Падение

      Вечеринка удалась. Чимин вернулся домой глубокой ночью, лишившись связной речи, координации и всех сдерживающих его сил. Он, шатаясь и качаясь из стороны в сторону, с трудом преодолел подъём по лестнице на второй этаж и остановился в коридоре. Все спали. В три часа ночи не удивительно, что домочадцы, кроме посапываний и похрапываний, не издавали никаких звуков.       Омега сделал шаг к одной из комнат, в звенящей тишине заскрипел пол. Он положил ладонь на ручку и толкнул дверь так сильно, что та стукнулась о стену и раздался грохот, от которого задрожали стены. Спящий хозяин комнаты зашевелился на кровати, повернулся ко входу, привстал, протирая слипшиеся ото сна глаза, и в темноте постарался разглядеть незваного гостя.       — Чимин?       — Спишь? — спросил омега и бесцеремонно прошёл в комнату, не ожидая приглашения.       Чонгук нашёл телефон под подушкой и нахмурился, когда яркий свет от экрана осветил его лицо. Цифры перед глазами расплывались, но он уловил что-то похожее на 03:10.       — Да вот пытаюсь, мне вставать почти через четыре часа.       — А я, — Чимин пошатнулся, выкинул руки вперед и только чудом удержал равновесие, подходя к чужой постели ближе, — много времени у тебя не отниму.       Он пихнул альфу в сторону и сел на кровать, дёргано поворачивая голову к его ничего не понимающему лицу.       — Мне не нужно много времени, чтобы… — речь вдруг замедлилась, прервалась, и раздался вздох, — сказать, что ты мудак.       — Чего? Ты нажрался, что ли?       Чимин проигнорировал вопрос, продолжая развивать начатую тему:       — Ты така-а-а-а-я свинья.       Чонгук сел, наклонился к омеге и вдохнул, принюхавшись и тут же закашлявшись. Странно, что он не почувствовал этого крепкого амбре сразу, как к нему ворвались в комнату. Описать состояние парня в данную минуту более подходящим словом, чем нажрался, было невозможно.       — Вижу, что кто-то серьёзно так перебрал с выпивкой, — мужчина поднялся, не стесняясь собственного вида, он, как любой нормальный человек, не привыкший, что кто-то врывается к нему по ночам, спал в одном белье, — и вошёл не в ту дверь. Пошли.       — Убрал руки! — Чимин с визгом откинул от себя протянутые ладони Чонгука, тот хотел помочь ему дойти до комнаты и даже до постели, чтобы по пути омега ни к кому больше не ворвался и не потревожил чужой покой или случайно не покалечил самого себя.       — Ты сейчас всех в доме разбудишь своими орами, а не только меня.       — Разбужу! И правильно сделаю! — Чимин вдруг подскочил и с силой ударил руками альфу по голой груди, оттолкнул, но тут же сделал шаг ближе, чтобы обрушить на мужчину десятки ударов кулаками. — Все узнают, что ты с ним сделал! Все!       Чонгуку не понадобилось много времени, чтобы сообразить, что происходит. Он схватил омегу, прижимая к себе, и крупной ладонью накрыл его кричащий рот, зажимая, только бы как можно быстрее утихомирить. Чимин забрыкался в его руках, запинался, завизжал, как раненое перепуганное животное, и даже попытался укусить за пальцы.       — Я всё знаю! Всё! Знаешь, что я сделаю с тобой за него? Знаешь?!       — Что угодно делай, но только не визжи, — прохрипел Чонгук от накатившего на него страха. Ужас охватил всё тело, мышцы потяжелели и превратились в камень, он слишком сильно сжимал Чимина в руках, наверняка доставляя тому боль, но даже не замечал этого. — Бей, кусайся, рви меня, но, прошу, тише. Я не хочу, чтобы пострадал Тэхён.       — Если бы ты не хотел, чтобы он пострадал, ты бы не позволил себе того, что сделал, — Чимин извернулся в руках альфы, выскользнул из захвата и замахнулся, обрушивая сжатый кулак на челюсть мужчины.       Чонгук пошатнулся, но не издал ни звука, только нахмурился и прикоснулся к месту, на которое пришёлся удар. В омеге, несмотря на его внешнюю малость и хрупкость, было столько силы, что огромных трудов стоило не пикнуть от его атаки. Синяк расцветёт здоровый.       — Ладно Тэхён! — Чимин зашипел на альфу гневным шёпотом, как самая опасная змея, вот-вот готовая укусить и выпустить смертельный яд. — Он маленький, глупый, наивный комок бурлящих гормонов. А ты-то что? Как ты мог? Тебе омег мало? Тебе трахать некого? Совсем уже слетел с катушек, всё приелось, да? Захотелось острых впечатлений. Тройнички уже не впечатляют, секс в общественных местах так вообще скука смертная. Ах, нет, что же, такое тебе как раз нравится, если ты решил трахнуть моего брата в машине посреди улицы.       Чонгук, как бы ему ни хотелось ответить, перебить омегу на полуслове и всё объяснить, молчал и слушал. Он ничего не сможет объяснить, сколько ни пытайся, Чимин не поймёт. Никто вокруг не поймёт того, что происходит между ним и Тэхёном. Окружающие их люди ещё не готовы к такому откровению, а может, и никогда не будут готовы, они не смогут смириться и принять их чувства, которые в глазах окружающих — ненормальные, неприемлиемые и грязные.       — Молчишь? Что ж так скромно, давай, скажи что-нибудь, начни оправдываться, отрицать всё!       — Оправдываться за то, что я его люблю? — Чонгук вздёрнул брови и горько усмехнулся. — Не буду.       — Любишь? Что за глупости! Как ты можешь его любить? Ты вообще понимаешь, что он твой родственник, он твой племянник, Чонгук, сын Намджуна, а Намджун на секундочку твой родной брат. Совершенно ничего не смущает?       Чимин говорил много, быстро, будто боялся, что не успеет высказать Чонгуку всё, что думает о нём. Половину из того, что он произносил своим заплетающимся языком, альфа не понимал, но хватало интонации и страстности, чтобы ясно понять, какое мнение Чимин имеет на этот счёт.       — Да думаешь, я не понимаю ничего? — гаркнул альфа в ответ, не сдержавшись, но тут же, заметив, как округлились глаза пьяного Чимина от неожиданности, продолжил шёпотом: — Думаешь, ни я, ни он, не понимаем, что значит наша связь?       — Так если вы оба всё так прекрасно понимаете, то как вы могли допустить это? Скажи мне, как?       Чонгук выдохнул и резко отошёл от омеги, возвращаясь в постель. Он сел на кровать, упёр локти в колени и схватился пальцами за волосы. Предчувствие не подвело его. В последние дни он был весь как на иголках, в душе что-то неприятно шевелилось, будто знало, чем всё в скором времени обернётся.       — Иди спать.       — Ну уж нет, я никуда не уйду, пока не узнаю, что…       — Мне нечего больше тебе сказать, Чимин, уходи.       — Лучше подумай, что говорить, потому что меня, меня ты можешь прогнать, тебе передо мной не нужно отчитываться, но когда узнают остальные, возможно, они потребуют от тебя объяснений. Если не убьют собственными руками раньше.       — Мой ответ простой — я его люблю. Но ни тебя, ни кого бы то ни было ещё, я чувствую, он не устроит.       — Тебе не стоило возвращаться домой, — со злостью выплюнул омега, развернулся и, спотыкаясь, вышел из комнаты.       Он не имел права говорить это, но сказал, выплёскивая на одного Чонгука все скопившиеся в нём чувства. В своей комнате Чимин упал на постель, уткнулся лицом в подушку и обречённо замычал, ударяя кулаками по матрасу. Всё как будто бы сходило с ума, раскачивалось, словно корабль на волнах. Их дружная и спокойная семья в один очень короткий миг превратилась в сборище чокнутых, их дом стал дурдомом, в котором происходит невесть что.       Мир, всегда царивший в их родных стенах, вдруг стал таким хрупким, превратился в тонкое стекло, способное разбиться от одного лишь дуновения ветерка. И если бы вокруг был только лёгкий ветер, быть может, можно было бы столько не волноваться, можно было бы сохранить уверенность, что они выстоят, но назревала буря, приближался ураган, он набирал силу и был готов вот-вот обрушиться и разрушить всё, что они имели.       Болезнь, обрушившаяся на Намджуна и скосившая его очень быстро, его прения с отцом, которые то возгорали и крепчали, то угасали и успокаивались, вечные волнения и тревоги Сокджина о своих близких, которые он старался от них скрывать и тяжело переживал в одиночку, чтобы лишний раз никого не беспокоить, но которые частенько замечались домашними, сомнительные развлечения и интрижки Минсока на старости лет и раздражающий Юнги, появившийся в их доме, собственные неопределённые взаимоотношения с Хосоком, нервирующие всякий раз до безумия, а теперь ещё и Тэхён с Чонгуком.       Пережить спокойно такую бурю страстей было решительно невозможно.

***

      Тэхён зашёл на кухню с хмурыми бровями и вопросом во взгляде, адресованным к завтракающим омегам.       — А где Чонгук?       Юнги, уже насмотревшийся на пугающе серого Чимина, чувствовал, что произойдёт что-то нехорошее. Кабинет, в котором он разместился на время пребывания в этом доме, находился прямо под комнатой Чонгука. Он слышал ночные разборки, но что конкретно произошло, не знал. Впрочем, нетрудно было догадаться из-за чего эти двое могли разругаться посреди ночи. Возможных причин не так чтобы очень много.       — Уехал, — ответил Чимин и нервно поскрёб ложкой по стенкам баночки с йогуртом.       — Куда? А кто нас на учёбу повезёт, отец, что ли?       — Отчим тоже уехал. По делам, — Чимин облизал ложку и неосторожно, с противным лязгом, кинул её в пластиковую баночку.       — Замечательно. Нельзя, что ли, было заранее предупредить? Как нам теперь добираться?       — А никак.       — Что с тобой сегодня? Сам не свой. Это ты ночью буянил? Я слышал какой-то шум. Во сколько ты вернулся? — Тэхён загремел посудой, взял себе тарелку, положил заботливо приготовленный Джином завтрак и сел за стол есть. — У меня в отличие от тебя через неделю экзамен, у нас в школе сейчас каждая минута расписана, я не могу опоздать на уроки.       — Придётся опоздать. Потому что ты никуда не уйдёшь, пока мы не поговорим, — Чимин сложил руки на груди и глянул на жующего Юнги. — Можешь выйти? Хотя, нет, оставайся, и так все уже всё знают.       Услышав это, Юнги подавился и мигом покраснел, понимая, о чём говорит Чимин. Он в курсе, он тоже узнал. Когда приступ кашля отошёл, омега с сомнением спросил у него:       — Может, не стоит? Мне кажется, сейчас не лучшее время.       Поверить в то, что кто-то решился завести этот деликатный разговор и нашёл слова и смелость для этого, было невозможно. Больше того факта, что один из посвящённых в тайну чужих взаимоотношений захотел откровенно и вслух заговорить, пугало то, что этим храбрецом был Чимин. Чимин не относился к тем людям, которые умеют говорить деликатно, какой бы тонкой и неоднозначной темы ни касалось дело. То, что, узнав о связи Тэхёна и Чонгука, он открыл рот, было если уж не большей бедой во всём этом деле, то точно второй по величине.       — А лучшего времени никогда не будет. Тянуть дальше, ждать какого-то случая нельзя, пока я буду ждать, это может стать известно вообще всем! И так уже полдома знает о том, что происходит.       — Вы вообще про что? — Тэхён глотнул горячего чая, не понимая, о чём речь. Он проснулся минут пятнадцать назад, успел только умыться и почистить зубы, поэтому соображал крайне туго. В любой другой час он бы уже понял, какую тему поднимет Чимин, но сейчас, находясь одной ногой во сне, он не мог уловить неозвученных смыслов в чужих словах. Долго гадать не пришлось.       — О тебе. И о Чонгуке. Мы знаем, что вас связывает, — прозвучало холодно, строго, практически как приговор.       Тэхён уронил столовые приборы, те с лязгом ударились о тарелку и пали на светлую скатерть, оставляя жирное пятно.       — Пожалуйста, будь осторожнее в выражениях, — попросил Юнги Чимина, видя перепуганное до смерти лицо напротив, но его просьба не удостоилась внимания.       — Что? Как… — проблеял Тэхён не своим голосом.       — То! — прикрикнул Чимин и выпустил весь воздух из лёгких. Он не должен был кричать и не хотел, он собирался спокойно поговорить, но у него ни черта не получалось. — Тэ, это ненормально! Так нельзя, ты вообще понимаешь? Какую такую любовь вы там придумали? У меня приличных слов не находится. Тэ, чем ты думал?       Нижняя губа Тэхёна мелко задрожала, он закусил её, пытаясь собраться с силами и не начать откровенно дрожать. Это случилось. Это произошло. Их раскрыли. Он сидел на крепко стоящем стуле, но казалось, что тот пошатнулся, пол пропал из-под него, развалился на части. Сердце в груди сорвалось и ухнуло вниз, к самым пяткам и пальчикам на ногах, отдаваясь в них чётким биением. Он сорвался вслед за своим сердцем, пал с обрыва в тёмную пучину и быстро-быстро полетел вниз. Голова закружилась и загудела, лёгкие сдавило рёбрами, стало тяжелее дышать.       — Хён.       — Не кричи, — Юнги схватил Чимина за плечо и сжал его.       Чимин сорвался на смех, больше похожий на обессиленный плач безумца.       — Как?! Ну как такое могло произойти, Тэ? Как ты во всё это ввязался? Ты же… ты же… тебе бы никогда в голову не пришло ничего подобного. Скажи, это всё он? Он тебя заставил? Принудил?       — Нет, — шёпотом, но следом громче: — Нет! Хён, нет, что ты такое говоришь?       — Господи, это ещё хуже! Не один свихнулся, а оба сошли с ума.       — Хён, Чонгук никогда бы. Не смей даже думать. Он… нет! Нет! Всё не так. Я сам хотел этого. Я сам просил. Не обвиняй его в том, чего он не делал и никогда бы не сделал.       — Тогда у меня ещё больше вопросов, но уже к тебе, Тэ! Я не могу понять, у меня не получается. Как это могло произойти? Я сам проходил через то, что проходишь ты. Я изнывал от желания, я терял голову от бушующих гормонов, я лез на стены в первые течки, я хотел большой и толстый в себя, я готов был запрыгнуть на первого встречного, это я понимаю. Но как можно было додуматься начать спать с Чонгуком?! Он твой дядя, ты это понимаешь? Ты вообще понимаешь, куда ты влез и что сделал? Неужели нельзя было найти кого-то другого, неужели вокруг нет больше альф? Как у тебя должно всё чесаться и зудеть, чтобы запрыгнуть на него? Я бы понял даже то, если бы ты вскочил на моего Хо, но вот этого я никак понять не могу! Это не укладывается в голове, потому что это какой-то сюр, какой-то психоделический сон, наркотрип. В каком состоянии нужно быть, чтобы пойти на это? Сколько нужно выпить и употребить, чтобы случилось такое?       — Ты не прав, — Тэхён подскочил из-за стола и закачал головой. — Ты верно говоришь, что не понимаешь, и ты не поймёшь, ты не можешь понять, ты сам никогда, видимо, никогда не любил, чтобы суметь понять нас. Я его люблю, хён! А он любит меня. Это не глупое желание и не бушующие гормоны, это серьёзные чувства. Любовь!       — А вот обо мне не надо сейчас! Речь совершенно о другом, так что не приплетай сюда, любил я когда-то или нет. Можешь считать, что я несчастный неудачник, который не знает, что такое любовь, зато я хорошо понимаю, что такое ваша связь и какие у неё будут последствия. А последствия будут, если ты до сих пор не понял! Я узнал, Юнги узнал, даже Хосок узнал, думаешь, родители не узнают, что ты обжимаешься по углам и спишь с Чонгуком за соседней стенкой? Всё тайное становится явным, как бы ты ни хотел скрыть правду, случай, судьба, Господь Бог, я не знаю, что ещё придумать, но вмешается. Знаешь, что я нашёл в почтовом ящике?       — Что? — словно в бреду, спросил Тэхён, вцепившись пальцами в спинку стула и пытаясь устоять на ногах — колени подкашивались.       Юнги, с тяжёлыми чувствами наблюдающий за разворачивающейся сценой, заинтересованно посмотрел на Чимина.       — Я нашёл штраф за мелкое хулиганство. Когда вы трахались в машине, то встали прямо под камеру. Фотка получилась загляденье. А теперь представь на минуточку, что случилось бы, найди этот штраф не я, а кто-нибудь другой? Ты бы тут сейчас не стоял, мы бы все тут сейчас не стояли, а оплакивали твоего Чонгука, которому отчим открутил бы голову и не только. Или бы самого Намджуна! Думаешь, его сердце выдержит такое потрясение?       Прозвучало тихое, но поражённое «Ох!», на секунду все трое перестали держаться, не в состоянии сделать вдох от пробежавшего по телу ужаса. Омеги обернулись ко входу на кухню и заметили вцепившегося в косяк и прикладывающего к сердцу ладонь Сокджина.       Первым сориентировался Юнги, он подбежал к старшему, взял его под локоть и усадил на стул.       — Дай мне капли, успокоительные, вон там, в нижнем ящичке, — Джин махнул рукой в сторону и тут же помахал ладонью на лицо. Он не мог ничего сказать, только метался взглядом от Чимина к Тэхёну и наоборот.       Юнги накапал успокоительное в ложку, налил стакан воды и дал омеге выпить.       В напряжённом, тяжёлом молчании прошло несколько минут.       Тэхён хотел сбежать, хотел скрыться, хотел спрятаться куда-нибудь, где его никто не сможет найти, но стоял на месте. Ноги, руки, всё тело потяжелели. Он не мог сдвинуться с места, превратившись в тяжёлый неповоротливый камень.       — Пап? — севшим голосом позвал Чимин.       Ничего не успело прозвучать в ответ, раньше раздались такие печальные всхлипы вперемешку со сбитыми и рваными вдохами и выдохами, что мурашки табунами побежали по коже.       Сокджин услышал достаточно, чтобы понять, что к чему. Он с трудом поднялся и подошёл к Тэхёну, беря его руки и отводя от лица и залитых горючими слезами глаз, взял омегу как маленького мальчика и прижал к своей груди, крепко сжимая в объятиях и успокаивающе поглаживая по спине.       Но Тэхён уже не мог успокоиться, он начинал рыдать всё больше и громче, его сильно затрясло в объятиях, он захрипел, завыл, как раненый и умирающий зверёныш.       — Я люблю его. Люблю его. Очень люблю.       Чимин сконфуженно стоял в стороне и со смесью неловкости и вины смотрел на дичайшую истерику, которая накрыла Тэхёна, его будто бы сразило страшным, пугающим, неконтролируемым припадком. Это он довёл его до такого состояния, это он был виноват в том, что его любимого младшенького ломало, что он задыхался так, будто вот-вот умрёт.       — Я так его люблю. Люблю. И он меня. Он меня тоже. Он любит меня. Он ни в чём не виноват. Он не заставлял меня. Я сам. Я. Он. Мы. Я люблю-ю-ю его, — Тэхён, как заведённый, повторял одно и то же.       Сокджин не выпускал его из объятий, что-то неслышно шептал на ухо, гладил, но чувствовал, что Тэхёну становится только хуже.       — Юнги, накапай ещё капель, — попросил совсем тихо и буквально через минуту собственными руками заставил Тэхёна выпить и капли, и огромный стакан воды.       Джин, которому самому тяжело было стоять на ногах от услышанного, вновь притянул к себе дрожащего омегу, обнял и стал укачивать, как младенца, желая успокоить. А Тэхён продолжал твердить то, что уже не раз произнёс:       — Я его люблю. Очень люблю. Что мне делать? Что? Убиться? Умереть от любви? Я люблю его. Люблю. Люблю. Люблю.       Позже, когда успокоительное начало действовать, или силы стали заканчиваться, Тэхёну полегчало.       Чимин, бледный, сидел за столом и во все глаза смотрел на папу и брата, боясь пошевелиться. Юнги, не зная, куда деться, стоял, готовый в любой момент сорваться и помочь, чем попросят.       — Успокоился, — ободряюще сказал Джин и отпустил Тэхёна, только для того, чтобы взять за щёки посмотреть в глаза. — Тебе нужно поспать. Хочешь, не хочешь, пойдём, я тебя уложу, попробуй заснуть хотя бы ненадолго.       — У меня уроки. Экзамен скоро. Мне нужно готовиться. Осталось совсем мало времени. Учитель будет меня искать.       — Я позвоню ему, — Сокджин повернул омегу к выходу и повёл его, держа за талию, в комнату. — Ты всё знаешь, ты отлично сдашь экзамен, не бойся, один день подготовки ничего не решит. Сейчас тебе нужно отдохнуть, прийти в себя. Хорошо? Ты поспишь, и тебе станет чуть-чуть легче, тебя отпустит. И мы потом поговорим, ладно? Я буду рядом.       — Что я могу сделать? Я его так люблю… Разве я виноват, что я люблю его? Разве я могу заставить себя не любить? — поднимаясь по лестнице, спрашивал Тэхён.       — Я понимаю тебя, — Сокджин постарался скрыть дрожь в голосе. — Позже, Тэ, позже поговорим, и ты всё мне объяснишь, всё расскажешь, я тебя выслушаю. Сейчас надо прийти в себя. Поспишь? Просто попробуй.       Сокджин завёл Тэхёна в комнату, уложил его в постель и накрыл одеялом, садясь рядом и продолжая успокаивающе поглаживать. Тэхён смотрел то на него, то в потолок, то на стены огромными чумными глазами. Он высунул руку из-под одеяла и нашарил ладонь Джина, сжимая.       — Я рядом. Я с тобой.

***

      Тэхён не помнил, получилось ли у него заснуть или нет. Он пролежал около часа в мутном неприятном состоянии, где-то на грани сна и реальности. Он то проваливался в сон, то внезапно дёргался и просыпался, сжимая крепче руку Сокджина, которую не отпускал ни на минуту.       С Джином, как бы ему ни хотелось, пришлось поговорить.       Тэхён лежал на коленях человека, который заменил ему папу, который всегда был рядом с ним и поддерживал. Джин перебирал его волосы, поглаживал и слушал, не перебивая. Тэхён говорил сумбурно, прыгал от одного к другому, вдруг что-то вспоминал и возвращался к уже рассказанному. Впервые ему пришлось так сильно откровенничать, раньше, не возникало тем, при разговоре на которые чувствуешь себя голым и незащищённым. Спасало одно, он знал, что рядом с Джином ему не угрожает опасность даже тогда, когда он донельзя обнажён и беззащитен.       — Чонгук как-то сказал, что мы живём не в вакууме. У нас есть семья, которую и я, и он любит. Если бы у нас этого не было, всё было бы иначе. Но так только в плохих книгах бывает, где в угоду сюжета вычёркивают все трудности и препятствия. Я читал такие романчики. Там персонажи как перекати-поле, шатаются по миру, оторванные от всего, будто до встречи друг с другом у них не было никакой жизни. А у нас же не так.       — Знаю, я тоже их читал, — в голосе Джина послышалась улыбка. Тэхён обрадовался этому и сам улыбнулся, задирая голову и смотря на старшего. — Я как-то брал у тебя пару книжек почитать. Не скажу, что мне очень понравилось.       — Я такое давно уже не читаю, — Тэхён хмыкнул и улёгся обратно на колени омеги, помолчал немного и продолжил. — Я не глупый. Я всё понимаю. Но мне так хочется верить в лучшее, думать, что у нас, как в каком-нибудь сладком кино, всё получится, всё будет в порядке, что мы найдём выход, у нас будет хэппи энд. Хочу, чтобы всё закончилось фразой «и жили они долго и счастливо». Но мне всё больше кажется, что в жизни так не бывает. Любовь — такое светлое, тёплое чувство, это счастье, дар, благодаря любви люди всё ещё живут на земле и не поуничтожали друг друга окончательно. Почему же тогда любовь между нами не может победить всё на свете? Она, что ли, бессильна? Отец сойдёт с ума, если узнает. Я серьёзно боюсь того, что он сможет навредить Чонгуку, что он убьёт его. Он этого не переживёт. Ты, Чимин, вы бы смогли, смирились бы, я думаю, а он нет. У него не получится. И его, и наши жизни будут разрушены. Видишь, я понимаю это. Но я так его люблю, что не могу ничего поделать. Если бы он меня не любил в ответ, я бы страдал бы в одиночку, плохо было бы только мне. А он же любит меня в ответ, сильно любит. Но из-за этой любви плохо будет всем вокруг. Джин, что мне делать?       Сокджин вздохнул. Он накрутил мягкую прядку омеги себе на палец и отпустил. Ему нечего было ответить на этот вопрос.       — Не знаю, мой мальчик. Жизнь такая штука, что иногда в ней нет правильного и неправильного решения. Плохое и хорошее, чёрное и белое, это не подходит для описания реальности. Всё не так однозначно и просто. В этом одновременно и прелесть, и ужас жизни. Я скажу тебе больше, я не просто не знаю, что тебе делать, я не смогу даже предположить, какой вариант действий будет лучшим. Я могу только попробовать подсказать тебе, какие последствия тебе принесёт тот или иной выбор. Ты должен сам подумать и решить, на что ты готов пойти, чем готов пожертвовать. Это, наверное, первая твоя взрослая трудность на пути, сразу трагичная, кажется, что непреодолимая, но, к сожалению, точно не последняя. Представь себе огромный запутанный клубок нитей или бесконечную сеть. Представил?       — Угу.       — Ты идёшь как бы по одной из ниточек. На определённом моменте она связывается с несколькими другими, нужно выбрать какую-то одну и пойти по ней дальше. Конца таким развилкам никогда не будет. Ты вечно будешь встречать новую, будешь выбирать сторону, уходить куда-то далеко, и так без конца. В этом клубке, или сети, как тебе больше нравится, нет таких участков, которые однозначные и понятные. Но, надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду, никакого фанатизма, убийство или вроде того достаточно однозначно в своей непозволительности и ужасности. Хотя тоже с оговорками. Но всё же!       — Я понимаю, — Тэхён хихикнул и кивнул.       — Отлично. Так вот. Ты крутишься в этом клубке, идёшь то в более светлую сторону, то в более тёмную, то теряешься в сливающихся по цвету серых дорогах, нигде не находишь контрастно чёрного или контрастно белого. Этих поворотов в жизни так много, нити твоего пути так плотно сплетаются, что невозможно где-то не оступиться или за всю жизнь ни разу не прикоснуться к свету и добру. Всё это жизнь. И вот сейчас перед тобой несколько дорог. Они могут увести тебя в совершенно противоположные стороны, не угадаешь, где будет лучше, где хуже, может быть, они пойдут вперёд параллельно друг другу, кто знает. Суть в том, что только ты можешь сделать выбор, какой дорогой тебе ступать. Люди вокруг будут заботиться только о своей жизни, будут думать, как бы на их собственном пути их не сбил какой-нибудь пробегающий мимо прохожий. Я не поддерживаю того, что между вами происходит, честно тебе признаюсь. Мне это кажется диким. А ещё я очень люблю твоего отца, потому особенно переживаю за всё, что может на него повлиять. Я мог бы долго-долго убеждать тебя в том, что ты должен закопать свои чувства, должен прекратить эти отношения, чтобы наша семья не разрушилась. Я могу что-то сделать для того, чтобы ты поступил так, как, по моему мнению, будет лучше для всех. Но я думаю, что у меня нет такого права, как бы мне ни хотелось повлиять на тебя и заставить сделать то, что покажется мне более благонамеренным. Я не в твоей голове, я не могу чувствовать так, как ты чувствуешь. Я, заговоря об этом с тобой, тоже сделал свой выбор, и он к чему-то приведёт. Я не могу знать к чему. Может быть, мои слова тебя так вдохновят, что ты сделаешь что-то такое, что разобьёт мне сердце. Мне придётся это принять и пережить.       — Вот вообще не легче от всего этого. Каша какая-то.       — А легко и не будет. Мы можем только смириться с этим, принять и пытаться жить, справляясь с трудностями. Это твоя жизнь, Тэхён. Я не хочу, чтобы через много лет ты изнывал от того, что кто-то всё решил за тебя. Сейчас тебе хочется, чтобы появился кто-то большой, сильный, кто-то, кто скажет тебе, как поступить, и автоматически возьмёт на себя всю ответственность за последствия, будь они приятными или не очень. Это неправильно. В случае неудачи лучше жалеть о своём выборе, чем о чужом, который привёл тебя к провалу. Я верю, что, несмотря ни на что, ты справишься. Ты сильный. Я могу сделать только одно, пообещать тебе, что вне зависимости от того, что произойдёт в будущем, я буду всегда открыт для тебя, я всегда буду рядом, я всегда приму тебя. Хоть с криками, хоть с болью, хоть со слезами горя или счастья. Я не отвернусь от тебя, даже если буду считать, что ты неправ, что ты ошибся.       Тэхён всхлипнул. Он перевернулся, утыкаясь носом в ноги омеги. Тяжело. Легче особо не стало. Никто не убрал груз с плеч и с головы. Однако кое-что прояснилось, как будто кто-то снял мутные очки с глаз, теперь лучше видно дорогу впереди, по которой ему так или иначе придётся пройти.       — Спасибо, Джин. Я счастлив, что ты у меня есть. Без тебя всё было бы по-другому, а я бы ни за что не хотел бы, чтобы было как-то иначе, не так, как с тобой.       Омега наклонился и оставил нежный поцелуй на макушке Тэхёна.       — Я тебя люблю, мой мальчик. Будешь горячий ароматный чай с чем-нибудь сладким? Чай и сладости, конечно, не решают всех проблем в жизни, но в хорошей компании частенько помогают их пережить с меньшими переживаниями.       — Буду.       — Тогда пошли. Думаю, что Чимина тоже стоит напоить, он места себе не находит после всего, что наговорил тебе. И Юнги бы неплохо напиться чаю, он, бедняжка, такого у нас в доме насмотрится, что никогда в жизни не захочет иметь большую семью.       Тэхён поднялся, посмеиваясь и утирая слёзы.       — Ничего, напьётся с нами чаю с успокоительным и поймёт, что большая семья иногда бывает даже в радость.