Последний рубеж

Драко так обессилен, что у него уже не получается возражать или сопротивляться, ему так больно, что он и слова не может выдавить. Тяжелые сапоги снова и снова врезаются в его лицо, живот, пах, и так по кругу. — Позови мамочку, — говорит Грэхем. — Где же она? Почему не бежит тебя спасать? — Монтегю гротескно выпучивает глаза и изображает визгливые стоны его матери перед самой смертью, хотя ничего такого не было. — Скольким членам Ордена ты отсосал, чтобы прикрыть собственную задницу? По щекам катятся горячие слезы обиды и унижения. У Драко хватает здравого смысла понять, что живым ему отсюда уже не выбраться, но доля оптимизма позволяет надеяться, что они закончат с ним быстро. — Иди на хуй, — слабо выдавливает он и отстраненно наблюдает, как капли крови с его лица понемногу окрашивают грязную рыхлую землю под ногами. Монтегю предсказуем, как и всегда, поэтому Драко получает щедрый размашистый удар в лицо сапогом. — И не надейся, — говорит Грэхем, пока Драко повисает в руках двух идиотов, чьих лиц он так и не смог рассмотреть. — Канцлер будет очень рад, когда я доставлю тебя к нему. Да мне выпишут ебаную премию, верно? — ухмыляется он. — Но сначала, — Монтегю встает на одно колено и поднимает рукой в перчатке его лицо. Смрадное дыхание бывшего сокурсника ударяет в нос, Драко пытается отодвинуться, но Грэхем до хруста сжимает его челюсть своими пальцами. — Сначала проведаешь старого друга. Что-то в его тоне или, быть может, больной, даже маниакальный блеск в глазах заставляет Драко вздрогнуть всем телом. Он слишком слаб, чтобы думать о том, замечает ли это Грэхем. А тот, конечно же, это видит, отчего еще больше обнажает свои кривые зубы. — Сивый, помнишь такого? — практически шепчет ему на ухо Монтегю. — Ну само собой, ты помнишь. А еще ты наверняка помнишь, что он любит делать с такими сладкими мальчиками, как ты. Драко хрипит и пытается вырваться под смех и издевательства бывших однокурсников, пока Грейнджер лежит в кустах и не подает признаков жизни. ПСы вырубили ее сразу же, как только появились на поляне, но Монтегю тотчас потерял к ней интерес, как только заметил знакомое лицо. Он эгоистично хочет, чтобы Грейнджер очнулась, хотя прекрасно понимает, что лучше бы ей лежать там, ведь ей не хватит мозгов быть тихой и просто вызвать подкрепление, не потому что она глупа, а попросту настырна. Настырна так же сильно, как и бездарна в операциях. Хоть то, что они вообще оказались здесь, — ее заслуга. Если бы она не совала свой нос с таким упорством в каждую передрягу, Грюм не поручил бы ему в довесок это идиотское задание — заниматься с Грейнджер никчемной маггловской стрельбой, лишь бы она не лезла туда, куда не следует. И все же, думает Драко, один труп немного лучше, чем два. Он почти отключается, когда видит сквозь залитую кровью челку замешательство на их лицах. Его бросают на землю, а Грэхем кидается заклятиями в ту сторону, где еще недавно без чувств лежала Грейнджер. Идиотка. Какая же идиотка. Но разочарование сменяется удивлением, а после неподдельным ужасом. Он видит ее в обличье лисы второй раз. Первый — когда эта самая лиса убивает человека на его глазах. И вот тогда ему становится не по себе в ее присутствии. Ему становится действительно страшно. Он с трудом напоминает себе, что лиса его не тронет — не должна этого сделать, но воспоминание о том, с какой яростью она перегрызает глотку Монтегю, навсегда отпечатается в его голове. — Грейнджер, — хрипит он, когда лиса заканчивает со своей первой жертвой и пристально смотрит в сторону деревьев, где мгновения назад скрылись еще двое. Он сам не знает, чего просит. Скорее, это просто утверждение. Факт, потому что он думает, ему осталось недолго, а умирать в одиночестве совсем не хочется. В доме нет медикаментов, в таком состоянии его не смогут аппарировать, у Ордена и госпиталя-то нормального не осталось. Но лиса возвращается и ложится ему на грудь так, что и без того затрудненное дыхание становится невыносимым. Она тычет влажным носом в его щеку и жалобно скулит, мордой поддевает лоскуты разорванной в клочья футболки. Он хочет сказать еще что-то, но у него не выходит. Мышцы наливаются приятной тяжестью, зрение заволакивает молочный туман. Где-то вдалеке слышится песня о маленькой ночной звезде, и он проваливается в пустоту.

***

Подняться на ее чердак оказывается сложнее всего. Драко медлит и сам не понимает почему. Он очнулся около двух часов назад на опушке все того же леса, а перед ним была уже не лиса, а Грейнджер. Он встряхнул головой и удивился, как смог встать с такой легкостью. Его руки, живот, лицо — все было целым, хотя он отчетливо помнил, как хрустела переносица под чужим сапогом. Произошедшее могло показаться сном, если бы не разорванная одежда и ее большие обеспокоенные глаза. А еще он вспомнил колыбельную и решил, что окончательно сошел с ума. — Надо сообщить командованию, — тихо сказала Грейнджер, будто извиняясь за то, чему стала свидетелем. — Наверное, нам не стоит больше оставаться в этом районе. Драко молча кивнул и поднялся с места. И вот спустя три четверти часа после нотаций Люпина он стоит у подножия лестницы и не может сделать шаг. Он знает, каково это — убить в первый раз. О таком не рассказывают, такое нельзя описать словами, это поймет только тот, кто убивал тоже. А Грейнджер не просто убила — она сделала это из-за него, ради него, защищая его. Она могла бы лежать там и дальше, безучастно наблюдая за его унижением, ведь они не переносят друг друга на дух, и это всем известно. Но она не только спасла Драко, но и вылечила. Она осталась и ждала, пока его раны не затянутся, а сам он не сможет идти. Он слышал, как она заперлась в ванне сразу после ухода Люпина, как ее тошнило минут двадцать кряду. Такое бывало и с ним месяцы назад. Поэтому Драко чувствует себя обязанным, хоть в вопросах поддержки и благодарностей он полный профан. О его появлении извещают два тихих стука о дверной косяк. Грейнджер сидит на подоконнике. Она такая худая, что легко помещается там полностью. С трудом можно представить, что в этой сгорбленной маленькой фигурке уживается яростный зверь, который играючи переломил позвоночник взрослому мужчине каких-то пару часов назад. — Можно? — тихо спрашивает он, мгновенно забывая, что хотел сказать. Слова никак не идут, не желают складываться в предложения, в голове только белый шум, а в ушах все еще стоят крики Монтегю. Ему внезапно слишком сложно смотреть на нее. Не потому, что он не способен признать ошибку, Драко давно перестал быть тем маленьким надменным говнюком. Или ему только хочется так думать? Просто ему нестерпимо стыдно за то, что Грейнджер — Гермиона Грейнджер — услышала всю ту мерзость, что нес Грэхем. Вдвойне стыдно оттого, что половина его фраз больно била прямо в цель. И теперь она смотрит на него полными тревоги глазами, как будто вдруг стала человеком, которому на него не плевать. Драко хочет попросить ее перестать, но язык становится неповоротливым, а рот отказывается издавать звуки. От оскорбления можно защититься, от сострадания — никак. Поэтому он врет, что с ним все в порядке, и чувствует себя идиотом, забывшим родной язык. Он уже разворачивается к двери, но пересиливает себя и останавливается. Грейнджер говорит, что они напарники и он ничего не должен ей вовсе. Что он, Драко, сделал бы то же самое для нее, и при этих словах ее взгляд делается таким доверчивым, что ему горько за самого себя. Конечно же, он не дал бы ей умереть. Драко сделал бы все, что от него зависит, вот только по причинам бесконечно далеким от гриффиндорской храбрости и самопожертвования. Она робко улыбается ему, и Драко набирается смелости спросить, ведь иначе он будет прокручивать эти мысли в голове снова и снова, пока они не сведут его с ума. — Я слышал… — начинает он, и сам понимает, насколько, должно быть, глупо прозвучит его вопрос. — Неважно. — Ты про песню? — Грейнджер спрыгивает с подоконника, и в его ушах отдается стук собственного сердца. — Я думал, у меня галлюцинации. — Не понимаю. Ты… Ты знаешь ее? Он с силой зажмуривается, пока перед глазами не вспыхивают белые точки, напрягает шею и запрокидывает голову так, чтобы ни в коем случае не заплакать при ней, достаточно с него унижений на сегодня. — Ее всегда пела мне Нарцисса. Это был ее голос. Только спустя часы, лежа на койке в их уже новом доме, он поймет, что впервые за долгие месяцы после смерти матери он смог произнести ее имя вслух. Смог с такой легкостью, что даже не понял этого. Он не произносил его при командовании, в разговорах с друзьями, глядя в глаза отцу, даже наедине с самим собой. А с ней сказал. И это ошибка номер один — первая в череде ошибок, неразрывно связанных с нею, но это Драко поймет слишком поздно.

***

Миша трещит без умолку уже минут десять, а Драко напоминает себе, что срываться на женщин недопустимо. Она осыпает его невероятно «увлекательными» фактами из своей жизни, вроде отметки за четвертый курс по зельеварению и цвета платья на Святочном балу. Он разрывается между желанием встать и уйти и сидеть здесь, не вникая в этот бесконечный треп, просто чтобы заполнить голову другими мыслями, отвлечься хотя бы на полчаса от происшествия в лесу, которое даже спустя несколько дней не оставляет его ни на секунду. Часы на стене мерно отбивают ритм: один, два, три, считает он. — Мы с Франческой тогда здорово набрались, вот это веселье было… Семь, восемь, девять… — Знаешь, — говорит Миша, и ее голос становится ниже, когда она наклоняется почти к самому его уху, как будто хочет поделиться секретом, — я все думала о той нашей встрече, — ее длинный ноготь проводит по тыльной стороне его ладони, задевает предплечье прямо над меткой. Он изо всех сил держится, чтобы не отдернуть руку. — А ты? Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять… По правде говоря, Драко не знает, что на это ответить. Думал ли он о том разе? Не то чтобы часто и уж точно не в таком ключе, как того хотелось бы Мише. Его голова сейчас занята совсем другими вещами, но ему не нужен еще один человек в Ордене, желающий его смерти. Поэтому он открывает рот, чтобы ответить что-то расплывчатое и идиотское, вроде тех бесцветных фраз, которыми обычно пользуются парни, чтобы отвадить уж слишком настырных девчонок, но слышит тихий стук. Почему-то Драко уже знает, что это она. Даже когда дверь еще закрыта, он понимает, что это Грейнджер. И все равно оказывается не готов к увиденному. Она стоит на пороге в каком-то нелепом платье — он не может вспомнить, видел ли когда-либо ее в платьях, кроме четвертого курса, — с бездарно уложенными волосами и раскрасневшимися щеками, а за ее спиной парят два дымящихся напитка. — Привет, я… — неестественно широкая улыбка гримасой застывает на ее лице. И когда она смотрит прямо на него, Драко вдруг становится не по себе, как будто его застукали за чем-то непотребным, хоть он ничего и никогда ей не обещал. Две кружки какао проносятся мимо, едва не ударяя ее по голове, и приземляются на стол. Почему-то одна только мысль о том, что Грейнджер знает дату его рождения кажется ему до ужаса сюрреалистичной, но потом он вспоминает идиотский календарь на первом этаже, и все встает на свои места. Она мнется в проходе, то и дело перебирая складки платья, смотрит на него своими большими настороженными глазами, пока он пропускает мимо ушей большую часть слов сидящей перед ним девушки и пытается понять, какого же хрена здесь происходит. Он выпроваживает Мишу спустя две минуты сорок три секунды после того, как уходит Грейнджер. Да, он считал. Закрывает глаза и откидывается в кресле, молясь всем известным ему божествам, чтобы этот день поскорее закончился. Он не знает, что вдруг взбрело в голову Грейнджер, но уже понимает, что это — чем бы это ни было — надо пресекать на корню. — Блять, — тихо ругается он. Драко спускается с твердым намерением поставить точки над «i». Конечно, теперь он не может относиться к ней как раньше, ведь Грейнджер спасла его никчемную задницу, когда, казалось бы, все было уже кончено, и он вернет ей этот долг при первой же возможности. Но ни о какой дружбе между ними не может идти и речи — равнодушие всегда лучше, напоминает он себе, потому что надежнее. Он находит Грейнджер на кухне одну, и ее потерянный вид в этом наивном платье почему-то заставляет его запнуться и опустить глаза. Ошибка номер два. Как будто у него и без того было мало причин чувствовать себя мудаком.

***

Он пытается ухватиться за тот миг, когда его отношение к ней начинает неуловимо меняться. Это не симпатия и не влюбленность, Мерлин упаси. Просто что-то человеческое, чему он отказывается подбирать определение. Это происходит не в тот момент, когда он в очередной раз разыскивает Грейнджер по всему дому ради срочного собрания и ожидаемо находит ее в комнате наедине с Тео. Он был зол и сердит только потому, что ему вновь приходилось бегать за ней, а их общение с Ноттом здесь вовсе ни при чем, ведь она ему даже не нравится. Но вечером он сообщает Тео, чем закончится книга, которую тот с упоением читает уже второй день, и вот тогда ему становится немного легче. Это происходит не в лесу за их домом, когда он находит ее за странным занятием — Грейнджер с остервенением избивает палкой деревья, а после он позволяет себе несколько нахальных шуток, вроде тех, что раньше использовал в общении с противоположным полом — просто так, чтобы посмотреть, что будет, — и ее щеки мгновенно краснеют, а лисьи уши прижимаются к буйным кудрям. Это происходит не после очередной миссии, когда он пытается успокоить ее, не дав натворить глупостей, когда прижимает ее бедра и руки к земле, стараясь обездвижить, и наблюдает, как буквально на глазах с каждой операцией от нее остается все меньше прежней Гермионы, как она варится в чужих эмоциях, упиваясь горем десятков незнакомых ей людей. Наверное, думает он, что-то щелкает в его мозгу на том гребаном озере. Сначала он так сбит с толку ее просьбой прикоснуться к ней, что решает, будто неправильно ее понял. А потом его захлестывает волна паники и злости, когда Драко зачем-то идет искать ее и видит часть грейнджеровской одежды на берегу. Она вся дрожит от холода и кричит на него, пока Драко тянет ее, брыкающуюся, на поверхность, а он слишком напуган, чтобы разобрать смысл слов. Напуган он в основном из-за отца, которому точно не удалось бы остаться в живых, утопись Грейнджер в озере, но вместе с тем он чувствует то, что отказывается анализировать. То, что заставляет его по-настоящему ужаснуться происходящему, — он и вправду боится за нее. Вот тогда-то его, словно обухом по голове, ударяет понимание — Грейнджер человек, девушка, со своими проблемами, страхами, переживаниями, со всеми плюсами и минусами. Глупо, наверное, но раньше он думал о ней не иначе как о работе, как о задании, которое хоть и раздражает, но все же к нему надо подойти со всей ответственностью. Взгляд быстро пробегает по ней в поисках повреждений, и его щеки заливает жаркий румянец при виде ее груди, что почти не скрывает мокрая, прилипшая к телу белая майка. Он отшатывается назад от предчувствия, что прямо сейчас пересекает какую-то незримую черту, которую переходить никак нельзя, но все же поддается и успокаивает ее уже на берегу, неловко обнимая тонкие плечи. Ошибка номер семь. Да соберись ты, блять, уже.

***

Они кричат друг на друга со всей ненавистью, в лучших традициях их обычных бесед. Он срывается на нее после очередной бесполезной тренировки, не имея сил и желания выносить ее присутствие рядом с собой. Все это время Драко ходил по очень тонкому льду, понимая, что любая оплошность может разрушить его четко выстроенный план. Но то, что произошло на днях, — это не оплошность вовсе, это ебаная катастрофа, которую Грейнджер создала своими собственными руками. Он не знал, что и думать, когда Люпин сообщил ему новость: они готовят рейд в мэнор и, конечно же, эту блестящую идею подкинула его напарница. Впервые за долгие месяцы его накрывает паника. Он не может связаться с отцом — это слишком опасно. В Ордене никто, кроме командования, не знает о его договоре — это не понравилось бы слишком многим и раскололо бы и без того немногочисленное сопротивление на два лагеря. Видит Мерлин, его лагерь был бы несоизмеримо меньше лагеря противника. Драко так сильно зол, что называет Грейнджер сукой, хоть обычно такого себе не позволяет. И нет, ему не жаль, ведь своими упрямством и идиотизмом она ставит под угрозу все то, ради чего он живет и сражается последний год. Она раздражает его своим голосом, своими манерами, одним своим присутствием. Ее общество, кажется, будит в нем самые ужасные, самые низменные и отвратительные качества. В тот момент он желает лишь одного — убраться из этого места как можно дальше, чтобы не наломать еще больше дров, но она все продолжает настаивать на своем, пытается докопаться до истины. И если другие люди могут жить с неразрешенными загадками, то Гермиона Грейнджер скорее предпочтет умереть. Возможность скорой облавы на мэнор и гибели его отца отрезвляет Драко и заставляет правильно расставить приоритеты, о которых он в последнее время стал забывать из-за собственных глупости и легкомыслия. Он говорит ей держаться от него подальше, а она напоминает ему о Монтегю. Он ожидал этого упрека каждую минуту с того самого дня в лесу, и все равно эти слова заставляют его дернуться. — Лучше бы это был Рон, — шепчет Грейнджер. — Вот и попроси Грюма о смене напарника, — в сердцах бросает Драко, не оборачиваясь. Пусть лучше считает его карикатурным злодеем, которого она наверняка уже старательно слепила из него в своей голове. Ебаный договор. Ебаная война. Ебаная Грейнджер.

***

После недель их вынужденного сотрудничества Драко привыкает озираться по сторонам, ища в толпе пугающую своими размерами копну волос и два лисьих уха. Он делает это неосознанно, на автомате, как бесконечно проверяешь связку ключей в кармане в надежде убедиться, что не останешься ночевать на улице. Большую часть времени она слоняется тенью по дому, особенно ни с кем не разговаривая и не доставляя хлопот. После той стычки на тренировке она стала намного тише, чем обычно. Такой тихой, что порой ему хочется подойти и спросить, в чем же дело, но каждый раз его что-то останавливает. Он все еще зол на нее за ту выходку с мэнором. В конце концов, она могла бы поговорить с ним перед тем, как бежать к Люпину. Обсудить ту часть плана, в которой она собиралась разнести в щепки дом его детства. Но они никогда не были друзьями, о чем ему услужливо напоминает Тео в момент его наивысшего гнева. В глубине души он всегда знал, что этим кончится. Что силы сопротивления организуют нападение на Малфой-мэнор, а ему собственноручно придется открыть проход. Что он будет стоять и беспомощно наблюдать, как рушится все, что когда-то было ему дорого. Как в огне Адского пламени сгорят книги, фамильные портреты и гобелены, как все это превратится в прах, утечет сквозь пальцы, а он ничего не сможет сделать. И дело вовсе не в деньгах, дело в том единственном во всем мире месте, которое он все еще может назвать родным. Да, он знал, что рано или поздно это произойдет. Просто… Просто не ожидал, что так скоро. — Это я показал Гермионе те свитки, так что можешь винить меня, — настаивает Нотт. Люпин сказал, что эта операция планировалась задолго до того, как Грейнджер прибежала к командованию со своими предложениями, что никто не стал бы готовить такую крупную диверсию из-за одной ее гениальной гипотезы. Так что да, Драко немного остыл. Но гордость и упрямство не позволяют ему признать это. Он находит в себе силы только после очередной вылазки. Кажется, у него входит в привычку благодарить Грейнджер за спасение своей задницы, и эта тенденция ему совсем не нравится. Формально Драко должен быть тем, кто вытаскивает ее из передряг, а не наоборот. Но он в курсе, сколько дюймов пергамента объяснительных Грейнджер придется исписать, доказывая, что Непростительное было единственным возможным в тот момент вариантом, Драко это проходил. А еще он удивлен тем, что с ее палочки сорвалось именно это заклинание. Не Остолбеней, как на той операции с Уизли, даже не режущее. Он списывает это на частоту вылазок в последнее время и на то, как ей становится все легче убивать. Он наблюдает за этим, и всякий раз при виде ее лисы на миг его охватывает неподдельный ужас, в чем он, конечно же, ни за что и никому не признается. Драко ни при каких обстоятельствах не хотел бы оказаться у нее на пути, будь они по разные стороны фронта. Но Непростительное — другое дело. Убивать при помощи темной магии совсем не то, что убивать будучи оборотнем. Именно поэтому он решительно направляется на задний двор в поисках Грейнджер и находит ее, мило болтающей с Блейзом. Она глупо хихикает, пока Блейз прижимается к ней и наверняка несет какую-то чушь, какой обычно он соблазнял девчонок в школе. По причине ему неизвестной Драко начинает злиться. Не совсем так, он в недоумении. Вокруг великое множество идиотов, которые заглядывают ей в рот, а она неплохо этим пользуется. Уединяется в комнате с Тео, обжимается на крыльце с Уизли, секретничает с Поттером, а теперь еще и Забини. Просто блеск. Он из кожи вон лезет, чтобы справиться со своим заданием. Его выбрали в напарники Грейнджер, чтобы та не наделала глупостей, влюбившись в очередного кретина, а теперь выясняется, что все его усилия могут отправиться мантикоре под хвост, и ничего — ничего — он с этим поделать не сможет. — Зайду к тебе вечерком, — говорит Грейнджер Блейзу, а он слышит, как скрипят его собственные зубы. — Я буду считать часы, — Забини широко улыбается, но быстро ретируется, видя злобный взгляд Драко за грейнджеровской спиной. Она складывает руки на груди, выглядит такой деловой и надменной, что прежние угрызения совести Драко улетучиваются, будто их и не было вовсе. Интересно, можно ли задрать нос еще выше? Он пытается сказать спасибо, но она перебивает его, вызывая очередную вспышку гнева. Его выдержка висит на волоске, и после ее язвительной реплики Драко сдается. — Только слепой не заметит, как ты флиртуешь с Забини, Грейнджер. Решила теперь доставлять проблемы ему? — он посылает ей свою лучшую фирменную ухмылку. Стоит, довольный собой, пока до него не доходит, как же это, должно быть, звучит на самом деле. Ладно, думает он, плевать. Только круглый идиот может всерьез поверить в то, что он ревнует Гермиону Грейнджер. Об этом даже думать абсурдно, и быстро отгоняет от себя тревожные мысли, пока она не возвращает ему его же фразу, сказанную много дней назад. Впервые Драко Малфой не находится с ответом. Он открывает и закрывает рот. Он смущен и кипит от гнева. Он решительно не желает думать, какие именно потребности Грейнджер имела в виду, но в голове все равно мелькает несколько непрошеных сцен. Ошибка номер тринадцать. Прекрати. Это. Представлять.

***

Он смотрит на Грейнджер с другого конца комнаты, прищурившись. Изучает, как какого-то удивительно интересного жука. По левую руку от нее сидит недоносок по имени Пери Кроуфорд. Слащавый мудила лет на шесть их старше. Он подливает порядком раскрасневшейся Грейнджер джин и трется своей ногой о ее бедро. Кроуфорд скользкий тип. Он трахает все живое, а после рассказывает об этом громко и в мельчайших подробностях на первой попавшейся кухне, но малышка Гермиона об этом, конечно же, не догадывается, иначе уже бежала бы от него, как от чумы. Или это только ему достаются ее презрение и нравоучения по части случайных половых связей? Кстати, об этой самой связи. Миша сидит на подлокотнике его кресла, без конца щебечет что-то ему на ухо, чем мешает думать. Горький дешевый джин неприятно обжигает горло, но он успел привыкнуть к этому вкусу за время войны. Кроуфорд закидывает руку на спинку дивана, практически наваливаясь на Грейнджер. Финниган громко декламирует какую-то ахинею на всю гостиную. Драко уже говорил, как сильно ненавидит это его новое задание? Каждый его день теперь завязан на ней так плотно, что не выбраться. Раз в неделю он сдает отчеты лично Грюму: как ведет себя Грейнджер, выполняет ли приказы, исправно ли ликвидирует цели на каждой операции. Ему не понять этой их маниакальной озабоченности ее персоной. Он очень сильно сомневается, что за другими лисами ведется такой же надзор. Но Грюм огрызается каждый раз, стоит ему задать этот вопрос: какого хрена? Зачем они вообще дали ей в распоряжение такую силу, с которой не могут справиться, с которой едва справляется она сама и с которой ему уж точно не совладать. Вместо ответа его тыкают носом в многочисленные пункты договора. Указывают на его место. Он вовсе не обязан ее оберегать каждую гребаную минуту, но, если она настолько слепа и не видит очевидных вещей, кто-то должен ей сказать. Тем более что Поттеру и Уизли, похоже, глубоко плевать на свою порядком подвыпившую подругу. Эти двое воркуют в темном уголке весь вечер. Кроуфорд подливает ей еще джина, Драко скрипит зубами. Грейнджер совсем не умеет пить. Он ни разу не видел в ее руках что-то крепче пива. Завтра ее голова будет раскалываться так, что она забудет свое собственное имя, и все это может отразиться на операции — именно поэтому он все еще сидит здесь и наблюдает эти жалкие попытки флирта по-гриффиндорски. Других причин нет. — Так кто хочет играть? — повышает голос Блейз, чтобы перекричать гвалт. Грейнджер сияет. Если так пойдет дальше, ему придется вытащить ее из-за стола за ухо и сунуть под холодный душ, чтоб пришла в себя. Раз уж родители не объяснили ей, что нельзя напиваться в компании первого встречного, то придется ему. Тео и Блейз кричат друг на друга, авроры громко ржут. — Вы, мальчики, не знаете, что такое настоящее веселье. Пора играть по-взрослому. Кроуфорд что-то шепчет Грейнджер на ухо, она краснеет. Драко в курсе, как это обычно заканчивается. А еще он слышал про несколько случаев, когда бравые бойцы Ордена не то чтобы сильно нуждались в согласии своей партнерши. К горлу подкатывает желчь от количества выпитого. — Я никогда не спала с кем-то, кто находится в этой комнате, — сквозь улюлюканье толпы и собственную ярость до Драко наконец доходит смысл слов Миши. Он не хочет, честно, но машинально поворачивает голову в сторону Поттера и Уизли — эти двое все так же хихикают, словно второкурсницы, и с интересом осматривают комнату. Грейнджер не пьет. Он вытирает вспотевшие ладони о джинсы. Интересно. Да нет, ему плевать, вообще-то, просто он всегда думал… Миша сжимает его бедро и кивает в сторону бокала. Драко отпивает немного, особенно не задумываясь, и возвращается к своему молчаливому наблюдению, но Грейнджер уже поднимается с места. Только слепой не заметит, как заплетаются ее ноги. Ладно, если ей удастся проспаться, у них будет неплохой шанс выжить на завтрашней операции. Он уже собирается отойти ко сну и наконец накрыться с головой паршивым, изъеденным молью пледом, лишь бы не видеть их лиц, как слышит гребаного Пери Кроуфорда: — Пойду отолью, — говорит он, устремляясь в ту же сторону. — Блять, — тихо шипит Драко себе под нос и сжимает кулаки. Она сама виновата. Она напилась и вела себя как идиотка. Она терлась о него весь вечер и теперь наверняка получит то, чего так сильно добивалась, выпрыгивая из своих бордовых гриффиндорских трусишек. Он не обязан… — Похоже, Грейнджер нужна помощь, — тихо говорит Блейз, склонившись к его уху. — Предлагаешь мне третьим стать? — с издевкой уточняет он. Но Забини, как назло, молчит. Они смотрят друг на друга с минуту — Драко с раздражением, а Блейз серьезно. — Ладно, — выплевывает он и идет за ними. Это ради ее безопасности, говорит он себе, это ради задания, пока стремительно взбирается все выше и выше по лестнице. Вокруг темно, а в конце коридора слышится копошение. — Прости, я не это имела в виду, — звучит голос Грейнджер с нотками паники, и он ускоряет шаг. — Ты не так меня понял… — Да ладно тебе… Разворачивающаяся картина приводит его в ярость. Грейнджер хлопает ресницами и пытается вывернуться, пока огромные лапы прижимают ее к стенке. — Кроуфорд? — говорит он с едва сдерживаемым гневом, пальцы сжаты в кулак, но не тянутся к палочке — Драко с удовольствием впечатывает его рожу в эту самую стену собственноручно. — Кажется, ты заблудился. Туалет внизу. Пери оставляет Грейнджер в покое, чем безусловно спасает себе жизнь, хоть желание избить его до полусмерти никуда не девается. — Малфой, — этому мудаку хватает наглости усмехнуться. Кроуфорд переводит взгляд с него на Грейнджер и улыбается Драко. — Ясно. Тишину коридора нарушает лишь топот аврорских сапог, и, когда он затихает, Драко не знает, что сказать. Его трясет от злости на Кроуфорда, на Грейнджер, на всю эту ситуацию. — Не стоит начинать пить, если не умеешь этого делать, — он старается говорить спокойно. — Не помню, чтобы я просила твоих советов, Малфой. — Это то, чего ты хочешь, Грейнджер? — мгновенно распаляется он. — Мне его вернуть? Он вспоминает Панси и ее лицо, когда Люпин привел ее обратно в убежище. Он знает десятки подобных историй, ведь на войне они случаются часто. Он даже представлять себе не хочет, что случилось бы с ней, не приди он сейчас. Драко не идеальный парень, но он не выносит насилия над женщинами. Его так воспитали, это его принципы — те немногие, которым он все еще следует. — Он не так меня понял, — Грейнджер вздрагивает и опускает глаза в пол. Обнимает свои худые плечи в мешковатой рубашке. И Драко больше не знает, чего ему хочется сильнее: взяться за эти самые худые плечи и трясти до тех пор, пока она не поймет, что нельзя вести себя как наивная идиотка в компании малознакомых людей, что не все здесь такие же правильные, всепрощающие и святые, как она сама, или просто обнять. От последней мысли он отмахивается, будто от назойливой мухи. Это всего лишь мимолетное желание успокоить ее — ведь так это работает у нормальных людей. На озере ведь сработало. — Это было всего один раз, — внезапно даже для самого себя выпаливает он. — С Мишей. Мы переспали всего один раз. Драко захлопывает рот, а глаза большие от испуга. И вот это уже ему никак не удастся объяснить рационально, свалить на задание, прикрыться необходимостью соглашения. Какого черта он вообще только что сказал?! Ему нужно меньше пить. Нужно сосредоточиться… — Что ж, — говорит Грейнджер. — Надеюсь, у вас еще будет возможность наверстать упущенное. Она уходит, а Драко так и остается стоять на месте. Ошибка номер… Кто-то вообще еще считает?