Бессердечный

Наутро моя голова словно ватная. Я просыпаюсь в холодном одиночестве, с неприятной пульсацией в затылке недовольного, вновь подавленного Имени. Пина и след простыл. Только свеча продолжает гореть, пусть запах лаванды и не ощущается в проветренной комнате. Единственное, что остается напоминанием о вчерашнем, — записка с аккуратным почерком демона, сжатая в моем кулаке. Я перебираю ее непослушными пальцами, разминаю бумагу и вновь перечитываю крохотное предложение. «Представь, что Пин — это я» Мне хочется увидеть его. Сейчас. Обнять, втереться в смуглую кожу, вдохнуть любимый аромат. Неважно, что чувствую я себя так, будто вчера меня били палками. С ним мне станет лучше. Даже несмотря на то, что я не смогу посмотреть ему в глаза. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Мне придется отказаться от него. Так будет безопаснее и ему, и Пину. Я не тот Хранитель, который ему нужен. Пазл в голове начал сходиться еще вчера: бреши в защите, переполох в наших рядах, пропадающие молодые Хранители… Демоны вышли на охоту за такими же как я, чтобы собрать наши силы и оказать сопротивление. Не знаю, что заставляет сердце сжиматься больше: то, что я не один «неправильный», или же то, что демон действительно выпьет из меня Имя и избавится от тела. Я знал, что именно так все и произойдет. В конце концов, у хороших сказок всегда плохой конец. Мышцы затекшие, тело неповоротливое и ленивое настолько, что я едва заставляю себя сесть на постели. Внутри пустота. Время словно замерло, будто притаилось перед моментом, когда все завершится. Сперва я обниму его. Прежде чем все закончить. Как настоящий эгоист, я просто хочу еще немного побыть в иллюзии защищенности, сплетенной демоном настолько искусно, что я попался в ее сети за считанные дни. Имя ударяет мне в голову, заставляя зажмуриться и согнуться. На глаза наворачиваются слезы. Демон не может не убить меня. Потому что стоит ему уйти, как оно завладеет мной, и тогда по его следам отправятся все Хранители, которых сможет собрать дед и отец. Не стоит развивать эти мысли. Я медленно дышу, уже по привычке усмиряя зло в своей голове. Раньше я не понимал, но теперь точно могу сказать, сколько сил осталось в резерве. Я определяю это по тому, насколько сильно сопротивляется Имя. Их мало. Но хватит на то, чтобы попрощаться. Погода сегодня пасмурная. Я вновь приоткрываю глаза, но не смотрю в окно, просто свет в комнате блеклый и холодный. В доме необычайно тихо. Настолько, что кажется, я остался совершенно один. На секунду в голове мелькает мысль, что Милосердная с дочерью тоже отозвались на отцовский зов. Но я знал, что это невозможно. Эдите — из-за возраста, а Милосердной — из-за Имени. Скорее всего, они тихо сидят на кухне или в гостиной, погруженные в тревожное молчание. Я впервые ощутил зов. Острый, навязчивый, вынужденный — не знаю, что случилось с отцом, но по настроению его зова казалось, что его заставили. Он мог просто столкнуться с другими Хранителями, и по обыкновению из-за своего характера вступить с ними в спор. А мог и попасть в беду. Возможно, он упрямо сражался с чернью, пока не понял, что один не справится. Но он ни за что бы не отступил. Дед это знает. Мне все равно. Звал ли отец на помощь или нет. Ранили ли его или ему просто нужна была поддержка дедушкиного статуса. А если это прорыв черни? Если они нашли расщелину? Сколько черни перерубят они вдвоем, пока не закроют брешь?.. Имя недовольно, устало скалиться, заставляет голову пухнуть от монотонной пульсации. Ему не нравится, что я сострадаю не Хранителям, а черни. Но мне плевать, что оно думает. Я знаю только то, что ничего не знаю. И моё состояние не помогает. Мне не интересно, куда пропадают Хранители, хотя это точно связано с такими же демонами, как и мой, не важно, живы они или мертвы. Я узнаю со временем. Ведь я всего лишь часть огромного плана и вскоре пропаду вслед за остальными. Благодаря Пину я выиграл ещё один день, но я не рад. Я устал. Я больше не хочу бороться. Словно учуяв слабину, Имя настойчиво давит голову, тем самым только заставляя меня подняться. Один день. Только один день. Больше я не стану обещать себе. Ноги подкашиваются. Я хватаюсь за столешницу, записка выпадает из пальцев, и порыв ветра, вздернувший тонкие шторы, загоняет ее под кровать. Ангелы, я не хочу двигаться. Я не хочу больше ничего знать и понимать. Щеки обжигают горячие слезы, колени окончательно подгибаются, вынуждая меня опуститься на пол, как безвольная марионетка, брошенная хозяином. Какой же я на самом деле слабый. Всю жизнь меня тянули: будь то зло внутри или тьма демона — один я не справляюсь. Я прижимаю руки ко рту, проглатывая рвущиеся наружу рыдания. Жалость к самому себе сгибает меня пополам, заставляет уткнуться лбом в холодный пол, сотрясаться, не в силах остановить капающие вниз слезы. Я чувствую, как Имя злорадствует в моей голове. Тихо ликует, отойдя на второй план, чтобы вдоволь насмотреться на мое самобичевание. Оно ползает по внутренним органам мерзкими личинками, готовое вгрызться в меня, как только резерв исчерпается, чтобы окончательно подчинить себе. А я никак не могу избавиться от его невыносимого присутствия, настолько отвратительного, что хочется сцарапать с себя кожу, чтобы выудить зло изнутри. Но оно все равно останется. Потому что Имя бесплотно. Оно дальше, глубже, там, куда мне не дотянуться. «Ты нужен мне», — слышу я шелест родного голоса. Я глубоко дышу, пока сознание подкидывает наши общие с демоном воспоминания. Сглатываю очередной комок в горле, чувствуя под пальцами мягкость его вишневых волос. Дрожащими руками утираю слезы, представляя на себе ироничный взгляд алых глаз. Выпрямляю торс, ощущая покалывание на губах от желанного поцелуя. Я все же заставляю себя подняться, вопреки шипению недовольного моей борьбой Имени. Еще один день. «Умница, Винсент».

***

Отчаяние сползает с меня следом за каплями ледяной воды. Душ помогает немного прийти в себя, так же как и мысли, что я форсирую в голове. У меня уходит немало сил на то, чтобы сдерживать разозленное Имя, но я продолжаю взвинчивать себя, лишь бы не дать волю слабости. Духи, которых убил дед. Прелестные коты, мирно питающиеся чужими снами. Такие же, как мой Пин. Нужно идти к демону и предупредить его... пусть прячется, пусть найдет себе нового контрактора, заберет с собой Пина, но только так он выживет. Систему Хранителей невозможно сломать, её нельзя обмануть. Рано или поздно все вскроется. И тогда они убьют меня. И я готов к смерти. Когда я выхожу из ванной комнаты, в голове на секунду мутнеет. Я задерживаюсь в дверях, цепляясь пальцами за ручку, на секунду прикрывая глаза. И практически тут же слышу неуверенный, нежный голос Милосердной: — Винсент, ты в порядке? Я вздрагиваю от ее тихого появления. Все во мне на миг замирает, неизменным остается только давление Имени. Я не могу посмотреть на нее. Отчего-то поднять взгляд кажется непосильной задачей. С тех пор, как я разуверился в ее искренности, прошло слишком мало времени. Когда она видит меня в подобные упадки, когда тянется ко мне прикосновением, что я не могу избежать, я проваливаюсь в болезненную горечь. Как бы я хотел обнять ее и не задумываться о том, что на самом деле она чувствует, касаясь сына, на которого в семье спустили всех собак. Но я не могу. — Родной, на тебе лица нет, — я чувствую, что она подается вперед. Но я отшатываюсь. Делаю шаг назад по инерции, не позволяя ей коснуться меня. Мне кажется, стоит ей это сделать, и я сдамся. Сломаюсь под забытой лаской, как карточный домик от неосторожного движения. И, наконец, поднимаю на нее глаза. Она стоит передо мной в нерешительности, тонкие пальцы теребят край халата. Лицо бледное, осунувшееся, в фиалковом взгляде сожаление и непереносимая грусть. Я ничего не говорю. У меня не получается. Я просто продолжаю смотреть на нее, мы оба застыли в пространстве и времени, будто нас околдовали. Возможно, я вижу ее в последний раз. Думая об этом сейчас, я не могу понять, чего во мне больше: печали или облегчения. — Прости меня, — я все же нарушаю тишину. Слова летят вниз, как бумажный самолетик, сделанный неумелой детской рукой. Я сам не понимаю, за что прошу прощения. Но, кажется, она понимает. Ее лицо делается совсем белым, она отводит заблестевшие от слез глаза. — Эдита еще спит, — шепчет она в никуда, — Флинта с отцом еще нет. Может… выпьем чаю вместе? Я беззвучно усмехаюсь, когда чувство уязвленности уплотняется, покрываясь слоем жестокости. Имя оживает в голове, напоминая о своем присутствии, а я не могу перестать удивляться, насколько тьма в нас умело распределяет роли, заставляя играть спектакль, участвовать в котором на самом деле никто не хочет. Здесь меня не жалели. В этом доме меня действительно использовали, как игрушку для битья. Да еще оправдываются добрыми намерениями. Как странно. Ведь дело не в том, что я старше. Просто одного ребенка укачивают и успокаивают, а другого — наказывают и снисходительно помогают залечить раны, чтобы история повторилась. А если бы отец однажды убил меня? В порыве ярости, не сдержавшись. Тогда она бы тоже говорила, что у него были свои причины? Что когда-нибудь все поймут, для чего он это делал?.. Это ведь отвратительно. — Мне пора, — отвечаю я честно. Милосердная встрепенулась. В ее глазах мелькает испуг, она вновь смотрит на меня, уже с ужасом. — А как же папа, родной? Как же дедушка? Если что-то произошло... — она закусывает губу, но не может спрятать слезы. На секунду мне кажется, что она плачет не потому, что я ухожу. А потому что не может сказать то, что думает на самом деле. Я напрягаюсь, ощущая, как медленно по темечку расползается вполне реальная боль. Сила Имени ищет выход. Я чувствую, как оно прощупывает резерв в поисках слабого места, чтобы часть за частью овладеть всем моим существом. Стремительно сокращающееся время отрезвляет меня. — Мне правда нужно идти. Мой голос сухой и колкий. Я не должен ничего ей объяснять. Ей ли не знать, что мне все равно, случится что-то с отцом или нет. Он не вел себя со мной, как отец. Так почему я должен притворяться хорошим сыном? Собраться с силами и сделать первый шаг, чтобы пройти мимо Милосердной, оказывается проще, чем я представлял. Я иду уверенно, не оглядываясь, в несколько шагов достигаю лестницы: именно тогда мама ухватывается за мое предплечье. — Винсент! Пожалуйста, не уходи! Я разворачиваюсь и выдергиваю руку неосознанно, автоматически. Ее прикосновение слабое, но в то же время такое цепкое, что действует как разряд тока, настолько сильный, что сердце останавливается. Милосердная смотрит на меня с надеждой, будто я ее последний шанс. — Пожалуйста, — молит она едва слышно, — хотя бы еще немного. Крупные слезы бегут по впалым щекам, рот расползается в разные стороны. Но я безжалостно проглатываю чуть ли не сорвавшееся с языка согласие. Нет, я не позволю больше манипулировать мной. Милосердную есть кому успокоить. Она может снова поговорить с дедом, тот, несомненно, исполнит все ее желания. Так как первое предупреждение я игнорировал, второй раз вполне может закончиться в подвале, только уже с дедом в главной роли изувера. Здорово, наверное, быть правильным. Жить тихо и послушно, чтобы тебя не ломали на дрессировках. — Я не могу, — произношу жестко, чуть ли не по слогам, — я не хочу. Я практически сразу отворачиваюсь, но все же успеваю заметить словно остекленевшее женское лицо. Я буквально физически ощущаю, как ей больно от того, что я в очередной раз разбиваю ее иллюзию, так тщательно плетущуюся ее, казалось бы, невинным, Именем. Я сбегаю по лестнице к выходу, и больше никто меня не останавливает. Только Имя, буравящее темечко, наливает ноги знакомой тяжестью. Но больше я не позволяю себе заплакать. Я злюсь. Этот дом не принес мне ничего, кроме лжи и страданий, вечной борьбы с собой и окружающими, разочарований и потерь. Но тогда почему мне так сложно продолжать идти вперед? Перед кем я чувствую себя виноватым? Имя гудит в голове, будто я ударил палкой по улью, полному готовых защищать свою королеву пчел. И бежать мне от них некуда. Они стремительно разлетаются по телу, вонзая свои маленькие жала в плоть изнутри. Я чувствую яд. Он заполняет меня холодом, обдает немотой, лениво растекается по капиллярам, медленно, но верно добираясь до каждой клетки организма. Я не чувствую холодных порывов ветра. Не обращаю внимания на редких, оборачивающихся на меня людей. Я знаю, что выгляжу отвратительно. С искаженным от боли и усилиями, что я прилагаю, чтобы двигаться вперед, лицом; сгорбленный, как калека, с заплетающимися ногами. Страх заставляет меня сфокусироваться. Остекленевшее лицо Милосердной редеет в сознании, расплывается на фоне Имени, которое, наконец, истощило резерв и стремилось забрать себе остатки моих души и тела. Пот выступает на лбу, под волосами, струится по сведенной в напряжении спине. Органы, один за другим, пронзает болью, легкие скручивает, лишая воздуха: Имя быстро пускает корни, как метастазы, что оплетают меня изнутри, доминируя, ломая порабощением. Мне кажется, что я тону. Голова раскалывается, в глазах темнеет, на горло будто накинули удавку, но я продолжаю упрямо нестись вперед. Еще немного. Еще пара шагов, два шага, один… и еще чуть-чуть. Дальше от опасности. От риска быть замеченным себе подобными. Я почти достиг подворотни. Места, где серость раннего утра не разбавляет уютной черноты углов, скрытых от чужих глаз. Теперь я могу позвать Пина, он поймет, что мне необходим демон. Теперь безопасно. Я открываю рот, но запоздало понимаю, что не могу выдавить ни единого звука. И только Имя, наученое собственными ошибками, зло скалится, полностью перекрывая мне доступ к кислороду. Руки сами тянутся к сдавленному горлу, автоматически, в надежде избавиться от удавки, но нащупывают только открытую холодную кожу. Ангелы, оно убивает меня. Я паникую. Я попался. Так глупо и просто. Как стрекоза, запутавшаяся в надежной паутине. Неужели это конец?.. Я почти теряю сознание, когда Имя роняет меня в подворотне. Но падения я уже не чувствую.