Not allowed

"What good are words? What good are words?" "Your heart is breaking." "What good are words? What good are words?" "I tried to tell you. You said you already knew." "What good are words? What good are words?" "Your time is up. Your time is up." "What good are words? What good are words?" "I was as honest as I knew how to be."       Вечер был тихим. За окном, словно в напоминание о предстоящей ночи, тянулись тени старых домов, перемежающиеся с тусклым светом редких фонарей. Улица казалась безмолвной, забытой миром. На балконе, распахнутом настежь, лениво шевелились занавески под едва ощутимым ночным ветром.       Легкая музыка заполняла комнату, мягкие звуки струнной гитары медленно разливались в воздухе, убаюкивая и успокаивая, словно намереваясь стереть с души все тревоги. Музыка была настолько тихой, что её мелодия доносилась даже до ванной, где лежал Даня. Она играла не для него — она играла сама по себе, как нечто отдалённое, несущественное, но всё же заполняющее собой пустоту.       В ванной было душно. Плотный пар заполнил пространство, обволакивая его тело теплом, которое уже начинало напоминать о невозможности дышать. Сердце билось как-то странно, с непостоянным ритмом, словно оно пыталось бороться с тем, что происходит в его голове.       Даня закрыл глаза, чувствуя, как тело стало почти невесомым в этой мутной атмосфере. Будто вода уносила его прочь — прочь от этого вечера, от комнаты за дверью, от тягостных мыслей.       Он узнал правду. Пару дней прошло с того момента, как его интернет-друг — оказался тем самым Русланом, которого Кашин знал раньше. Не просто знал. Это был его Руслан. Тот, кто когда-то был ему близок до боли, тот, с кем разделял мечты, эмоции, страхи.       Теперь, когда истина вырвалась на свет, эта близость стала невыносимой. Но Данила не был таким уж наивным. Он догадывался об этом ещё задолго до того, как подтвердил свои подозрения. Догадывался, но не хотел верить.       Теперь же, когда Тушенцов оказался тем, кем он всегда был, — тем, от кого Данила пытался убежать, но получалось ровно наоборот, — мысли не отпускали. Они кружились в его голове, как вихрь, от которого нельзя укрыться. Настолько ли ненавидит его Руслан, как Даня сам себя? Ведь причина их ссоры — не в Руслане, а в нём, в Кашине.       Он виноват. Лжец. Лицемер. Клоун, который надевает маску безразличия, притворяется, что всё в порядке, а на самом деле изнутри рвётся на куски. Руслан жаловался ему в чате весь год — жаловался тому, кто сам был виновником его страданий.       Но Тушенцов не знал, что за экраном — Даня. Парень думал, что делится своей болью с другом, с безликим собеседником, который слушает, поддерживает. А этот друг лишь поддерживал, а когда узнал правду, то замолк, иначе сделает лишь хуже.       "Ложечку за это, ложечку за то". Порезы становились глубже за каждое его слово, за каждую фразу, за каждую жалобу. За каждое обсуждение в чате о том, как Руслан страдает после "расставания". Расставания с кем? С ним. Не с девушкой, как писал Руслан, а с ним, с тем, кто сейчас лежал в этой ванной, переполненной виной.        И теперь, вспоминая, как каждый раз, когда Руслан говорил о своих слезах, которые не всегда мог признать прямо, Кашин чувствует, как его сердце сжимается всё сильнее. Эти слёзы не нуждались в словах — он знал, что они текли по его лицу, и от этого становилось ещё хуже.       Вина. Безграничная вина, которая разъедала душу. Данила знал, что всё это — его вина. Он был тем, кто причинил ему боль, и теперь не мог ничего с этим сделать. Он пытался притворяться, что ему всё равно. Притворялся даже перед самим собой. Но стоило Руслану снова коснуться этой темы, как его сердце снова пропускало удары, а мысли не отпускали, держа крепкой хваткой.       В ванной было жарко. Пар становился невыносимым, но Даня не хотел выходить. Он не хотел возвращаться в реальность, где его ждали эти мысли.       «Как же так вышло?», — думал он. Как мог он причинить такую боль тому, кто был ему так дорог? Как мог превратиться в человека, которого ненавидел сам?       — Что я за человек? — произнёс он вслух, его голос прозвучал глухо в полупустом помещении. Ответа, конечно, не было. Только стук сердца, бешено бьющееся в груди. И мысли. М ы с л и. Вязкие, противные мысли, которые кружились по кругу в безумном хороводе.       Он хотел вернуть всё обратно. Хотел обнять Руслана ещё раз, почувствовать его тепло, увидеть его улыбку. Но он последние два раза видел только лицо, которое, кажется, является воплощением отвращения у Тушенцова.       Он одновременно знал, что приносит ему лишь страдания. И этот круг боли и вины, ненависти к себе и любви к Руслану замыкался вновь и вновь, не давая выхода.       «Я скучаю», — мелькнуло у него в голове. Это был не просто факт. Это была истина, которую он не мог отрицать. Он скучал по Руслану больше, чем мог в себе признать. Без него было пусто, но рядом с ним — теперь невыносимо. И от этой мысли сердце снова заколотилось быстрее.       Он не чувствовал своего тела. Только тяжесть в груди, как будто воздух исчез, оставив лишь пустоту. Всё вокруг казалось расплывчатым. Мысли бегали, прыгая от одного к другому, не давая сосредоточиться. Но одно было ясно: он не мог жить без Руслана. Не мог. Но при этом, оставаться рядом с ним означало приносить ему страдания. И от этого хотелось кричать.       — Что мне делать? — прошептал он, вновь вглядываясь в потолок ванной. Но ответа не было. Лишь глухая тишина.       Снаружи, за дверью, продолжала звучать музыка.       Он вышел из ванны, пошатываясь, словно его ноги не слушались. Голова кружилась так сильно, что казалось, будто всё вокруг плыло. Влажные волосы прилипли ко лбу, а тело всё ещё было мокрым — халат лишь слегка прикрывал его, но Данила не обратил на это внимания. Он едва добрался до кровати, ввалившись на неё, как тяжёлый груз. Тело словно потонуло в мягком одеяле, а дыхание стало прерывистым и тяжёлым, как после долгого бега.       В висках пульсировало, воздух будто не доходил до лёгких. Даня чувствовал, как сжимается грудь. Его тошнило — от воздуха, от жара, от давления, которое накатывало волнами, от собственного тела, которое казалось чужим.        «Слишком долго был в ванне», — мелькнула мысль, но она тут же исчезла, растворившись в странном шуме в голове.       Музыка, которую он раньше едва замечал, стала невыносимой. Она не играла — она звенела, жужжала в мозгу, словно огромный комар, проникающий прямо в череп и сверлящий его изнутри. Эта мелодия больше не успокаивала. Она лишь раздражала, давила, как будто пыталась вытеснить все мысли, которые и так рвались наружу.       Телефон мигнул, издав короткий сигнал. Кашин сначала не обратил внимания, но через мгновение экран вновь загорелся, и, неохотно протянув руку, он взял устройство, прищурившись от яркого света дисплея. Сообщение. От Руслана. Точнее, от...       @satan       — Привет, бро!!       Прочитав это, Даня почувствовал, как внутри что-то резко упало. Как будто кто-то резко выпустил воздух из надувного шара, и теперь всё, что оставалось, — это лишь тряпка пустоты. Стало хуже. Гораздо хуже. Он смотрел на это простое сообщение, пытаясь поймать мысль, но ничего не выходило. Казалось, тело снова подчинилось этому давлению, которое невозможно сбросить. Хотелось рассмеяться, или, наоборот, заплакать, но никакие эмоции не подчинялись его воле. Казалось, будто они заперты где-то глубоко внутри, и выйти могли только через одно — через боль.       Рука скользнула к предплечью, пальцы медленно сжали кожу, как будто собираясь порезать её снова. Только этот раз — глубже.       «Ещё порез за это», — пронеслось в голове, но Кашин лишь вымученно улыбнулся.       Улыбка вышла кривой, уродливой, словно насмешка над самим собой. Он был жалким, презренным. Настолько жалким, что даже резать себя больше не имело смысла. Это было бы слишком просто, слишком… незначительно. Нет, он заслуживал большего — большего наказания, большего презрения. Хочется смеяться. Смеяться и позволить Руслану разорвать его. Вырвать язык, зубы, сердце. Пусть даже мозг — всё равно этим мозгом он не умел пользоваться.       «Как он до сих пор не догадался? Как Руслан может быть таким слепым?» — размышлял Данила, уставившись на экран, на это короткое и вроде бы безобидное сообщение. Руслан думает, что пишет Нилу. А Нил — это Даня. Это смешно. Абсурдно. Почти как шутка, но с каждым разом она становилась всё более болезненной.       Он медленно, как в трансе, поднялся с кровати. Сигареты лежали на прикроватной тумбочке. Не раздумывая, он поджёг одну, тут же почувствовав, как густой дым заполнил лёгкие. На мгновение это отвлекло его, почти принесло облегчение. Он затянулся глубже, чувствуя, как горечь табака обволакивает горло. Плевать на то, что комната будет вонять табаком. Плевать на последствия, на запах, на то, что дышать станет труднее. Всё равно.       Всё равно. Эти слова эхом разносились в его голове. Он снова посмотрел на сообщение. Казалось, что даже сейчас, даже после всех этих разговоров, после того, как он сотни раз видел, как Тушенцов жалуется на него же, Даня ничего не может сделать. Он не может прямо сказать Руслану, кто он. Не может признаться, не может дать ему свою любовь. Потому что это было бы слишком просто. Это было бы слишком… настоящим.       Но вместо этого он продолжал молчать, продолжал играть роль Нила, дурачить его. И продолжал страдать от собственной трусости, от неспособности изменить что-то. Сигарета догорела почти до фильтра, но Даня не обращал внимания. Его пальцы дрожали, а голова была забита одной мыслью: «Я не могу жить без него, но и не могу с ним. Я причиняю ему боль, а он мне, но в этом есть что-то правильное. Что-то заслуженное».       Табачный дым клубился в комнате, смешиваясь с затхлым воздухом ванной. Даня прикрыл глаза, снова затянувшись. Он чувствовал, как начинает кружиться голова. Ванна, жар, музыка — всё это вместе давило на него, словно мир вокруг был не настоящим. Казалось, что комната вот-вот распадётся на части, а он — вместе с ней.       Телефон снова вибрировал, выводя его из этого состояния. Ещё два сообщения.       @satan       — Ты чего молчишь?       @satan        — Всё норм?       «Норм?» Даня хмыкнул, вскинув брови. Нормально? Нормально ли все с ним? Нет. Ничего не нормально, и давно. Он чувствовал, как грудь вновь сжалась, а сигаретный дым стал ещё гуще. На миг ему показалось, что комната сужается, стены сдвигаются всё ближе, а воздуха становится всё меньше. Он положил телефон рядом на кровать, не отвечая. Рука снова потянулась к предплечью, пальцы обхватили кожу чуть крепче.       «Что бы ты сделал, если бы узнал?» — пронеслось в его голове. Что бы сделал Руслан, если бы понял, что всё это время общался с Даней, с тем самым Кашиным, который причинил ему столько боли? С тем самым, кого он ненавидел и о ком говорил ночами напролёт? Смог бы он простить? Или бы возненавидел ещё больше?       Даня снова улыбнулся. На этот раз — без тени веселья. Улыбка вышла пустой, как и всё внутри него.       Руслан говорил ему уйти. Много раз. Снова и снова, с каждым разговором, с каждым коротким сообщением, с каждым взглядом, который, казалось, прожигал Даню насквозь.       "Убирайся," — звучало, как заезженная пластинка, которой уже никто не верит, но которая всё продолжает играть свою мелодию, бесконечно повторяя одно и то же.       Он оставался, потому что не мог уйти. Он не уйдёт. Уйдёт только тогда, когда Руслан будет настолько уверен в своём желании, что ни глаза, ни язык не смогут его предать.       Он уйдёт лишь тогда, когда Руслан перестанет его обманывать. Когда его глаза, обычно такие тихие и тёплые, не заговорят о боли, о которой слова молчали. Когда язык, послушный и быстрый, не будет сбиваться, вынося приговор. Когда тело, это слабое, поддающееся импульсам тело, не дрогнет в последний момент.       А пока — нет. Даня будет оставаться. Потому что он знал: слова — не всегда правда. И глаза Руслана, такие знакомые, такие родные, всегда обманывали его слова. Как часто бывало так, что они выражали одно, а язык говорил совсем другое?       Руслан мог произносить сдержанные, жёсткие фразы, требовать разрыва, но его взгляд... В этом взгляде не было ненависти. Он мог бросить фразу: "Убирайся!" — но в его глазах была боль, а в глубине что-то мягкое, почти нежное, что Даня улавливал даже тогда, когда сам Руслан этого не замечал.       — Убирайся, — снова повторил Руслан. Даня только усмехнулся про себя. Он знал, что не сделает этого.              "What good are words? What good are words?"       — Нет, — тихо ответил Кашин, опуская глаза и одновременно чувствуя, как его сердце ускоряет темп. Он снова ждал этого, снова ждал момента, когда всё рассыплется в очередной раз.       Тушенцов мог говорить сколько угодно. Он мог говорить это каждый день, повторять, как заклинание, требуя, чтобы Даня исчез, чтобы больше не появлялся в его жизни. Но парень знал, что Руслан не хочет этого. Потому что, если бы он действительно хотел, его тело не предавало бы его так часто. Иногда оно дрожало от напряжения, и Даня видел, как эти руки, когда-то такие нежные, сжимались в кулаки, будто пытаясь не дотянуться до него. Как это тело, которое должно было отталкивать, тянулось к нему вопреки словам.       — Так нельзя, — сказал Руслан однажды. — Убирайся.       "Your heart is breaking."       — Нет, — снова ответил Даня, уже привычно. Он даже не пытался спорить или объяснять. Он просто знал, что Руслан говорит не то, что чувствует.       Руслан всегда метался. Его тело не слушалось его слов. Взгляд прятался от правды, язык путался в лжи, а руки... руки иногда дрожали. Когда они стояли рядом, на расстоянии вытянутой руки, Даня видел, как Руслан сжимает пальцы в кулаки, как его плечи напрягаются, как он отворачивается в последний момент, чтобы не сорваться. Это было слишком ясно для него, и каждый раз, когда Руслан говорил "уходи", Даня только сильнее чувствовал, что это не так.       Он знал, что все его попытки что-то объяснить, что-то сказать — бесполезны. Он уже пробовал. Пробовал поговорить, пробовал извиняться, пробовал объяснять. Но каждый раз, когда он делал шаг вперёд, чтобы исправить свои ошибки, он лишь делал всё хуже. Даня не винил Руслана за то, что он не простил его. Это было бы слишком просто. Он понимал, что на прощение можно не надеяться, не после того, что он сделал.       Но в глубине души, где-то на уровне инстинктов, он знал, что Тушенцов тоже скучает. Это было не столько догадкой, сколько ощущением. Он чувствовал это во всём: в жестах, в этих случайных, почти невидимых касаниях, когда они пересекались случайно, когда их пальцы на мгновение соприкасались, а потом Руслан резко отдёргивал руку, как от огня. Даня знал: в этом касании была тоска.       Они оба заперты в этой странной игре, где каждый знал, что делает другому больно, но ни один не мог вырваться. Даня знал, что причинил Руслану столько боли, что она давно могла бы уничтожить любую другую связь. Но между ними оставалась эта тонкая нить, которая никогда не рвалась окончательно. Они оба тянули её, разрывали, но она оставалась целой.       Пару лет назад       Тепло от экрана телевизора мягко освещало комнату, создавая уютную атмосферу, где каждый предмет казался обволакивающим и безопасным. Старый фильм, который они включили по привычке, шёл своим чередом, но ни Даня, ни Руслан не смотрели на него. Они давно уже перестали следить за сюжетом, погружаясь в свой мир. Тонкая нить света играла на лице Руслана, и Кашин поймал себя на том, что смотрит не на экран, а на него.       Он сидел, вытянув ноги, полулежа на диване. В руках был его блокнот — тот самый, где он обычно записывал свои песни и размышления. Данила знал, что в этом блокноте запечатлены самые личные мысли Руслана, и каждый раз, когда Руслан показывал ему новые записи, это было словно маленькое признание.       Не выдержав напряжения, он аккуратно наклонился к Тушенцову, его рука скользнула по его плечу, обнимая сзади. Он придвинулся ближе, так, что их тела теперь соприкасались. Руслан, сначала удивлённо, посмотрел на него, но не отстранился, напротив, сам чуть расслабился, опустив голову на плечо Дани.       — Я написал кое-что новое, — проговорил Тушенцов, протянув татуированными пальцами блокнот к нему, но взгляд его был устремлен в сторону. Смущённый, как будто не был уверен, понравится ли.       Другой взял блокнот, чувствуя знакомую тяжесть бумаги, но что-то в этот момент перевернулось внутри него. В его груди разливалось тепло, как будто от самого присутствия Руслана рядом. Он видел, как тот слегка подался вперёд, ожидая реакции. Однако, вместо того чтобы начать читать, парень поднял глаза на него.       — Ты же знаешь, что я всегда жду твоих новых песен, — признал факт Даня дрожащим, как вилкой по стеклу, голосом. Он уже не мог скрыть этого накала чувств, который давно копился внутри. Все слова, все мысли, вся привязанность, которую он старательно загонял глубже, всё это сейчас поднималось на поверхность.       Руслан посмотрел на него удивлённо, как будто не ожидал этого тона.       — Да, — он улыбнулся, нервно почесав затылок. — Но ты прочитай. Потом скажешь, что думаешь.       Он кивнул, но взгляд его оставался прикован к лицу Руслана. Весь мир сузился до этого момента. Фильм, экран, звуки стали второстепенными, превратившись в нечто далёкое, едва ощутимое. Тепло от Руслана, его близость, легкая небрежная улыбка — всё это захватывало и поглощало.       "So I'm just gonna sit here and stare at your lips"       Он медленно приблизился, положив блокнот в сторону.       — Даня? — Руслан слегка нахмурился, наблюдая за приятелем.       — Прости, — прошептал Даня, осознавая, что уже не может контролировать себя. Его рука скользнула по плечу Руслана, ощущая под пальцами тепло его кожи через ткань худи. Он тянулся ближе, медленно, как будто боялся разрушить этот момент.       Тушенцов не отодвинулся. На мгновение всё замерло — только их дыхание, только мягкий свет экрана и слабый запах табака, ещё витавший в воздухе после их недавней сигареты.       — Даня, — его голос звучал словно предупреждение, но в нём не было осуждения.       Данила посмотрел ему в глаза, и в этом взгляде было всё. То, что он не мог сказать словами, то, что копилось так долго. Все страхи, все сомнения растворились в этом моменте, оставив только одно — желание.       "I won't read it in your face, I won't take any hints"       И прежде чем Руслан успел что-то ещё сказать, Кашин наклонился и коснулся его губ. Медленно, мягко, словно боялся, что тот отвернётся. Но он не отвернулся. Тушенцов замер, а потом ответил на поцелуй, почти робко, как будто сам не верил в происходящее.       — Твою мать... — выдохнул Руслан, когда их губы оторвались друг от друга, но он не отстранился, не оттолкнул его. Его дыхание стало прерывистым, но он выглядел совсем иначе — расслабленным, будто что-то внутри его тоже сорвалось с цепи. — Ты... — он не успел закончить.       Даня снова наклонился, утягивая его ближе к себе, чувствуя, как Руслан отвечает, тянется к нему. Их движения стали медленными, плавными, как будто они боялись торопиться, но одновременно не могли больше ждать. Это был момент, когда слова уже были не нужны. Всё, что происходило между ними, было достаточно ясным без них.        Он нервно засмеялся, чувствуя, как Руслан расслабился под его прикосновениями. Он не мог больше сдерживаться — всё в нём кричало о том, как сильно он хотел быть ближе, чувствовать его рядом с собой. Не торопясь, он прижался губами к его шее, мягко касаясь её, пробуя на вкус. Руслан вздрогнул, но не попросил остановиться, лишь прикрыл глаза, тяжело дыша.       — Извини, — прошептал Даня, его тембр был низким, почти ускользающим в тишине комнаты. Он медленно передвинулся ниже, целуя нежную кожу Руслана, оставляя влажные следы на его шее.       — Не извиняйся, — пробубнил тот, сжимая почти до белых костяшек спину Кашина. — Сука, просто продолжай.                         ?       "I'm just gonna stay 'til you tell me to go"       Эхо. Оно возвращалось снова и снова, как отголосок забытого кошмара, от которого никак не удавалось проснуться. Даня лежал на кровати, чувствуя, как холод мокрого халата липнет к телу, как табачный дым, который должен был принести облегчение, лишь тяжелее оседает в лёгких. Порезы на руках давно потеряли свою силу, боль становилась лишь частью фона, а не спасением, как раньше. Все его попытки убежать от реальности оказались тщетными — он был пленником самого себя.       — Сука, ты просто продолжаешь творить хуйню! — крикнул Руслан, резко остановившись и повернувшись к нему. Его голос сорвался на хрип, полный боли и гнева. — Какого чёрта ты вообще думаешь? Как ты можешь так поступать?       "I only wanna hear what I already know"       Каждое слово, которое вертелось в голове, казалось бессмысленным. Он и сам понимал, что совершил ошибку, но не знал, как объяснить это Тушенцову.       — Я... мне нужно разобраться в себе, — наконец пролепетал он в ответ, пытаясь подобрать слова, которые бы смягчили ситуацию. Но как только он начал говорить, лицо Руслана перекосилось от гнева ещё сильнее.       "But I just wanna hear it said out loud"       — Разобраться в себе?! — его тон был пронзительным, почти истеричным. — В каком себе? Ты месяцами мне, получается, лгал, играл со мной, делал вид, что всё нормально, а сейчас решил сказать, что ты не знаешь, любишь ты меня или нет? — Руслан взмахнул руками, и в его глазах блеснули слёзы, которые он отчаянно пытался скрыть.       — Все не так, я не знаю, какой я ориентации, — начал Даня, но слова снова прозвучали пусто, как будто не несли в себе ничего значимого. Руслан тряс головой, будто не хотел это слышать. — Я не знаю, правильно ли то, что мы делаем       — Какая разница правильно или нет, — он подошёл ближе, почти вплотную к Дане, его лицо было искажено болью и ненавистью. — Ты не можешь понять, какого это чувствовать, когда мы были вместе пару месяцев, а теперь ты резко даешь заднюю!       Кашин отвернулся, чувствуя, как в груди сжимается что-то тяжёлое. Ему самому было плохо. Он знал, что своими действиями причинил Руслану боль, но объяснить, почему так получилось, казалось невозможным.       — Русь, — он медленно обернулся к нему, — мне нужно время для себя. Для того, чтобы разобраться в том, кто я и чего хочу. Я не могу продолжать, притворяясь, что всё в порядке, если сам не знаю, кто я.       Руслан рассмеялся — громко, резко, и в этом смехе не было ничего весёлого.       — Время? — он снова метнулся по комнате, смахивая со стола что-то, что попалось под руку. Тарелка с громким звоном разбилась об пол, осколки разлетелись по всей комнате. — Ты получил своё время, Даня. И что? Это что-то изменило? Ты нашёл ответы на свои вопросы?       Он молчал, не зная, что ответить. Смотрел попросту на осколки на полу, чувствуя, как внутри него всё рушится так же, как и эта чертова тарелка.       — Я не могу больше ждать, — сказал Руслан, его голос стал тише, но в нём всё ещё звучали нотки ярости и отчаяния. — Я ждал тебя, надеялся, что ты разберёшься, что ты придёшь ко мне с какими-то решениями. Но ты всё только ухудшил. Ты просто оставил меня ни с чем!       — Я сам не знаю, чего хочу, — сказал Даня, его голос был тихим, почти подавленным. — Я, блядь, пытался понять себя, но...       — Но не понял, что ты гей? — перебил его Руслан, и в его голосе зазвучало разочарование. Он снова взмахнул рукой и смахнул с полки книги, которые с глухим стуком упали на пол.       — Мне до этого не нравились никогда парни, — Даня сделал шаг к нему, но Руслан резко отступил назад, как будто боялся его прикосновения.       — Нет, не трогай меня, — прошипел он, его глаза сверкали гневом. — Я не могу больше это терпеть.       — Может... поговорим позже?              — Позже       — Поговорим позже       — Попозже, — эхом повторил он, но в его голосе не было веры. — Потом решим.       Каждый момент их ссоры теперь возвращался в воспоминаниях, но превращался в уродливую карикатуру. Как всё перетекло в стримы, в приколы, в злобные издёвки, которые он выплёскивал в инфополе, притворяясь, что ему всё равно. Но это было неправдой. Всё это было лишь маской, которую он так старательно надевал на себя. Он высмеивал себя, высмеивал свои ошибки, превратил это в публичную игру, чтобы не было так больно. Но внутри всё горело, и этот огонь уже невозможно было загасить.       Даня перевернулся на спину, глядя в потолок. Воспоминания, будто вырезанные режиссёром сцены, прокручивались в голове снова и снова, как проклятое кино. Он помнил каждую деталь, каждое слово, каждый взгляд. Всё это сливалось в однообразный шум, который с каждым годом становился только хуже.       «Могу ли я винить себя за то, что тогда запутался?» — снова всплыла в голове эта мысль, но ответа не было. Он винил себя за всё. За то, что не смог разобраться в себе вовремя. За то, что причинил боль тому, кто был ему так дорог. За то, что сделал из их отношений какой-то уродливый спектакль.       Даня закрыл глаза, но перед ним всё равно продолжали мелькать те сцены. Их спор, разбитые вещи, крики. Снова и снова, как проклятый круг, из которого не выбраться. В голове пульсировала мысль: «Я мог. Я мог остановить это. Я мог поговорить с ним. Но я выбрал убежать».       — Может... поговорим позже?       — Позже.       — Поговорим позже.       — Никогда Потом.        Это было не новое чувство — эта борьба внутри, эта невозможность принять себя таким, каким он был на самом деле. Но теперь, спустя столько времени, он наконец понял. Понял, что он бисексуален. Что-то запрещенное...       Что его тянуло не только к женщинам, как он себе говорил раньше. Однако осознание этого пришло слишком поздно, как расплата за годы самообмана. Внутренняя гомофобия, которая давно сжирала его изнутри, не отпускала его до сих пор, словно болезнь, которая разрушала его сознание. Это было как бороться с самим собой, не зная, кто победит в этой борьбе.       "Кто знает, что правильно, а что нет?" — думал он, смотря в потолок с пустым, усталым взглядом. — "Кто знает, как должны складываться наши отношения? Кто может судить правильны ли нетрадиционные отношения? Кто-то держал свечку возле Адама и Евы?"       Мысли о том, что должно быть правильным, а что — неправильным, размывались в его голове. Рамок и прежних границ, которые были вшиты годами в его черепушку обществом не было. Они никогда не были чёрно-белыми. Любовь, влечение, чувства — это всегда было сложнее, всегда было за пределами того, что можно уложить в простые категории.       Он боролся с этим слишком долго, пытаясь понять, кто он на самом деле. Но с каждым днём он всё больше убеждался в одном: кто бы что ни говорил, его чувства к Руслану реальны. И это самое главное.       Теперь, когда он узнал правду — что весь год общался с Русланом, "притворяясь" Нилом, — что-то в нём изменилось. Он больше не мог оставаться в тени, но и раскрываться было бы слишком больно. Даня понимал: если Руслан узнает правду сейчас, это только разрушит его. Ещё больше, чем всё, что уже произошло между ними.       Созрел план. План, который казался одновременно сумасшедшим и логичным.       «Я уйду, как Даня», — подумал он, и эта мысль принесла странное облегчение. Он исчезнет. Он больше не будет тревожить парня, не будет навязывать ему свои нерешённые чувства, не будет причинять больше боли.       Исчезнет совсем, как будто его никогда и не было. Но Нил останется. Нил продолжит общаться с ним, продолжит поддерживать его, продолжит строить те отношения, которых так долго ждал Кашин. Если Руслан не будет знать, что Нил — это он, то ему будет легче. Легче принять эту близость, легче строить отношения без тяжести прошлого.       А когда Руслан будет готов — когда всё это станет реальностью, когда будет больше доверия, больше уверенности — Даня сможет раскрыться. Он сможет рассказать правду. Лично. Не через сообщения, не через маску анонимности, а как человек, который любит.       @liltheneel       — Даров       @liltheneel       — Все гуд       Он закрыл глаза, думая о том, как всё это будет. Трудно. Больно. Но правильно.