелища. В углу ютится ржавый умывальник, а над ним крупный осколок разбитого зеркала, в котором то и дело маячит ее собственное отражение. Она и рада бы отмахнуться, вот только взгляд отвести не получается. Она поднимается и подходит ближе, ноги в тяжелых тапках не по размеру шаркают по полу. Теперь ей ясно, как в считаные дни люди могут постареть. Глаза ввалились, кожа посерела, тонкие губы покрылись обветренной коркой. Она склоняет голову вбок. Человек, что глядит на Гермиону из отражения, незнакомый, совсем чужой. Она нагибается над умывальником и выдыхает маленькое облачко пара. Дорисовывает пальцем вьющиеся в беспорядке кудри вокруг своей головы. Один мазок. Второй. Третий. Размашистым жестом добавляет широкую улыбку. Когда-то она умела так мало, но надеялась на многое и безудержно верила в себя. Той девушки давно нет. Одним движением она стирает нелепую картину с зеркала, будто кто-то может увидеть и высмеять этот ее порыв. Собирается позвать сестру, но застывает, едва обернувшись. Гермиона оказывается совершенно не готовой к тому, что на пороге ее палаты появляется Драко Малфой. Он стоит в дверях, в руках стопка одежды. Гермиона теряется и почему-то начинает злиться. Она рассчитывала на передышку перед этой встречей. Потому что, ну, они ведь все выяснили? Для чего ему быть здесь? Под его взглядом Грейнджер особенно остро ощущает, какая же она на самом деле жалкая, замызганная и затасканная. Внутри все сжимается от боли и унижения. Потому что то, как он пытается скрыть испуг и отвращение от одного ее вида, действительно задевает. — Привет, Грейнджер, — говорит он после нескольких безуспешных попыток начать. Она крепче сжимает кулон Поли, который до сих пор не выпускала из рук, будто тот вновь смог бы исчезнуть в любую секунду. Будто он придает ей сил. — Привет, — отвечает она. — Я принес твою одежду, — Драко пытается не разглядывать ее слишком откровенно, опускает глаза в пол. Да уж, зрелище не из приятных, думает про себя Гермиона. Он протягивает ей стопку: джинсы, футболка, толстовка, ботинки, даже нижнее белье. Кончики ушей краснеют, потому как вся ее одежда не новая, с десяток раз отремонтированная, но она отмахивается от этих мыслей и молча принимает его дар. Драко все еще стоит, переминается с ноги на ногу, ждет каких-то слов, которые она не собирается произносить. — Отвернись, — бесцветным тоном говорит она. Он долго смотрит ей в глаза. Так, что хочется сбежать. Но все же кивает и разворачивается спиной. Гермиона срывает с себя больничную сорочку. Мельком замечает следы ожогов на груди, что не смогли свести разведенные настойки местных целителей. И шрамы, шрамы, шрамы. Она сама не захотела бы быть с такой девушкой. Она себе противна, и грязь эта идет изнутри. Гниль, что с каждым часом расползается все дальше, заслоняя собой остальные чувства. Потому что все они — персонал госпиталя, молоденькая медсестра, даже Малфой, — все они смотрят на нее как на нечто сломанное. Нечто, что они могут попробовать починить. Одна из сестер предложила сделать для нее парик из волос умершей недавно пациентки. «Будет мило», сказала она. Но Гермиона быть милой не желает и не желает, чтобы ее чинили. Ничего уже не вернуть. Ничего не будет прежним. Она натягивает капюшон на голову, зашнуровывает ботинок. Глубоко вдыхает. Еще пара минут, и ей на голову посыплются расспросы, вздохи и соболезнования. Она думала, что готова к этому, а на деле хочет накрыть голову старым пледом, что принес ей Мартин, и не выходить из этой комнаты никогда. Потому что сейчас — именно сейчас — его слова начинают по-настоящему обретать силу. Сказанные тысячекратно, они все врезаются в барабанные перепонки, настойчиво втолковывая ей о том, насколько она ничтожна. — Я готова, — говорит Гермиона, крепче прежнего сжимая кулон. И когда Драко берет ее за руку, ей всерьез кажется — что-то еще можно изменить. Но чувство это такое мимолетное, что она старается не обращать на него внимания вовсе.

***

Пустой желудок скручивается и протестует от жесткого перемещения. Его магия все такая же резкая и холодная, как она помнит. У Гермионы подкашиваются ноги, но Малфой вовремя ловит ее, хватая за локти. — Ты в порядке? — спрашивает он. Гермиона открывает рот, чтобы ответить. Ждет, что вот-вот ее перебьет с десяток голосов, накинутся с вопросами ее друзья, авроры, которых она видела не больше пары раз за жизнь, и просто любопытствующие. Но тишина все длится, и она оглядывается по сторонам. Они не в конспиративном доме, они в номере мотеля. Номер этот до боли напоминает прошлый, самый последний. С тем лишь отличием, что стены здесь девственно чистые — ни одна ревнивая подружка не устраивала в этой комнате скандалов своему парню, метая в стену пудинг. Гермиона хмурится. — Я подумал… — неуверенно произносит Малфой. — Подумал, что ты захочешь немного прийти в себя, перед тем как вернуться к остальным. Подумал, ты захочешь побыть одна. Она с тоской наблюдает, как розовеют его скулы. Гниль внутри отвоевывает себе все больше пространства. Гермиона упрямо задирает нос. — Но я же не одна, — указывает она на очевидный факт. Драко вглядывается в ее лицо, ищет ответ на вопрос, который еще не задан. Он молчит мучительно долго, а после: — Конечно, — отвечает он ровным тоном. — Я пока спущусь к администратору. Ты можешь принять душ, если хочешь. Полотенца и халат висят в ванной, — кивает он в сторону единственной двери, будто Грейнджер может ее не заметить. Он осторожно протягивает руку, но Гермиона отшатывается — в кулаке зажата цепочка. Длинные пальцы замирают в воздухе. — Ты… Ты можешь оставить это здесь. Никто не возьмет. Она разжимает кулак, чтобы не выглядеть действительно сумасшедшей. Тонкая цепочка шуршит по исцарапанной полироли комода. Ванная в этом номере небольшая, но светлая. Слишком много света. Она выкручивает на полную оба крана и садится на край раковины спиной к зеркалу. Ждет, когда оно начнет потеть. Когда в нем с трудом можно будет рассмотреть даже размытый силуэт. Клубы пара поднимаются к потолку, оставляя за собой крошечные капли конденсата на изумрудной плитке. Она опускает лицо в ладони. Так проходит около получаса. Толстый металл ванны обжигает стопы. От кипятка ее кожа делается красной, начинает гореть, но Гермиона с остервенением натирает каждый дюйм своего тела, как будто этот ритуал сможет избавить от той грязи, что скопилась внутри. Мокрые ноги утопают в пушистом ковре. Она медлит еще несколько минут, то и дело бросая взгляды на латунную ручку. За дверью слышится копошение. Это значит, он уже вернулся. Она разглаживает халат, снова и снова проводит рукой по непривычно коротким волосам, ругая себя на все лады, а после повторяет круг заново. Но прятаться бесконечно долго невозможно — она это понимает. И все же прислоняется лбом к нагретому деревянному полотну, пытаясь заглушить крик, что рвется изнутри. Драко жестокий человек, но не бессердечный. Все это он делает из чувства вины. Знает: не затей он ссору в тот вечер — и ничего бы этого не произошло. Какая-то ее часть — злая, темная часть — эгоистично хочет напомнить ему об этом. Бросить этот факт Драко в лицо. Наблюдать, как он станет юлить и выкручиваться. Но даже в мыслях это не приносит Гермионе должного удовлетворения. Она ведь любит его. Любит так сильно, что готова отпустить. Ручка легко проворачивается под ее прикосновением. Драко тут же поднимается с кровати. Она замечает на небольшом столике сервированный на одного обед и невольно ухмыляется этой иронии. — Я не был уверен, что именно ты захочешь, — немного защищаясь, говорит он. — Решил, суп должен подойти. Рот наполняется слюной в считанные мгновения. Она даже не хочет ерничать, не хочет вспоминать их последний ужин. В три больших шага она оказывается у стола, садится и запускает руку в горячий бульон, который пахнет божественно. Отправляет в рот кусочек курицы и застывает, так и не прожевав. В комнате делается так тихо, что слышен ход часов в соседнем номере. Гермиона выпрямляется, вытирает рот и руку накрахмаленной салфеткой, взгляд упирается в пол. Она считает. Зазубрины, мелкие сколы, загадочный узор древесины. Она боится оторваться и увидеть в его глазах отвращение наполовину с жалостью. Она этого не вынесет. — Я не голодна, — врет Гермиона. И добавляет: — Я хочу уйти. Молчание между ними делается тягучим, наполняется недосказанностью и прошлыми обидами. Всем тем, что они могли иметь. Всем тем, чем они так и не стали. Прокол с тарелкой супа больно бьет по самолюбию. — Гермиона, — пробует Малфой. Почему-то от звука собственного имени делается так больно, что Гермиона вскакивает с места и начинает тараторить, словно заведенная: — Я хочу уйти. Мне надо уйти. Бессилие ощущается хуже всего — без своей палочки ей не попасть ни в один из конспиративных домов, не связаться с командованием без монеты. Она чувствует, что задыхается. По коридору эхом проносится венский вальс. — Выпусти меня отсюда! — Эй, — Малфой оказывается рядом, как только она начинает кричать. — Посмотри на меня. Грейнджер, все в порядке. Это я. Просто я. Все в порядке. Просто? Нет, это вовсе не просто. Гермиона бьется в его руках, словно рыба, выброшенная на берег. — Не смей! — истошно орет она. — Не прикасайся ко мне! Не… — Гермиона, — вновь просит он. — Посмотри на меня. Его руки тугими плетьми обвивают ее тело, не дают нормально дышать. — Нет! — не унимается она. — Ты не нужен мне! Ты не нужен мне! Тымнененужен! Ее голос ломается. Руки Малфоя безвольно повисают вдоль туловища, а Гермионе становится нестерпимо холодно. — Ты мне не нужен, — тихо повторяет она. — Мне не нужна твоя забота. Мне не нужна твоя опека. В том, что случилось, виновата только я, — бормочет она. — Ты ничего мне не должен. Ничего. — Я люблю тебя. — Уходи. Она не поднимает головы. Видит лишь, как его руки сжимаются в кулаки все сильнее с каждым сказанным ей словом. Драко молчит мучительно долго. За это время она успевает пережить свое горе десятки раз. И все же малодушно надеется, что он останется. Что он пожалеет то, во что Гермиона превратилась теперь. Что из чувства долга и стыда он станет утешать ее и обнимать за плечи, приговаривая, как сильно он сожалеет.

Elastic heart — Sia

— Настолько не хочешь меня видеть? — переспрашивает Драко. — Ладно. Хорошо. Он делает два шага назад. Капитулирует в сторону выхода. Спасается бегством. Гермиона закрывает глаза и зажимает уши руками, чтобы не слышать скрипа дверной ручки. Так будет правильно, убеждает она себя. Так нужно. — Но есть одна проблема, — говорит он. Гермиона поднимает глаза. — Ты врешь. — Не надо, — качает головой она. — Просто… Просто уходи. — Ты врешь, — повторяет он, в голосе слышится злость. — Мне. Себе. Всем вокруг. Тумблер ее скорби переключается на ярость поразительно быстро. — Не тебе говорить мне о вранье, Малфой, — шипит она, словно загнанная в угол дикая кошка. — Ты… Да кем ты себя возомнил? — Ты говорила тогда… Все повторяла и повторяла: «Скажи, что ты мой»! — Я не… У тебя хватает наглости… — ее голос срывается на крик. — Ты понятия не имеешь… — И я сказал. А теперь вот так просто берешь свои слова назад, потому что… — Ты не имеешь никакого права… Ты… — Я знаю, что натворил, Грейнджер. Я не… Если бы можно было изменить… Они все продолжают: осуждают, требуют, ругаются. — Ты забыл, почему я вообще ушла в ту ночь?! Забыл, что наговорил… — Не бросай меня! Последние фразы они произносят одновременно. После оглушительных криков комната погружается в мертвую тишину. Его лицо делается пепельно-белым, и она бы рада забрать свои слова назад, да только не выйдет. Неожиданное признание выбивает из нее весь дух. Мысль о том, чтобы поверить в это, слишком соблазнительна. Ты не человек, шепчет Мартин в ее голове. Гермионе кажется, она физически чувствует, как последние эмоции покидают ее тело. Как она сдувается под натиском сказанного, словно воздушный шар. Сил практически не остается, и она оседает обратно на стул, подводя этим самым негласную черту под своим монологом. Ты ничтожество, говорит Мартин. — Хватит, — она утирает нос, размазывает по лицу унизительные слезы. — Ты ничего не должен мне, — повторяет Гермиона. — Я не хочу, чтобы со мной были из жалости. Я не хочу, чтобы меня целовали из жалости. Я не хочу, чтобы меня трахали из жалости, — грубит она. Драко кивает сам себе. Она закрывает лицо рукой. Головная боль разрывает ее череп маленькими хрустальными молоточками. — Ты права. Во всем права, — с шаркающим звуком отодвигается соседний стул. — Но это не новость. Ты ведь такая умница. — Гермиона наблюдает за ним сквозь разведенные пальцы, он ухмыляется. — Я не имею права обвинять тебя ни в чем, не имею права спрашивать, не имею права даже вслух произнести, что… что я чувствовал в то утро, когда ты пропала, потому что… — Драко говорит быстро, и дыхание сбивается от натиска сказанных слов. — Я не знаю, что должен сказать тебе, Грейнджер. Как… Это ведь слова. Просто, блять, слова, понимаешь? Ими ничего не исправить, никого не спасти. Драко долго смотрит на нее. Только сейчас она замечает, что он тоже плачет. Время, что они провели вместе, подходит к концу, истончается, утекает сквозь пальцы. Потому что ничего не построить на одном лишь чувстве вины. Никого не удержать. Хочется спрятаться, сбежать, зарыть голову в песок. Ты никто, кричит Мартин. Драко откидывается на спинку стула. Гниль внутри поднимает свою уродливую голову, ласково шепчет ей, что он сдается, вот-вот сдастся, что он почти на грани. — Я отпускаю тебя, — тихо говорит Гермиона. — Ты ничего мне должен. Слезы на его лице плохо сочетаются со злым смехом, что звучит после этой фразы. — Это охренительно благородно с твоей стороны, Грейнджер, — язвит он. — Правда, я тронут, — издевательски прикладывает руку к сердцу Драко. — Я не… — запинается он. — Я понятия не имею, что тебе пришлось пережить там, и сомневаюсь, что когда-то ты мне расскажешь об этом. Я… Я знаю, насколько сильно виноват перед тобой и что иногда говорю и делаю вещи… Я проебываюсь так часто. Так часто, Грейнджер. И мне… Мне кажется, все хорошее, что когда-либо было в моей жизни… Я просто… Я беру и сжимаю это так сильно, что оно ломается, становится мусором, чем-то… — задыхается он. — Я не умею как ты, Гермиона. Я не такой. Я… Я порчу все, к чему прикасаюсь, — он качает головой, а Гермиона наблюдает, как капли стекают по его милым скулам, огибают подбородок, звонко отскакивают от старой столешницы. — Но ты и так это знала. И это все сейчас неважно, потому что я никуда не уйду. Она упрямо качает головой. — Можешь кричать, можешь злиться. Можешь игнорировать меня. Я все равно не уйду, — повторяет он. — Мне больше некуда идти. Она делает вид, что спит следующие несколько часов. Накрывшись толстым одеялом с головой, погрузившись в застиранные отельные простыни. Все это время он сидит на краешке кровати, не произнося ни слова. — Прости меня, — тихо говорит Драко, когда думает, что она уснула. И он остается.

***

Джейн умерла. Скончалась в палате через несколько часов после нападения, так и не придя в себя. Она знает об этом, потому что так говорит Гарри. — Гермиона! — кричит он, когда она пересекает порог их нового дома в Локерби. — Гермиона, я… Он застывает на полуслове, когда с ее головы падает капюшон. Она предпочитает не замечать тени сожаления на его лице и сама притягивает друга ближе. — Привет, — ровным тоном произносит она. Пытается выдавить улыбку. За его спиной стоят Блейз и Панси, такие же шокированные и молчаливые. — Как я рад, я… — бормочет невпопад он. — Ты в порядке? Ей хочется кричать. — Конечно, я в порядке, — отвечает Гермиона. — Отличная стрижка, Грейнджер, — говорит Панси. — Нужно только… — Блейз наступает ей на ногу. Панси шипит и отпихивает его. — Нужно только подровнять немного. Впрочем, ничего серьезного, — отмахивается она. — Ничего, с чем я бы не справилась. И ее обнимают три пары знакомых рук. Гомон стоит в гостиной следующие несколько часов. Все они — Блейз, Гарри, Панси, даже Драко — судачат о какой-то ерунде, рассказывают последние новости и сплетни. Говорят слишком много и часто, лишь бы не начала говорить она. Гермиона благодарна. Попытка не замечать слона в комнате становится вымученной довольно быстро. — Здесь есть свободные спальни? — спрашивает Гермиона. — Я бы… Я немного устала, правда. Бутылка пива одиноко стоит на столе — открытая, но едва начатая. Панси и Гарри одновременно поднимаются со своих мест. Гарри садится обратно, как только получает многозначительный взгляд Паркинсон. — Ну что? — потирает руки Панси. — Снова соседки? Гермиона следует за ней вдоль длинных галерей коридора. Этот дом походит на старое поместье. Что-то подобное она видела в Малфой-мэноре. Непохоже, чтобы с комнатами здесь был дефицит. — Непохоже, чтобы с комнатами здесь был дефицит, — озвучивает свои мысли Гермиона. Панси запинается на половине шага, встряхивает волосами. — Совсем скоро сюда новую группу авроров пришлют, — легкомысленно говорит она. — Не хочу, чтобы ко мне подселили какую-нибудь болтливую идиотку. Даже лишившись лисы на какое-то время, Гермиона за милю чует фальшь. Они просто не хотят оставлять ее одну, вот и все. — Шикарно! Скажи? — хлопает в ладоши Панси, открывая дверь с замысловатой ручкой в виде головы какой-то диковинной птицы. Комната большая, со старинной мебелью из резного дерева. Кровать посередине вычурная и громоздкая. — Иди сюда, — хватает она за руку Гермиону. Вот так, без лишних предисловий и подготовки, Панси Паркинсон тянет ее к самому ненавистному для нее теперь месту. К самому страшному месту в этой комнате — огромному трюмо над туалетным столиком. — Не надо, — сопротивляется Гермиона. — Я все тебе сейчас покажу! — не унимается Панси. — Я не… Не думаю, что… — Должно получиться очень даже здорово, потому что… — Хватит! — вскрикивает Гермиона. Пальцы их расцепляются. Панси замирает, стоит посреди спальни с видом до невозможности потерянным. И если бы Гермиона не знала ее лучше, то сказала бы, что и с виноватым. Гермиона обнимает себя руками. Ветхий дом сотрясается от сквозняков, превращает звон сточных труб в мелодию. — Извини, — говорит Гермиона. — Нет, — качает головой Панси. — Это ты меня прости. Я… Иногда я тороплю события. Они стоят на разных концах комнаты, впитывая это молчаливое перемирие. Каждый думает о своем. — Знаешь, — начинает Панси, — тебе ведь не обязательно садиться за этот уродливый туалетный столик. Мы можем убрать его совсем, он мне тоже не очень-то нравится. Но я… Я могу слегка подровнять твои волосы, — она изображает пальцами движение ножниц. — Немного здесь, немного там и вуаля — у тебя самая модная в этой дыре стрижка, — она закусывает губу и добавляет: — После моей, конечно. Гермиона и забыла, каково это — общаться с Панси Паркинсон. Против воли она начинает улыбаться, давит в себе первые смешки, но щеки начинают болеть. И вот уже они обе смеются над нелепостью ситуации. — Ладно, — говорит Гермиона. — Хорошо. В конце концов, хуже уже не будет. Панси закатывает глаза и все же пододвигает мягкий табурет на середину комнаты. Краем глаза Гермиона видит, как та накидывает на широкое зеркало длинную белую простынь. Она работает в тишине. Слышен только скрип стареньких ножниц над Гермиониным ухом. — Завтра здесь будет Грюм, — говорит Панси после долгой паузы. — Он хочет, чтобы ты в подробностях рассказала ему обо всем случившемся. Ублюдок любит такие рассказы. Ее пальцы с силой сжимают шею Грейнджер. Гермиона понимает — Панси делает это не специально. — С тобой тоже так было? — спрашивает она. С ее плеч осыпаются короткие волоски — совсем крошечные, но и их хватает, чтобы напомнить Гермионе о том, как Охотник прядь за прядью срезал длинные каштановые кудряшки. — Да, — Панси встает перед ней, наклоняется, чтобы оценить работу, и морщит лоб. То ли от нежелательных воспоминаний, то ли от того, что Гермионина прическа теперь выглядит печальнее прежнего. — Он допрашивал меня несколько часов подряд в тот день, когда я вернулась. Не выпустил, пока со мной не случилась настоящая истерика, — она безо всяких сожалений орудует ножницами прямо у лица, у Гермионы потеют руки. — Но с тобой такого не будет, не переживай. Драко этого не допустит. Гермиона прыскает, не сдержавшись, а черты лица Панси в мгновение ожесточаются. — Что смешного я сказала? — спрашивает она. — Драко делает это только из чувства вины. Мне не нужна его защита. — Конечно же, не нужна, — огрызается Панси. — Ты ведь Гермиону-убью-любого-Грейнджер. Храбрая и тупоголовая, как и все гриффиндорцы. Я знаю это, спасибо, — она кидает ножницы на кушетку и упирает руки в бедра. — Но не смей говорить мне, что Драко плевать. Ты понятия не имеешь, что с ним было, когда… — А ты понятия не имеешь, что было со мной, — холодно обрывает ее Гермиона. Резко поднимается с места. — Не смей говорить мне, как поступать. Я разберусь со своей жизнью сама. Они прожигают друг друга взглядом. И когда Гермиона уже собирается отправиться дальше по коридору в поисках новой комнаты, Панси стягивает через голову свой джемпер. Она стоит, обнаженная по пояс. Грудь и ребра покрывают извилистые толстые шрамы. Гермиона стыдливо отводит глаза. — Прикройся, — просит она. — Посмотри на меня, — требует Панси. — Посмотри, — повторяет, когда Гермиона никак не реагирует. Грейнджер поворачивается, окидывает взглядом хрупкую фигуру Панси, которая едва ли не соперничает с ее собственной худобой. — Прости, — говорит Грейнджер искренне. — Я не хотела мериться шрамами. Я… Я просто не думаю, что это хорошая идея. Я и Малфой… Притворяться, делать вид, что так и нужно. Он винит себя в случившемся, я знаю. Я не собираюсь привязывать его этим чувством вины. Я… Я ведь его… — Когда ты пропала… — перебивает Панси. — В тот день он пришел только под утро. Весь взвинченный и… — она поднимает руки, как только Гермиона открывает рот. — Я знаю-знаю, Драко вовсе не подарок. Но, Грейнджер, он поднял на уши всех авроров. Он… Я не видела его таким никогда. Прошло пять дней. Пять дней, как мы искали тебя, спали по очереди, а он… Он ни разу за все это время не сомкнул глаз. Когда мы были в одном из заброшенных зданий, он споткнулся, упал и уснул. Уснул там же, понимаешь? Вот так сильно он хотел вернуть тебя. А мы сидели там несколько часов и молчали. Просто молчали и ждали, пока он отдохнет хоть немного, чтобы этот засранец проснулся и стал отчитывать нас за то, что мы потеряли слишком много времени. Панси продолжает говорить, пока глаза у Гермионы делаются большими и круглыми. Это ложь, шепчет Мартин. Ты никому не нужна. Ты ничтожество. — Из жалости на подобное не пойдешь. Такое не сыграть нарочно, не изобразить. Он до ужаса настырный и, скорее всего, никогда тебе об этом не скажет, но ты нужна ему. Нужна так же сильно, как он нужен тебе. Так не будьте идиотами. — Все не так просто, — тихо отвечает Гермиона. Панси фыркает: — У вас когда-то было иначе? Гермиона заламывает пальцы. Ей кажется, Панси пытается залезть ей в нутро. Она задает вопросы и говорит вещи, которые приличные люди стараются не озвучивать. Она настаивает на своем, не замолкает ни на минуту, а Гермиона чувствует: еще чуть-чуть и она сломается. Она хочет рассказать кому-то о том, что чувствует. Хочет поделиться этими своими чувствами, как будто сказанные вслух они уменьшатся в объемах, перестанут заслонять собой все прочее, станут глупостью. Вот только вряд ли ее кто-то поймет. Она сама перестала себя понимать. Ты грязное животное. — Может, я была нужна ему тогда, до всего произошедшего, — начинает Гермиона. — Может, он и вправду так думает. Но я… — ей бы остановиться, но в комнате они только вдвоем, напротив стоит полуобнаженная Панси Паркинсон, предъявляя ей собственные увечья, а она так боится. Так сильно боится. — От меня ничего не осталось, Панси, посмотри на меня! Я не могу спать. Я не могу… Я просто… Когда я закрываю глаза, то снова вижу его лицо. Я слышу этот чертов вальс, я чувствую… Чувствую запах подвала и много острых камушков, которые врезаются мне в лопатки. И я… Я все еще думаю, что меня не спасли, понимаешь? Что, если этот дом и все это… — разводит руками она. — Что, если всего этого на самом деле нет? И из-за бессонницы все это кажется копией, снятой с копии, снятой с еще более плохой копии. Я слышу его голос. Я так часто слышу его голос, — всхлипывает Гермиона. — И, кажется, я схожу с ума. Она оседает на пол, закрывает голову руками и начинает раскачиваться из стороны в сторону. — Ты думаешь, я схожу с ума? — тихо спрашивает Гермиона. Тонкие руки опускаются на ее плечи. Панси садится рядом, по-турецки складывает ноги. — Нет, — говорит она с грустной улыбкой в голосе. — Ты не сходишь с ума, Грейнджер. Это похоже на зачарованный круг, я знаю. Ты все бежишь, бежишь и бежишь, но никак не можешь выбраться. Все, что они говорили тебе, разъедает изнутри, залезает так глубоко под кожу, и ты… ты чувствуешь себя грязной, никому не нужной. Ты чувствуешь — в том, что случилось, только твоя вина. Но это не так, слышишь? Это все херня. Панси берет ее за руку. — Ты — Гермиона, твою мать, Грейнджер! — жизнеутверждающе заявляет Паркинсон, подбрасывая кулак вверх. Гермиона всхлипывает и икает одновременно, утирает лицо рукавом толстовки. — И ублюдок, что сделал это с тобой, уже гниет в земле. Ты не позволишь ему сломать тебя. Я не позволю. Они сидят на полу — Гермиона вся опухшая, а Панси наполовину обнаженная — и держатся за руки. Такими их застает Гарри, когда тихонько открывает дверь. — Извините, я… — пятится он назад. — Черт! — слышится громкий треск из темного коридора. Панси и Гермиона хватаются за животы. Она не помнит, когда смеялась так громко и искренне в последний раз.

***

Гермиона не спит. Несмотря на разговоры. Несмотря на усталость. Несмотря на то, что она уже в безопасности. Уснуть ей все равно не удается. За окном идет снег. Кружит крупными хлопьями и оседает под светом одного-единственного фонаря. Ей отчего-то тревожно. Беспокойные пальцы то и дело сжимают кулон Поли под слоями одежды. Снизу доносится шум. — Я ждала тебя, — говорит она, как только слышит скрип несмазанных петель. Все еще наблюдает за снегопадом. Она чувствует другого оборотня через стены, перекрытия, этажи, даже если ее собственная лиса все еще спит. — Еще одна дыра, — цокает Хоши, закрывая дверь. Гермиона оборачивается. — И снова здравствуй, Гермиона Грейнджер. Хоши называет ее по имени и фамилии и никак иначе. После всего, что случилось, она не смотрит на Гермиону с сочувствием — Хоши ее вовсе не жаль. За это Грейнджер бесконечно ей благодарна. — Как ты узнала о Мартине? Как поняла, где я нахожусь? — у Гермионы тысячи вопросов на языке. Она не ждет от Хоши ответа ни на один из них и все же надеется, что заслужила хотя бы часть правды. — Найти тебя было несложно, — говорит Хоши. — На самом деле, это было очевидно. Даже обидно, что я не поняла сразу. Хоши не извиняется, ни в коем случае. Но даже этой ее фразы достаточно, чтобы понять, что она сожалеет. — Почему Беркшир? — спрашивает Гермиона. Гарри рассказал ей о том, что Охотник увез ее за несколько сот миль от дома. Он рассказал, что они искали ее и днем, и ночью, а Мартин все это время лгал. — Ваша колония в Дартмурском лесу, а Беркшир находится… — она запинается, поднимает взгляд. Воспоминания об их первом и единственном разговоре обрывками всплывают в голове. — Ты мне не нравишься, — прямо заявляет Хоши. — Хочу, чтоб ты знала. Ты слабая и чересчур мягкосердечная. Тебе не место среди лис, — выплевывает Хоши. — Так и знай, тебе не место среди нас. — И все же, — холодно отвечает Гермиона, — ты спасла меня. Зачем? Хоши проходит мимо, тонкий длинный шлейф расшитого кимоно тянется за ней, словно вода течет. Она садится за туалетный столик, рывком стягивает пыльную простыню с огромного трюмо. — Не люблю оставаться в долгу, — говорит она задумчиво, всматриваясь в свое отражение. — Да и ты еще успеешь умереть, будь уверена. В тот день, когда ты появилась в нашей колонии, я рассказала тебе не все. Я думала, история моей несчастной любви давно в прошлом, — язвит она. Она открывает скрипучий ящик, достает флакон старинных духов, на дне которого едва ли наберется хоть капля, и шумно втягивает аромат. — Женой Николаса стала австрийка с грубым именем Клара и такими же жесткими, как звук ее имени, невыразительными чертами лица, — начинает Хоши свой рассказ. — Она была балериной. Никудышной балериной, надо сказать. С длинными костлявыми конечностями. С черными неряшливыми волосами. С прозрачными глазами. Они поселились в деревне недалеко от Беркшира. Огромное поместье, которое подарил им ее отец в день свадьбы. Такая же безвкусная дешевка, как и она сама, — приподнимает в отвращении верхнюю губу Хоши. — То поместье давно снесли. Никто не хотел покупать его после ужаса, что там произошел, — ухмыляется сама себе Хоши. — До чего же магглы суеверные, с ума можно сойти. Сейчас на месте этой деревни стоят серые громады заброшенных складов, разорившиеся фабрики и целые мили катакомб под землей, ходов, подвалов и узких камер без света, воздуха и воды. Гермиона вздрагивает. Она не видела то место снаружи, и все же теперь она может понять, почему друзья искали ее так долго. — Я нашла тебя на самом дне колодца из пролетов, решеток и лестниц. Он хорошо тебя спрятал. Вот только Мартин не учел, что лисы никогда и ничего не забывают. И я помню тот день как сейчас. Я помню цвет ее платья и серебряный блеск запонок на рубашке Николаса. Я помню комнату, где все это случилось, — когда-то она находилась прямо над твоей камерой. Надо было лишь спускаться. Все ниже, ниже и ниже. И я делала это, пока не добралась до тебя. — Расскажи мне, — просит Гермиона, хотя думает, что уже знает ответ. — Что случилось с Кларой и Николасом? Что случилось с их домом. Острыми ногтями Хоши отбивает дробь по туалетному столику. Она начинает говорить: — Шел февраль тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года. Они только вернулись из Вены. Я стояла под окнами и смотрела. Я приходила туда часто, почти каждую ночь с тех пор, как он бросил меня. Я смотрела и ждала. Я все пыталась отыскать какой-то изъян, я хотела сорвать с нее эту обертку из нелепых кружев и перьев, я пыталась понять… Я просто хотела понять, почему он выбрал ее, а не меня, — Хоши усмехается и прячет взгляд. — Они были молоды и влюблены. Они выглядели до омерзения счастливыми, пока Николас невпопад насвистывал мелодию проклятого вальса, с премьеры которого они вернулись, а она танцевала. А потом он сказал: «Никогда и никого в жизни я не любил так сильно, как тебя», — на лице Хоши расцветает широкая, холодная улыбка. Она делает вид, что ей плевать, но тем лишь больше выдает собственную слабость. — В ту ночь я поняла, что сойду с ума, если не прекращу это. Я не могла его отпустить и не отпустила бы никогда, ведь Николас был моей парой. Я просто хотела поговорить, — качает головой Хоши. — Какой же наивной дурочкой я тогда была. — Он знал, что ты приходила так часто? — осторожно спрашивает Гермиона. — Конечно, он знал, — отвечает Хоши. — И это тешило его самолюбие. Он был доволен. Его все устраивало, пока я не приближалась к его дому, к его семье. Разговор со мной не входил в его планы. Николас разговаривать не желал. Он напугался. Он побледнел. Он стал гнать меня прочь, будто я дворняга, будто он имел хоть какое-то право, — повышает голос Хоши. — Я думаю, Гермиона Грейнджер, ты догадываешься, что было дальше, — замолкает ненадолго она. — Сначала я убила ее. Убила на его глазах. А потом я убила его самого. Не нужно так смотреть на меня, — отрезает Хоши. — Жить со мной или умереть с ней. Он сделал свой выбор. Она долго молчит, изучает свое отражение. Хоши не хочет жалеть и все равно жалеет. Потому что в глубине души она знает, что поступила неправильно. Поступила ужасно. — Ее бледно-голубое платье, ее волосы, ее кожа — все было окрашено в алый. Все было кончено. Напротив нее, застывший от ужаса, лежал мой Николас. И только потом я заметила его. Из соседней комнаты на меня смотрели чужие глаза — глаза женщины, которую я только что убила. В колыбели тихо сидел маленький мальчик по имени Мартин. Он глядел очень серьезно, разглядывал свою мать с ее изуродованным лицом, отца, чьи руки и ноги были вывернуты, словно у изломанной куклы. А потом он внимательно посмотрел на меня и начал рыдать. Он все плакал и кричал, кричал так громко. Он… Я подошла к кроватке и обняла его голову обеими руками, чтобы он наконец заткнулся. Я хотела показать ему самую лучшую грезу. Я хотела, чтобы он уснул. Он погрузился бы в сон, чтобы никогда больше не открыть глаза. Ведь я не чудовище, — говорит она так, будто уговаривает саму себя. — Я показала ему прекрасный мир. Я сотворила мир, полный красок, полный сказочных лесов и чудных животных. Ему понравилось, — с задумчивой улыбкой произносит Хоши. — Он улыбался. И он смотрел на меня этими чужими глазами, совершенно не похожий на моего возлюбленного. Цеплялся за мои руки своими крошечными пальцами. И я… — впервые ее голос срывается. — Я почти убила его. Почти. Я струсила. Вместо того, чтобы закончить начатое, я попросту сбежала. Оставила его там совсем одного смотреть, как разлагаются и гниют трупы его матери и отца, и медленно умирать. Я выбрала для него ужасную судьбу, Гермиона Грейнджер. Я приложила много сил к тому, чтобы он стал таким. Снег давно кончился, а на ясном небе показалась полная луна. Она ложится своим светом на острые скулы Хоши, подсвечивает ее мерцающие в темноте глаза. Делает из жестокого оборотня слабую женщину, которая совершила в своей жизни множество ошибок, пытаясь вернуть утраченную любовь. — Больше ста лет прошло, — говорит Гермиона. — Как так вышло, что он… Что он был жив все это время? — Ты ведь наверняка знаешь, что можешь лечить, — склоняет голову вбок Хоши. — Огромные раны затягиваются от одного твоего прикосновения. Только представь, что могут настоящие лисы, — она делает акцент на слове «настоящие», и Гермиона невольно закатывает глаза. — Мои намерения не были серьезными, а с духами нельзя шутить. Если я собиралась убить его, надо было хотеть этого всем сердцем, надо было возненавидеть этого ребенка так же сильно, как я ненавидела его мать, — Хоши отворачивается, подставляет лицо под лунный свет, закрывает глаза. — Я ошиблась. И моя ошибка стоила жизни многим сестрам Ордена. Духи решили сыграть со мной злую шутку. Проучить за то, что я так легкомысленно обошлась с их силой, — в ее речи Гермиона узнает слова Наны. Вся их философия о потусторонних силах складно ложится на историю жизни Хоши. — Духи даровали Мартину неестественно долгую жизнь и возможность общаться с лисами: заговаривать их, убеждать, манипулировать. Не со всеми лисами, — опускает взгляд Хоши. — Только с самыми молодыми из них. Такой была и я, когда пришла в его дом, чтобы убить всю его семью. — Он убивал и раньше? — Гермиона уверена, Хоши не стала бы так горевать из-за отряда Ордена Феникса. Ни с одной из этих женщин ее ничего не связывало, и все же на ее точеном лице отпечатался груз вины. — Он начал убивать, едва ему исполнилось семнадцать. Ездил по всему миру, отыскивал колонии, караулил неопытных лис, втирался к ним в доверие, а потом, — она ударяет кулаком по столу так громко, что Гермиона дергается, — всаживал нож им в самое сердце. Он делал это, потому что никак не мог добраться до меня. Ему было не справиться с опытным оборотнем, — Хоши разворачивается к ней лицом. Смотрит с вызовом, будто уже готова к тому, что Гермиона станет осуждать. Но Гермиона молчит. — Он жил в Австрии последние сорок лет, поэтому вы ничего не смогли узнать о нем. Я и думать об этом забыла. Он вернулся, как только собрали ваш отряд, предложил свою помощь господину Канцлеру, тогда же вновь стал убивать. Если ты думаешь… — запинается она. — Я искала его, но малыш Мартин умел хорошо прятаться. Как змея в ущелье. Однажды я почти добралась до него, но он исчез раньше, оставив тело одной из девушек прямо у вашего порога. — Джина? — хмурит лоб Гермиона. — Я… Я ведь видела тебя. Три черных хвоста. Я думала, мне показалось. — В этот раз я успела, и ты осталась жить, — Хоши поднимается со стула, подходит к Гермионе близко-близко. — У тебя хорошие друзья, Гермиона Грейнджер. Где бы я ни была, они появлялись после, шли за мной следом. Они искали тебя. Он тебя искал. Гермиона не знает, что еще сказать. Слова Хоши складываются в предложения, тонкой иглой вшивая недостающие нити повествования в историю жизни человека по имени Мартин. — Что было, когда я ушла? — задает последний и самый значимый вопрос Гермиона. Потому что она должна быть уверена, что Мартин мертв. Она должна знать подробности. Она должна услышать это от Хоши, иначе круг не разорвать. — Я закончила то, что начала, — говорит Хоши. В голосе нет прежней язвительности, там лишь опустошение. — Ему не было больно. Он не страдал. Мартин просто уснул. И он видел самый прекрасный сон. Хоши проходит мимо, тонкая ткань кимоно задевает ее, холодит Гермионины руки. — Хоши, — зовет она тихо, не оборачиваясь. — Я не считаю тебя чудовищем. И Хоши скрывается в темноте коридора. На первом этаже стихают голоса, когда лиса спускается вниз. Слышится восторженный вздох Блейза, и Гермиона невольно улыбается — должно быть, Хоши очаровала его одним из своих эффектных превращений. Она тихонько прокрадывается к лестнице и садится на верхнюю ступеньку, обнимая колени. — Как думаешь, — спрашивает Забини. — Ей нравятся парни помоложе? — Ей же лет двести, Блейз, — отвечает Драко. — Даже Грюм для нее «парень помоложе». Гермиона улыбается. В эту ночь она впервые за долгое время засыпает.