Последний рубеж

— Я уже сказала, я была у озера… — ворчит Панси. — В доме тоже пусто, — Тео и Блейз выходят на задний двор. У Блейза сбилось дыхание, Теодор совершенно растерян. — Черт бы побрал Уизли, — шипит Малфой. Утром Гермиона увидела на пороге своего чердака испуганного Гарри. Его лицо было белым как мел, а волны отчаяния и стыда, исходившие от него, с легкостью могли накрыть ее с головой. Он сказал, что пропал Рон. Они занимались поисками около часа, но все впустую. — На дом не наложено никаких дополнительных чар, но Рон не мог так безответственно поступить, — говорит Гермиона. — Он прекрасно слышал об отстранении и… Малфой недоверчиво косится на нее, и Гермиона осекается на полуслове. Да, Рон нарушил приказ в прошлый раз, но это совсем другое. — Когда ты видела его в последний раз? — спрашивает Гарри. — Вчера вечером он ушел к озеру, — растерянно говорит она. В горле стоит ком, будто она проглотила пригоршню песка, а глаза начинает печь. Она сидела вчера здесь, на этом самом крыльце, погруженная в собственные проблемы. Она даже не подумала о том, каково сейчас Рону. Гермиона просто не нашла слов для своего лучшего друга. Если с ним случится что-то, если он совершит какую-то глупость... Гермиона не думает, что когда-либо сможет простить себя за это. С первого этажа слышится дребезг разбитого стекла, и все инстинктивно хватаются за палочки, выставляя их перед собой. На пороге появляется Люпин. Он отряхивает лацканы пальто от сажи, расправляет складки и лишь потом замечает, что перед ним стоят шесть встревоженных человек с палочками на изготовку. — И что здесь происходит? — медленно выговаривает он. Все немного расслабляются, опускают палочки, а после в замешательстве переглядываются. Возможно, Рон просто отлучился куда-то. Да, это нарушение приказа, самовольный уход из убежища, в котором все они, по сути, находятся под домашним арестом. Но он может попасть в беду, и это волнует Гермиону куда больше выговоров от начальства. — Мы не можем найти Рона, — она берет инициативу на себя. — Весь дом обыскали и лес у озера. Его нигде нет. — Уизли вызвали в штаб для дальнейших разбирательств инцидента, — сухо отвечает Ремус. — Разве он вам не сказал? — Нет, — хрипло отзывается Гермиона. Гермиона хотела подойти к нему сразу после операции, но решила, что тому нужно остыть. Она все откладывала и откладывала этот разговор, уговаривая себя, что так лучше. По факту ей просто было не до друга, настолько Гермиона была поглощена своими проблемами. А теперь он ушел, не сказав ни слова. Неясно насколько, неизвестно куда. — Теодор, — зовет Люпин. — Я пришел поговорить с тобой. Тео кивает и направляется к дому. У Ремуса в руках хрустят бумаги, а это значит, что Тео вновь должен передать какие-то документы в Америку. Но Гарри и Гермиона не приглашены к разговору, и это слишком хорошо показывает теперешнее отношение командования к ним двоим. — Чертов Уизли, — Панси надувается и складывает руки на груди. Очевидно, что в доме их пока не хотят видеть, поэтому все тихо расходятся в разные стороны заднего двора, кто куда. Малфой кивает Блейзу и начинает шептаться с ним о чем-то возле дальней скамейки. Панси запрыгивает на скрипучие перила возле крыльца, усаживается и бесцельно мотает ногами туда-сюда, оглядываясь кругом. — Я должен был что-то сделать, — тихо говорит Гарри за ее спиной. — Должен был подойти, поддержать его, — говорит он скорее себе, нежели ей, и его взгляд внимательно изучает носок собственного кроссовка, который с остервенением ковыряет землю. — Я тоже, — устало отвечает Гермиона. — Это не только твоя вина, Гарри. Я была в Глазго и видела все собственными глазами. Это я была той, кто обязан ему помочь. Они замолкают на некоторое время, а после Гарри горько ухмыляется. — Мы паршивые друзья, верно? — спрашивает он. Он выглядит подавленно, но Гермиону не покидает ощущение, что дело не только в Роне. Она легко касается его руки и сжимает пальцы в своей ладони. — Иногда я… — начинает Гарри, но тут же замолкает и трясет головой, будто отмахивается от дурных мыслей. — Неважно. Тоска. Одиночество. Стыд. — Расскажи, — просит Гермиона, пытается заглянуть ему в глаза. — Гарри, мы знаем друг друга тысячу лет. Я не осужу тебя в любом случае. Он бросает быстрый взгляд на оголенные колени Панси под тонким летним платьем, и ей все становится ясно. Осознание такое реальное, острое и тошнотворное. Так вот какая она — взрослая жизнь. Жизнь, в которой каждый день приходится делать непростой выбор, заключать сделку с собственной совестью, идти на уступки, ломать самого себя. — Гарри, — шепчет она и, поддавшись порыву, крепко обнимает его за плечи. — У вас… у вас с Панси что-то было? — тихо спрашивает она. — Нет! — выкрикивает он громче, чем необходимо, и все оборачиваются на них. Гарри поправляет очки, краснеет еще больше, нервно проводит рукой по волосам. — Нет, ничего такого, — уже тише добавляет он. — Просто иногда я думаю, а что… что, если мы с Джинни никогда больше не увидимся? Что, если я умру на операции в мэноре, что, если… Он продолжает перечислять возможные трагические исходы своей жизни, но в его глазах нет страха. Только стыд. Это так похоже на Гарри Поттера — не ценить собственную жизнь, ни во что ее не ставить, заботясь лишь о том, как почувствуют себя его близкие. — Я не смогу сказать тебе, как поступать, Гарри, — отвечает Гермиона. — Только ты можешь знать, что чувствуешь. Я люблю Джинни, ты знаешь, но это только твой выбор. Гарри хмыкает. — Ты не помогла, ты знаешь? — грустно улыбается он. — Тебе не обязательно считать себя предателем каждую минуту. Ты сам сказал, что у вас с Панси ничего нет, — она вопросительно изгибает бровь, и Гарри кивает в ответ. — Нет ничего плохого в общении. Вам обоим тяжело. Джинни поймет. Краем глаза она замечает в окне силуэты двух людей. Ремус поднимается с места. Гермиона извиняется перед Гарри и спешит в дом. Ей нужно успеть поговорить с Люпином. — Подождите, — кричит Гермиона с порога, когда слышит треск магического огня в камине. — Подождите, мне нужно кое-что обсудить. — Что случилось? — Люпин никогда не кричал на нее, не высказывал свое мнение и после прошлой вылазки, но его тон стал подчеркнуто прохладным. — Я хотела обсудить документы, найденные в Глазго, — она выравнивает дыхание, пытается звучать убедительно. — Что ж, — вздыхает Ремус. — Давай обсудим. К ее удивлению, он садится обратно в кресло и складывает локти на колени, приготовившись слушать. Гермиона следует его примеру. — Я знаю, что во всех иностранных газетах обвиняли Реддла, и Орден делает упор на это же, но вам не кажется странным то, что мы ни разу не слышали об этом Канцлере, которому писала отчеты Амбридж? — она выдает свою теорию практически на одном дыхании. — Реддл давно не появлялся на людях, не делал никаких официальных заявлений. Что, если это всего лишь ширма? Ремус смотрит на нее недоверчиво, будто на неразумного ребенка. — Гермиона, — со вздохом говорит он. — Тебе не нужно об этом думать. Амбридж у нас. Слава Мерлину, вы справились хотя бы с этим, — его шпилька попадает точно в цель, и Гермиона виновато опускает голову. — Допрос вели лучшие легилименты. Этот Канцлер всего лишь мелкий министерский чиновник, выполняющий поручения Волдеморта. Уничтожим главаря — и вся система сломается. — Но что, если… — Вы уже достаточно оспаривали решения высшего командования, — Ремус поднимается с места. Всегда добродушное выражение лица становится закрытым. — У меня много дел. — А что насчет лис? — не унимается Гермиона. — Та информация, которую я передала вам после ранения. Она как-то помогла? Были еще жертвы? — Мы приняли ее во внимание, — чопорным тоном отвечает он. — Пока все тихо. Люпин исчезает в зеленом пламени, а Гермиона остается в гостиной одна, совершенно потерянная.

***

Дин живет на первом этаже. Для него выделили комнату недалеко от выхода на задний двор, чтобы ему было удобнее гулять время от времени или просто дышать свежим воздухом. Однако Дин не пользуется этой своей привилегией. За все время пребывания в этом конспиративном доме он бывал на улице около двух раз, не больше. Нахождение Дина в комнате на первом этаже негласно не обсуждается. Об этом не говорят Тео или Блейз, об этом не говорит Панси, не упоминает Гарри. Он будто бы здесь, но его вроде и нет. Гермиона думает, что это странно, неправильно и как-то не по-человечески, но каждая попытка завести разговор оборачивается неловкостью. Они не избегали Дина намеренно с самого начала, все было вовсе не так. Парни звали его посидеть у костра вечером или выпить баночку маггловского пива, и он даже появился однажды, но посиделки в кругу друзей закончились слезами и истерикой. Дин теперь их грязный секрет, который молчаливо предпочитают игнорировать. Он ни с кем не говорит, не появляется в общей гостиной, огрызается на любое проявление доброты или вежливости. — Привет, — Гермиона приоткрывает дверь и скромно мнется у входа, не заглядывая внутрь. Она не хочет застать Дина врасплох или заставить его краснеть, поэтому предусмотрительно ждет ответного покашливания или фырканья в знак того, что ее услышали. Обычно он ничего не говорит. — Я принесла обед. Гермиона заносит небольшой поднос с супом и несколькими ломтиками хлеба, ставит на прикроватную тумбу. Они застают Дина в одном и том же положении каждый раз. Он лежит на кровати и смотрит в стену напротив себя, совершенно игнорируя окно справа. Его сложно отвлечь от таких размышлений. Обычно он даже не реагирует на слова или вопросы. И нет, Дин Томас не сошел с ума. Он абсолютно здоров во всем, что касается головы. Наверное, от этого и проблемы. Он всегда был умным парнем, он слишком остро понимает, что некоторые вещи не может исправить даже волшебство. — Мы можем посидеть на улице, — говорит Гермиона, особенно ни на что не надеясь. — Отличная погода. По правде говоря, она произносит это в любую погоду. И если в первую неделю она еще надеялась хоть на какой-то ответ, то сейчас делает это по привычке. — Гермиона, — голос Дина за спиной заставляет ее остановиться. Он хриплый и низкий, будто после сна, но она знает — это потому, что он давно ни с кем не разговаривал. — Побудешь со мной немного? Он говорит это даже не поворачиваясь. Может, боится увидеть жалость. Гермиона кивает и присаживается на небольшую табуретку возле его кровати. Кроме подноса на тумбе лежит его палочка. Гермиона рада, что ее не отобрали у Дина в бою — сейчас это дефицит. На войне может произойти всякое. В случае нападения на дом палочка может понадобиться, если никого из членов Ордена не окажется поблизости. Вот только Гермиона не уверена, что Дин захочет ей воспользоваться. — Помнишь свое письмо из Хогвартса? — спрашивает он. — Конечно, — с улыбкой отвечает Гермиона. Несмотря на то, чем обернулась для нее жизнь в волшебном мире, это событие навсегда останется одним из счастливейших. — Это было в середине лета. Двадцатого июля. Дин молчит и кивает головой, будто бы услышал все, что хотел знать. Но Гермиона не торопит с ответом. Должно быть, он размышляет, что случилось бы, не попади он когда-то давно в Косой переулок, не найди он платформу девять и три четверти. — Я помню, как вернулся домой на первые зимние каникулы, — задумчиво говорит Дин. — Я тогда твердил как заведенный: «Это все взаправду! Это все настоящее. Клянусь, волшебство существует». Гермиона улыбается уголком губ. В первые же дни Дин сдружился с Симусом, и просто удивительно, как быстро первогодки нашли общий язык со взрослыми Фредом и Джорджем. Скорее всего, их общая любовь ко всякого рода взрывам и проделкам сделала свое дело. Но Симус мертв, так же как и Фред. Она слышала, что Джордж отчаянно сражается на каждой операции, раз за разом подставляя себя под удар, и не то чтобы это было отвагой. Она думает, Джордж хочет вернуться к Фреду, любыми путями. А Падму, первую девушку, что полюбил Дин, убили Пожиратели. Вот чем стал для Дина Томаса этот волшебный, прекрасный мир. — Я помню, как впервые увидела движущиеся картинки в «Пророке», — смеется Гермиона, чтобы как-то отвести его от дурных мыслей. — Я тогда всерьез задумалась, как они смогли встроить маггловский телевизор в такую тоненькую газету. Дин прыскает, и это хороший знак. — Это глупо, ты ведь понимаешь? — спрашивает он, на этот раз оборачиваясь к ней. — Знаю, — усмехается она. — Но мы все тогда были детьми. Иногда не нужно пытаться что-то объяснить. Нужно просто поверить. Эта фраза повисает между ними, как будто бы обозначает сразу все. Это не о зачарованном потолке в Большом зале Хогвартса, не о совах в центре Лондона и не о движущихся картинках на печатных страницах магической газеты. Это об их жизни. Гермиона замечает, как неуловимо начинает меняться настроение Дина. Брови хмурятся, а рот открывается в нерешительности. — Я хотел спросить… — он увлеченно смотрит на собственные руки, будто видит их впервые, и молчит достаточно долго, чтобы Гермиона решила, что он передумал. — Ты бы… ты бы смогла полюбить меня? Гермионе кажется, что на нее выливают ушат ледяной воды. — Дин, это… я, — она краснеет и пытается подобрать слова, но ничего не выходит. Гермиона и подумать не могла. — Я даже не предполагала, что ты… — Нет! — внезапно прерывает ее Дин. Гермиона с удивлением наблюдает, как он начинает улыбаться, а после смеется. И, если честно, она в настоящем замешательстве. — Нет-нет-нет, — повторяет он и качает головой. — Прости, я не так выразился. Я имею в виду, смогла бы ты полюбить такого, как я? — он указывает на свои ноги под покрывалом. Точнее, на то, что от них осталось, и Гермиона снова может дышать. После слов о влюбленности перед глазами Гермионы возникает образ Малфоя в таком же состоянии. Это происходит неосознанно, но ее руки внезапно холодеют. Она пытается отогнать наваждение. Дело не в любви, это все лиса. Гермиона забудет о нем, как о страшном сне, как только с ее запястья пропадет уродливое клеймо убийцы. — На самом деле, я думаю, это неважно, — говорит Гермиона. — Ты умный и симпатичный, очень веселый. Любая девушка была бы рада… — Ты говоришь так, потому что уже влюблена, — прерывает ее Дин. — Тебе кто-то нравится, ведь так? — он приподнимается на руках и пытается заглянуть ей в глаза, а Гермиона в который раз поражается проницательности этого парня. — И на моем месте ты представила его, — грустно усмехается. — Конечно же, такая девушка, как ты, никогда бы не бросила своего возлюбленного. Засранцу крупно повезло, — Дин смеется, и она шутливо толкает его в плечо. Но радость его длится недолго. Выражение лица вновь застывает, а взгляд фокусируется в привычной точке на противоположной стене. — Вопрос в том, что меня никто не любит. И не полюбит уже. Гермиона сидит с Дином еще около двадцати минут. Сначала убеждает, что он не прав и его есть за что полюбить, а добрая, отзывчивая и храбрая девушка просто закроет глаза на его увечье, но Дин не отвечает. Затем она гладит его по руке, молча проглатывая слезы, но он больше никак не реагирует. Напоследок Гермиона говорит ему о том, что послезавтра день рождения Гарри и они обязательно должны это отпраздновать, как и год назад, но ответом ей служит молчание.

***

На календаре тридцатое июля тысяча девятьсот девяносто девятого года, половина двенадцатого ночи. Авроры отправились на операцию, и дом вновь опустел. Через тридцать минут наступит его девятнадцатый день рождения. Дин лежит в своей комнате, но обещал присоединиться после долгих уговоров. Гарри не знает, правда это или он просто сказал так, чтобы его оставили в покое. В гостиной звучит музыка, которую Тео каким-то образом смог извлечь из своего старого маггловского ноутбука. Забини и Гермиона суетятся на кухне, подготавливая праздничный стол. Несколько подгоревших тостов с сыром и огромной уродливой свечкой сверху. Он успел подглядеть уголком глаза. У них есть немного маггловского пива из соседнего супермаркета, две бутылки джина и запас хорошего настроения на этот вечер. Именно Гермиона настояла на том, чтобы начать праздновать уже в двенадцать, она ведь все равно не спит. Да и Люпин или Грюм могут появиться здесь в любую минуту с очередным заданием. Над магическим Лондоном сгущаются краски. То и дело вспыхивают стычки и акции протеста в разных частях города, об этом он узнал от авроров сегодня утром. А это значит, финал уже близок. Со дня на день может начаться осада мэнора. Поттеру лишь остается надеяться, что ему удастся выжить и на этот раз. Почему-то страх смерти особенно остро ощущается именно перед этим праздником. Скорее не страх, а отчаянное желание жить. Переосмысление всего, что произошло с тобой за эти годы. Вопросы о том, чего ты не успел сделать. А Гарри кажется, что он и не жил вовсе. — Это что за хрень? — Малфой кривит лицо, когда Нотт включает какой-то маггловский реп. Тео смеется и кивает головой в такт музыке, пока его друг картинно закатывает глаза. — Это же вечеринка Поттера, — весело говорит Нотт, указывая кивком головы на именинника. — А он вырос в маггловском мире. — Давайте еще ебаные праздничные колпаки наденем, — фыркает Малфой и поднимается с места. — Сейчас вернусь. Гарри ухмыляется, наблюдая за этими двоими, будто за старыми супругами в ссоре. Еще год назад он и представить не мог, что будет справлять свой следующий день рождения в компании бывших слизеринцев. Что ему может это понравиться. В то время были лишь они трое против всего мира. Гарри, Рон и Гермиона. Теперь Гермиона стала более замкнутой. По Рону он скучает, если быть предельно честным с самим собой, но они давно уже не могут найти общий язык. А он… он сам по себе. Ему не хватает друга. Не хватает их шуток и разговоров. Есть то, чем с девчонками не поделишься, хотя Гермиона тоже его лучший друг. И нужно бы помириться, да только гордость не позволяет. Рон напоминал — и не раз — о том, что он-то, в отличие от самого Гарри, сражается на поле боя почти каждый день. Будто бы ему когда-то давали право выбора. Но, несмотря ни на что, Гарри хотел бы, чтобы Рон был здесь. Если быть предельно честным перед самим собой. Краем глаза Поттер наблюдает за странными манипуляциями Забини и Гермионы на кухне. Гермиона шипит, бьет Блейза по рукам, вечно что-то ворчит. Запах гари становится все отчетливее, и это означает, что подруга зачем-то доверила именно ему приготовление тостов для «именинного торта». Его, как виновника торжества, посадили в старое пыльное кресло посреди гостиной и велели ничем не заниматься. Бесцельное ожидание вновь и вновь возвращает его взгляд к лестнице на второй этаж, а в душе как-то пусто, будто чего-то не хватает. Он сам не поймет, чего именно. — Она у озера, — между делом говорит Нотт, который все еще возится со своей техникой. — Что? — переспрашивает Гарри. Ледяные щупальца сковывают горло, словно его только что застукали на самом ужасном вранье в жизни. Он не… Нет. Все это ерунда. Нотт не мог ничего заметить, потому что попросту ничего и нет. — Панси ходит туда каждый вечер, — просто пожимает плечами Тео. Выглядит так, будто его действительно не интересует их общение. — Надо было сразу сказать, чтобы ты не ждал, — он по-прежнему всматривается в экран ноутбука, не обращая на Гарри особого внимания. — Надо ее позвать, наверно, — неуверенно говорит Гарри, не зная, перед кем оправдывается больше: перед Ноттом или перед собой. — Может, она не слышала о вечеринке. — Ага, сходи, — отмахивается он. Гарри поднимается с места и выходит на улицу. Порыв ветра приятно холодит кожу. Днем на улице стоит жара, но ночью погода замечательная. Неудивительно, что Панси выбирается на прогулку именно в это время. Он направляется к озеру, держа перед собой палочку, но огонек дрожит, потому что руки слегка потряхивает. «Это вежливость», — твердит он себе. — «Просто правило хорошего тона». Было бы несправедливо оставить Панси там одну, когда в доме начинается веселье. В конце концов, приглашен даже Забини, который не потратил и часа своего времени впустую — он делает все, чтобы раздражать Гарри одним своим присутствием. Он уговаривает себя, что все это не имеет значения, пока идет по узкой дорожке, тускло освещенной огоньком Люмоса. Дыхание перехватывает, когда вдалеке появляется худенький силуэт в безразмерной рубашке поверх летнего платья. Панси обнимает себя за плечи и смотрит на воду, пока лунный свет отражается в озере, оставляя причудливые блики на ее фигурке. — Привет, это я, — поспешно говорит Гарри, чтобы не напугать ее своим присутствием в очередной раз. Паркинсон даже не оборачивается. Но, кажется, ее плечи слегка расслабляются, будто она ждала именно его. Но, конечно же, все это ерунда. — Там закатывают целую вечеринку, знаешь, — наигранно весело говорит Гарри, пока приближается к ней. — Надо же, — цокает Паркинсон, не оборачиваясь, но он различает в ее тоне улыбку. Каким-то непостижимым образом он уже научился это различать. — Да, — подтверждает Гарри. — Будет подгоревший хлеб, сыр и маггловское пиво, которое так тебе не нравится. Поттер закрывает рот прежде, чем сможет сказать еще какую-то глупость или несмешно пошутить. Теперь его приглашение выглядит по-настоящему идиотским. Может, она не захотела идти не из-за него, не потому, что дожидалась особого приглашения, как он позволил себе предположить еще несколько минут назад. Ей просто неинтересно. Вот и все. — Звучит как отличный план испортить себе вечер, — она наконец оборачивается, и Гарри ловит себя на мысли, что пристально смотрит на ее губы. Просто потому, что она улыбается. Других причин нет. — А еще Нотт включает реп, — говорит он и многозначительно кивает. — Тебе не к лицу сквернословие, святой Поттер, — язвит Панси и закатывает глаза. Гарри не сдерживается и смеется, потому что знает — Панси понятия не имеет, что такое реп, но старается выглядеть осведомленной во всем. — Но это в любом случае лучше, чем стоять здесь в одиночестве и в темноте, — не сдается он. Панси хмурится, оглядывается по сторонам, плотнее кутается в рубашку. — Мне здесь нравится, — задумчиво говорит она. — Тут спокойно. Они замолкают на какое-то время, вслушиваясь в звуки леса. Молчание не кажется неуютным, но Паркинсон все же прерывает его. — К тому же, — громко и с улыбкой говорит она, — я не приготовила для тебя ничего, а приходить на вечеринку по случаю дня рождения без подарка — дурной тон. — Мне ничего не нужно, — качает головой Поттер. — Можешь подарить потом, когда найдешь что-то подходящее, — он картинно задумывается. — Зная тебя, это должно быть нечто приятное. Что-то вроде навозного жука. Они оба смеются, а это его «зная тебя» отдается приятным теплом в груди. — Справедливо, — соглашается Панси. — Хотя знаешь… — говорит она и склоняет голову вбок, как будто на что-то решается прямо сейчас. — Есть кое-что. Поттер шумно сглатывает, наблюдая, как Панси медленно движется к нему. В горле совсем сухо, а все его существо кричит об опасности, но по какой-то причине он даже не может сдвинуться с места. Панси маленькая и хрупкая. Это видно еще более отчетливо, когда она стоит рядом с ним на расстоянии вытянутой руки. Ему даже приходится опустить голову, чтобы встретиться с ней взглядом. И в этот момент все становится до ужаса серьезным. Когда они стоят вот так — друг напротив друга — в тишине озера, в темноте. Гарри слышит лишь редкие всплески воды и свое собственное прерывистое дыхание. Он не должен делать ничего… Хотя, возможно, он не так все понял. Но сомнений не остается, когда Панси делает еще один шаг и поднимается на носочки. Ее губы — теплые и мягкие — накрывают его — сухие и обветренные. Палочка выпадает из рук, и магический огонек теряется в высокой траве. Панси не размыкает губ, но и не отстраняется, и он должен прекратить это прямо сейчас, должен бороться, должен вспомнить о… Даже учитывая, что между ними добрых несколько дюймов, он ощущает, как она дрожит. Пальцы, все это время плотно сжатые в кулак, распрямляются и тянутся к тонкой талии. Он хочет ее успокоить, оттолкнуть или прижать ближе — Гарри сам еще не решил. Панси вздрагивает, когда его рука касается ребер. Она такая теплая, такая живая. И он позорно забывает о всех своих рассуждениях, о морали и принципах, потому что не чувствовал себя таким настоящим ни разу за весь этот гребаный год. Гарри прижимает ее ближе к себе и раскрывает губы. Но длится это лишь мгновение. Она отстраняется так же быстро, а ее руки лежат на его груди. Панси улыбается. Стрелки наручных часов останавливаются на цифре двенадцать. — С днем рождения, Гарри Поттер, — шепчет она. Панси со смехом разворачивается и вприпрыжку бежит в сторону дома. — Ты идешь? — кричит она. — Иначе Блейз сожрет весь твой именинный тост. Гарри стоит еще несколько секунд, а после качает головой и ухмыляется. Поднимает палочку и направляется вслед за Паркинсон, хотя идти ему очень нелегко из-за напрочь запотевших очков.