В высшем свете

— Итак, Лондон, — глубоко вздохнув, проговорил Наруто, оглядываясь по сторонам. — А я думал, Бирмингем — большой город. — Это всего лишь Сэвил Роу,милорд, — сообщил мистер Курама. — Мне это ни о чем не говорит, — с улыбкой молвил Наруто. — Вы желаете, чтобы я показал вам город? — вкрадчиво вопросил его камердинер. — Нет-нет. Не сейчас, во всяком случае. — Прекрасно, потому как я все равно не намеревался этого делать, — улыбнулся тот и открыл дверь одного из многочисленных ателье на этой улице под названием «Сасори и Ко». — Как вас вообще приняли в слуги? — засмеялся Наруто. — Я старинный друг покойного виконта Узумаки, — преспокойно начал свой рассказ мистер Курама. — Моя семья обеднела и была вынуждена продать все наши земли. Я был самым старшим в семье. Нас было девять. Теперь все мертвы. — Что? — оторопел Наруто, останавливаясь на пороге. — Это правда? — Нет, — невозмутимо отвечал тот. — Или да? — он снова улыбнулся на свой зловещий манер. — Как вы считаете? — Я считаю, господа, что этот костюм совершенно никуда не годится, — объявил хозяин заведения, заставляя обратить на себя внимание. Это был человек довольно низкого роста с лицом, скорее похожим на детское. Истинный возраст могли выдать разве что только глаза и голос, как будто бы слишком пустые и безжизненные для юноши. — Мне нравятся яркие цвета! — тут же запротестовал Наруто. Мистер Сасори (если это, конечно, был он) посмотрел на него своим стеклянным взглядом. Так обычно смотрят на людей, являющихся, по их мнению, непроходимыми тупицами. А вкупе со слишком молодым лицом, это выглядело еще и в некоторой степени унизительно. — Сейчас в моде сдержанность, сэр, — спокойно резюмировал портной и изящным движением пальца подозвал его к ширме. Наруто ничего не оставалось, кроме как начать раздеваться. — Можно сочетать темные цвета и яркие шейные платки или жилет, — тем временем говорил мистер Сасори и показал ему для примера несколько готовых экземпляров разной расцветки. — Даже розовые, если угодно. Наруто мог бы воспротивиться и наотрез отказаться надевать что-то, кроме привычного наряда, однако он не был готов язвить всем и каждому, кто осмелился бы бросить на него неодобрительный взгляд. Саске Учиха, разумеется, заслужил свое, однако Карин он пообещал не вводить ее в неловкое положение. Так что, скрипя зубами, пришлось согласиться. — Жилет хочу оранжевый, — заявил он только, спуская с плеч подтяжки. — Прекрасный выбор, милорд, — сдержанно отозвался портной и, вернув на место заказы, принялся снимать с Наруто мерки. — Красиво одеваться — это целое искусство, вы знаете об этом? — Для меня, пожалуй, всякое искусство однообразно, — пожал плечами Наруто, чем заслужил еще один сухой взгляд портного, измеряющего в этот момент ширину его плеча. Вдруг раздался звон колокольчика над дверью мастерской, и Наруто посмотрел на вошедшего поверх ширмы, скрывающей его только до уровня плеч. Это был (кто бы мог подумать) сам капитан Саске Учиха, что, откровенно говоря, не должно было быть чем-то особенно удивительным, ведь семейный особняк Учиха находился неподалеку — на улице Пиккадилли, а костюмы он, как и все аристократы, всегда шил именно здесь, на Сэвил Роу. Капитан Саске и Наруто пересеклись взглядами и замерли на мгновение узнавания. Однако никто из них даже не кивнул в приветствии, так как каждый со своей стороны ожидал сего от другого в знак признания своей ошибки в первую их встречу и, следовательно, выражения извинения. А потому, вместо этого, они только нарочито проигнорировали друг друга, что, в результате, напротив, лишь усугубило неприязнь обоих. Мистер Курама, стоявший около двери, завидев гостя, фыркнул что-то вроде: «Учиха» и скрестил руки на груди, а мистер Сасори, которому пришлось встать на цыпочки, чтобы узнать вошедшего, почтительно кивнул: — Не знал, что вы вернулись, капитан Учиха, — произнес он, и вновь принялся за свои махинации, состоявшие в превращении тела Наруто в цифры. — Старые костюмы стали несколько малы мне — я давно не носил фрак, — бесстрастно сообщил мистер Саске, оглядывая помещение. — Мне зайти позже, Акасуна? Кажется, у тебя тут много работы. — Вовсе нет, — несмотря на неторопливость интонации, все движения портного были довольно ловкими, и по уверенным движениям его пальцев было заметно, что этот человек знал свое дело. — Я скоро. — Разве? Неужто мистер Узумаки так просто внял моему совету и решил поменять свой стиль? — без интереса вопросил тот. — Вашему совету? — удивленно приподнял брови Наруто. — Отнюдь. Не припомню такого, мистер Учиха. Мне показалось, вы, напротив, были до того восхищены им, что это натолкнуло меня на мысль, что его решительно необходимо менять, — и улыбнулся так, словно это замечание вполне можно было счесть за дружескую шутку. Капитан Саске на это скрипнул зубами, готовый, кажется, вместе с сарказмом выплеснуть из себя еще одну порцию оскорблений, когда вновь подал голос мистер Сасори, коего из-за ширмы совершенно не было видно: — Я полагал, что теперь вы будете одеваться у Тсукури, капитан Учиха. Я ведь не шью военную одежду, — монотонно промолвил он. — А мистер Учиха, знаете ли, не любит кичиться своим положением, — не сумел удержать язык за зубами Наруто. — Он чрезвычайно скромен. — Скромность — черта джентльмена, — одобрил мистер Сасори, чем только больше рассмешил Наруто: — А также вежливость, такт и умение промолчать, когда это необходимо. — Свойства, не присущие вам, я полагаю? — холодно отозвался мистер Саске. — Абсолютно, — снова обезоруживающе улыбнулся Наруто. — Я не умею молчать. — Не встречал ранее людей, так легко признающихся в том, что они не являются джентльменами, — с явной насмешкой фыркнул тот. — Что ж, в таком случае вам придется непросто, не так ли? — засмеялся Наруто в ответ. Саске чувствовал, что закипает. Он мог бы признать, что мистер Узумаки — первоклассный оппонент, если бы это только еще больше не вводило его в раздражение. А потому именно оно и заставило его ответить: — Не столь сложно, как вам — пытаться казаться им теперь, когда этого требует от вас ваше нынешнее положение. Виконт Узумаки, как он сам признался, не умел молчать. Однако, победить в споре — не всегда означает, что нужно оставить за собой последнее слово. Иногда промолчать — значит еще больше сконфузить этим собеседника. И теперь был как раз такой случай — слова капитана Учиха повисли в наступившей за ними тишине, нарушаемой лишь возней мистера Сасори, пропустившего мимо ушей всю состоявшуюся здесь дискуссию. Взгляд Наруто, направленный на мистера Саске, словно бы был полон невысказанной насмешки: Как часто вы пытаетесь казаться порядочным человеком, а, мистер Учиха? *** А тем временем, заставляя позабыть все прочие заботы, неминуемо приближался день, которого с воодушевлением ждали все, за исключением, может быть, только подобных капитану Саске Учиха, в коем общество по обыкновению вызывало лишь нервное раздражение. Этот день ежегодно был самым важным для всех представителей аристократических семей, а для некоторых молодых девушек — важнее даже собственной свадьбы. День, когда их официально представляли ко двору, когда первый для них лондонский сезон можно было считать открытым, иначе говоря — бал дебютанток. И пока в Марилебоне Карин со страхом и волнением раз за разом отрабатывала глубокий реверанс и замысловатый прием грациозного подхватывания шлейфа на сгиб локтя, а Наруто понемногу углублялся в дела имения, попутно находя общий язык с домочадцами, в Мейфере в одном из самых известных джентльменских клубов Лондона под названием «Брукс» Саске Учиха едва рассеивал скуку игрой в хэзард со своим старым знакомым. Время уже перевалило за полночь, а завсегдатаи клуба даже не думали покидать это место, кроме разве что тех, кому дома могли учинить скандал, или, может быть, тех избранных, кому посчастливилось жениться по любви. — Три, — цокнул Хозуки, проигрывая в очередной раз, и выложил на стол пять фунтов. — В скором времени мне станет казаться, будто ты видишь будущее. — Вижу, — безразлично пожал плечами Саске, забирая свой выигрыш и снова подкидывая кости. Никакого азарта. — Очко на восемь, — задал он новое главное число. — Почему проигрываю я, а тоска смертная на твоем лице? — фыркнул его знакомый, вслед за ним подкидывая и свои. — Где твое воодушевление? Скоро же первый бал. Как давно я не бывал в Лондоне в разгар сезона!.. У нас шанс, — сказал он, посмотрев на выпавшие числа. Саске обвел взглядом зал в поисках того, за что мог бы зацепиться глаз. За соседним столом четверо джентльменов занимали себя игрой в вист, и один из них играл из рук вон плохо, судя по тому, с какой досадой вздыхал его партнер… а может, ему тоже скучно. — Воодушевление? — без интереса переспросил Саске, вновь подкидывая кости. — Душащие воротники и разговоры? Я бы предпочел фронт. — Но ты же придешь? — пытливо взглянул на него Хозуки. — В этом сезоне, кажется, будет представлена кузина Неджи Хьюга. Слышал, она само совершенство. Совершенство! Есть ли иное слово, менее всего отражающее реальность, нежели это? Даже существуй оно, это совершенство, оно бы все равно оказалось неприглядным. Нет ничего скучнее идеала. Изъяны гораздо более примечательны — их всегда обсуждают. — Собрался жениться? — приподнял брови Саске и посмотрел на кости. — У тебя два, у меня… одиннадцать. Хозуки хмыкнул: — Вот еще!.. и лишиться всего самого интересного? Нет, Учиха, ты ведь знаешь, я убежденный холостяк. В этом мы с тобой схожи, — он с особенной тщательностью начал трясти в своей руке кости. — Однако в остальном… нет-нет, я не собираюсь скучать. — Неужели? — фыркнул Саске. — Большинство из этих девушек примитивны и однообразны, их маменьки — и того хуже, прилипнут к тебе, не отвяжешься. И непременно кто-нибудь отдавит тебе ногу в танце, а тебе же еще и извиняться за это. Если ожидаешь найти там кого-то, кто, взглянув на тебя, не станет считать твои годовые доходы и перспективы, то твой замысел заранее обречен на провал. — Проклятье!.. — в запальчивости воскликнул Хозуки, глядя на кости. — Спорю, ты жульничаешь! Теперь я буду задавать число! Саске только пожал плечами, не протестуя и забирая еще пять фунтов. Скука накатывала с новой силой. — Семь, — объявил Хозуки, когда подбросил кости, а затем ответил: — Ну, моя цель уж точно не в ногах, друг мой. Хотя и в них тоже, — он усмехнулся, — если, конечно, удастся увидеть их под слоем юбок. Но я не про то… порой, знаешь ли, сыщется из сотни наивных и жеманных одна какая-нибудь… дерзкая. Вот тогда и начинается настоящее веселье. — Ты попал. У меня девять — шанс, — проговорил Саске, игнорируя радостно-удивленный вскрик своего соперника, и еще раз подбросил свои кости. — Дерзкая? — он дал себе распробовать это слово. — Ты собираешься ее скомпрометировать? — Ну тебя, Учиха! — фыркнул тот. — Всего-то взбаламутить ее, зажечь, лишить сна!.. Ого! Саске с некоторым любопытством рассматривал выпавшее число семь, пока Хозуки, от радости пару раз ударив по столу ладонью, по нескольку раз вскрикивал: «Да! Да! Я же говорил!» Джентльмены, игравшие в вист, без особого интереса оборачивались на них, как на нарушителей привычного спокойствия, а тот, что проигрывал из-за своего бестолкового партнера, посмотрел даже с некоторой завистью. Саске не представлял, чему тут можно завидовать. — Уж теперь я отыграюсь! — с довольной улыбкой заключил Хозуки, забирая свой выигрыш. — Так, о чем я… если говорить короче, чем больше в ней дерзости, тем она интересней, а оттого и хочется ее… усмирить, что ли… Очко на девять, — с бóльшим азартом выдал он. — И тебе это приятно? — недоверчиво спросил Саске, сдаваясь в попытках понять мотивы своего знакомого. — Оттого, что дерзкая, она будет только больше досаждать. — Шанс: у меня четыре, у тебя… семь! — Хозуки рассмеялся. — Оно тебя преследует, жаль только, что невпопад… — он подбросил кости заново. — А ты ответь, Учиха, а часто ли тебе вообще кто-либо осмеливался дерзить? Саске нахмурился, внезапно вспомнив пренеприятный инцидент в гостях у графини, а после — у Акасуны. Остроумие и откровенная дерзость не так уж и далеки друг от друга, однако умение их различать и употреблять правильно как раз и отличает джентльмена от не джентльмена. Впрочем, Узумаки ведь сам признался, что не является им. Или он не признавался?.. — Было как-то раз, — повел плечами Саске. — Не понравилось. — Но, скажи: будоражит! — хмыкнул Хозуки. — В нашем мире, мой друг, превозносящим добропорядочность и скромность, поистине недооценивают своенравие. — Своенравие? — Саске фыркнул. — Откровенную прямолинейность, являющуюся в действительности всего лишь обыкновенной грубостью, ты считаешь привлекательной? — Разумеется, — усмехнулся тот, — это ведь самое начало заигрывания. — Ты внушаешь мне какую-то бессмыслицу, — покачал головой Саске и посмотрел было на свои кости, когда Хозуки вдруг вскрикнул от радости: — Есть! Десять! А у тебя… девять! Ха-ха! Учиха, ты проиграл!