Cave canes (Остерегайтесь псов).

*** — Спасибо за ужин. Мне всё ж неловко… Старуха замолчала, опустив взгляд на свои пальцы, которыми сметала с подола упавшие крошки. Даже в мелькающем свете костра было заметно, насколько её руки были некрасивыми, почти уродливыми: искорёженные болезнью суставы, высохшая кожа с тёмно-коричневыми пигментными пятнами и узлы вен, вздувшиеся под ней. — Всё в порядке, — поспешила успокоить её Меланта. — Это всего лишь немного мяса и фруктов. Мы поделились, потому что они у нас не последние. — Нынче доброта — редкость. Я привыкла к другому, — женщина продолжила отряхивать юбку. От этих слов уже Меланте стало неловко. Однако, она быстро загнала это чувство подальше — ведь на самом деле они с Каем не делали ничего плохого. Наоборот — они совершили доброе дело, приняли к себе и накормили путницу. Если при этом она им что-то расскажет, то это будет вполне справедливым. — Что ж, нелёгкая у тебя жизнь, — попыталась пошутить Меланта. — Я всю жизнь была рабыней. — О, я… сожалею. Меланта снова замолчала. Она ничего не могла с собой поделать — под спокойным взглядом пожилой женщины она тушевалась, словно та видела её насквозь, так что лгать было не так уж просто. Она ведь не Кай. А от того сейчас было мало проку — после ужина он завернулся в меховую накидку и преспокойно уснул, набираясь сил для завтрашнего путешествия. — Килана? Так, кажется, тебя зовут? — вспомнила Меланта. — Всё верно, милая. А вот твоего имени я так и не услышала. Или слышала, но уже позабыла… — женщина нахмурилась и морщины на её лбу стали глубокими, словно надрезы. — Вариния. Меня зовут Вариния, — ответила Меланта. — А твоего брата… — Клеос. Кай преставился именно так. Их историю он придумал быстро — ещё в тот момент, когда старуха устраивалась на возвышающемся около береговой стены плоском камне, пока Кай помогал ей снять с плеча сумку с пожитками. — Мы тоже рабы. Идём по поручению в Анций… — Я не спрашивала кто вы. Мне нет надобности это знать. Старуха бросила взгляд на спящего неподалёку Кая: — Я вижу, твоего спутника знатно потрепали. Да и тебе здорово досталось. Меланта не позабыла, что щека в том месте, куда её ударил галл, опухла, но надеялась, что длинные волосы это скроют. Про Кая и говорить было нечего — скула его была синей и на ней красовался запёкшийся коркой порез, а глаз пугал красным от лопнувших сосудов белком и рассечённой бровью. — У меня для него есть кое-что. Подай мою сумку, — попросила Килана. Меланта так и сделала, однако за действиями старухи наблюдала настороженно, не зная, чего ожидать. Та же полезла в свою большую котомку, покопалась в ней и извлекла на свет маленькую баночку из обожжённой глины. — Вот, возьми… Да не бойся, я сама эту мазь делала, — почти вложила она её в руку замершей в сомнении Меланты. — Наноси на его раны два раза в день — утром и вечером. И обещаю — даже шрама не останется. Старуха внимательно осмотрела завёрнутого в меховой кокон Кая. — Такому красавцу шрамы ни к чему. Они украшают воинов, а не любовников. — И всё пройдёт? — Меланта очень старалась не показывать своего подозрения. — Да, — мягко улыбнулась Килана. — Поверь мне — я хорошо разбираюсь в травах и снадобьях. Меланта помедлила, а потом кивнула в знак благодарности. Баночку она спрятала в свою сумку, предварительно завернув её в тряпицу. — Так ты… Улыбка старухи стала ещё добродушней: — Я не колдунья, если ты об этом. Хотя иногда жалею, что это так. — Было бы о чём жалеть. Прожить полную скитаний жизнь, либо до самой смерти прятаться где-нибудь в лесу в хижине среди сушёных лягушек, крыльев летучих мышей и склянок с тритонами. Меланта фыркнула. — Это истории из сказок, котёнок, — снисходительно посмотрела на неё Килана. — А настоящие, самые опасные из ведьм, уж поверь мне — живут припеваючи, у всех на виду. Её набрякшие веки прищурились, а потом ненадолго сомкнулись. — С травами я имела дело с детства, потому знаю все их секреты. Мой отец был лекарем. Килана произнесла это так, словно завершала разговор, после чего с кряхтеньем нагнулась, пытаясь пристроить где-нибудь свою огромную котомку. — Значит, ты тоже идёшь в Анций? — Да, туда я и направляюсь, — сказала она, всё ещё занятая своей поклажей. Меланта замолчала, не зная, как повернуть разговор в нужное ей русло и начать расспрашивать Килану после того, как та однозначно дала понять, что вмешательство в чужие дела ей претит. — Да спрашивай уже, что хотела. Вижу же — сгораешь от любопытства, — посмотрела старуха лукаво. — Прости, но… — встрепенулась Меланта, — зачем? — Что мне понадобилось в городе? — Нет… то есть и это тоже. Я не понимаю зачем тебе идти пешком, если ты могла бы спокойно доехать до города на повозке. Не хочу ничего утверждать, но вывод напрашивается только один. — Что я сбежала? — Э-м-м… да. — Нет, дитя, я не сбежала, — покачала Килана головой, отчего шаль из тёмной ткани немного съехала вниз. — Я сказала, что всю жизнь была рабыней, но сейчас я свободная женщина. Мой господин дал мне волю. — Не суди меня за подозрения. Просто с этим восстанием… — Ах да, восстание. Килана произнесла это так, будто говорила о чём-то обыденном. — Уж которое на моём веку, — начала она поправлять шаль, вновь укрывая ею белые, как снег волосы. — Очередная попытка уничтожить зло во имя добра, добиться через кровь справедливости. — Но вырваться из оков — разве не об этом мечтают все подневольные? Старуха выдохнула с едва уловимым раздражением: — Свобода… Ещё одна клетка, границ которой сперва не видно, но потом ты всё-таки до них добираешься. Поначалу всегда так: открывая новую дверь ты думаешь, что выбрался, тешишь себя этой мыслью, но спустя время утыкаешься в следующую и понимаешь — это только начало. -Искорёженные пальцы с трудом ловили раздувающийся под западным ветром край ткани. — Иногда мне кажется, что жизнь — это и есть череда дверей. Бесконечное их количество, которое нам не хватит времени открыть. — Но ты же освободилась… — Поверь, я к тому не стремилась, — прозвучал ещё один тяжёлый вздох. — Так просто вышло: я получила награду, которая мне вовсе не была нужна, да ещё и за то, что я желала совершить бескорыстно. Пальцы всё-таки поймали край шали и вновь водрузили её на голову. Однако несколько прядей выбились из узла волос и белыми лентами затрепетали под прохладным ветром. — Но ты не слушай меня, деточка. Это я так, глупости болтаю. Из ума потихоньку выживаю, вот и несу чушь всякую. Однако Меланте слова старухи, да и она сама, таковыми вовсе не казались. — В любом случае — всё кончено. — Кончено? — непонимающе переспросила Меланта. — Я о восстании, — пояснила Килана. –Большинство бунтовщиков поймали исовсем скороказнят в качестве назидания. Меланта едва сдержала вздох облегчения. — Говорят, кто-то выжил, и сейчас они прячутся где-то там, — кивнула старуха на заросший лесом берег. — Выжидают, чтобы при удобном случае бежать как можно дальше. Например, пробраться в Анций, сесть на корабль и уплыть на Сицилию — землю, которая всегда была гостеприимной для любого рода отступников. Место, конечно, отдалённое и глухое, захолустное по сравнению с блеском Рима, зато дающее возможность исчезнуть. Начать новую жизнь. Меланта не хотела себе этого представлять, но невольно в её голове возникла картина: они с Каем могут вот так же сесть на корабль, оставить позади прошлое и уехать на этот суровый остров, где они будут жить так, как им вздумается. Станут теми, кем им вовек не стать в золотом, полном возможностей, насквозь прогнившем Риме. Их ничто не останавливает — драгоценностей, что хранились в сумке Кая, им хватило бы на всю жизнь… — Ты узнала всё, что хотела? — спросила старуха уже тише. Меланта замерла испуганным кроликом: — Вовсе нет. Наш хозяин… — Дитя, я знаю, что ты родилась свободной. Как и твой очаровательный мальчик. — Он не мой… — Ах, милая, такую потрёпанную жизнью лису, как я, не проведёшь, — глаза Киланы озорно блеснули. — Брат?.. Цветочек, если бы братья думали о своих сёстрах так, как думает о тебе он, то вместе их нельзя было бы и на миг оставить одних в комнате. Она издала беззвучный смешок, но посерьёзнела, когда взгляд её остановился на опухшей стороне лица девушки. — Как я вижу, с беглыми вы уже повстречались. Так вот чтоб вы знали: дорогу вы выбрали верную — на открытый берег они вряд ли сунутся, а в Анции вы будете в безопасности. Стены городавасзащитят. Теперь Меланта знала всё, что хотела, ей больше не было нужды ничего выведывать, и всё же… — Можно спросить? Старуха вскинула удивлённо брови, но потом кивнула. — За что тебе дали свободу? — История не короткая. — Так я и не спешу никуда. Килана усмехнулась, вот только усмешка вышла какой-то безрадостной. Пошевелив ступнями, оставив ими на песке борозды следов, старуха удобней уселась на камне и только тогда заговорила: — Мой последний хозяин — человек хороший, добрый. Поэтому небогатый. Меня он купил от нужды или скорее безысходности — его мать, которую он очень любил, на старости лет стала постепенно терять рассудок. Безумие её не было тихим — оно выливалось в моменты ярости, мании преследования и дикого страха. В помутнении она бросалась на домашних, в том числе и сына, кричала и сыпала проклятиями. Много раз она пыталась убежать из дома, думая, что там её хотят убить. Держать её на привязи мой хозяин не мог — не представлял, как сделает такое с родной матерью — но приступы становились всё чаще. Он уже совсем отчаялся, когда кто-то сказал ему обо мне — что я умею обращаться с травами и готовить снадобья. И тогда он приехал к моему прежнему хозяину поговорить и спросить могу ли я помочь. Я ответила, что могу. И вот я переехала в другой дом. — Но как можно помочь сумасшедшей? — Да, в общем-то, ничего сложного, — пожала плечами Килана. — Я готовила ей специальную настойку, которую добавляла в питьё — она успокаивает и притупляет чувства, убирает страхи. От неё, конечно, много спишь, но всё лучше, чем быть в плену у кошмарных видений. Так я стала сиделкой. Присматривала, кормила, убирала, когда нужно. Разговаривала. — Килана ненадолго замолчала, опустив взгляд себе под ноги. — Очень многое можно услышать, когда человек клонится к закату, угасает. Обеты молчания, данные им ранее, исчезают и даже потеряв рассудок, он неосознанно пытается оставить след, отпечататься в живых душах. Старуха разглядывала песок так, словно хотела что-то в нём найти. — Я услышала очень много секретов и дорогих сердцу тайн, — пробормотала она, — но никто не узнает о них, они уйдутвместесо мной. Я обязана их хранить, ибо это сокровенное. А сокровенное ты доверяешь лишь одному. Неожиданно она вполне резво наклонилась и вынула из-под камня полузасыпанную рыжую былинку. — Совсем недавно несчастная отошла в мир иной и на её похороны приехала дочь моего хозяина. Милая девушка, на несколько лет старше тебя, замужняя и с ребёнком в животе. Несмотря на это, она всё же захотела проститься с той, которая когда-то отдала ей много сил и любви, заменив умеревшую при родах мать. — И тогда началось восстание? — Тогда и началось… Изуродованные пальцы осторожно скрутили жёлтую соломинку. — Я знала, что это означает — и её, и моего хозяина схватили бы, пытали и убили. Истребили бы без оглядки — когда коса режет траву, она не разбирает где сорняки, а где добрые ростки. — Килана ненадолго замолчала, а потом сказала печально-тихо: — Я поняла, что обязана не позволить такому случиться. Пальцы сжимали соломинку всё сильнее. — До того, как нашу виллу захватили я успела спрятать их в старом склепе. Это было самое безопасное место — в отдалении, пустое, где кроме пауков да пыли брать нечего. Внизу была вторая комната, где хранились урны с прахом — там-то я и спрятала моего господина и его девочку. — Старуха медленно вдохнула, а потом выдохнула. — Тяжело ей пришлось — в темноте, грязи, среди затхлого воздуха, в компании с мертвецами. Когда могла я приходила и подкармливала их, приносила, что удавалось припрятать, но всё боялась, что она не вынесет тягот, не сможет выдержать. — Так она жива? — осторожно поинтересовалась Меланта. — И она и ребёнок в её животе, который стал совсем большим, — легонько улыбнулась Килана сухими губами. — Её срок уже скоро. — А почему ты ушла с виллы после того, как тебе дали свободу? Почему не осталась? Твой господин не разрешил? — Нет, он-то уговаривал меня остаться. Или взять повозку и поехать на ней. Я сама не захотела. — Но почему? — искренне удивилась Меланта. Килана очень добро усмехнулась: — Эх, моя хорошая, потому что я дальше забора хозяйского ничего в своей жизни не видела. Так, в городок когда соседний за покупками выбиралась — на том и всё. То у одного господина жила, то у другого… — слезящиеся от ветра глаза обратились на водную гладь. — Не поверишь — море видела последний раз давно, много лет назад. Мысль об этой несвободе — буквальной, физической, а не той, что Меланта привыкла примерять на себя в своей уютно-сытой жизни — кольнула её и вызвала волну стыда. — Так что это моё маленькое путешествие. Последнее путешествие. В спокойном молчании Килана стала наблюдать за белеющими барашками пены, их движением: как они неслись, резво бежали наперегонки к берегу, а потом встречались с ним, разбивались о камни и оседали на мокром песке останками водорослей… Соломинка, которую старуха комкала всё сильней, вдруг разломилась в её руке с сухим щелчком. Она отбросила её остатки в огонь. — Да уж, вот это история. Впору книгу писать. — О, птенчик, поверь — это всего лишь крохотная часть, — Килана продолжала смотреть на волнующееся море. — Малый кусок другой, намного более длинной истории. Меланта очень долго вглядывалась в лицо, исчёрканное морщинами, увядшее, с дряблыми брылями щёк и обвисшим подбородком, как вдруг выпалила: — Расскажи! — Что? — старая рабыня посмотрела на неё с удивлением. — Твою историю. Я хочу знать. В словах юной Меланты было нечто требовательное.Ив то же время это было не простым любопытством, не прихотью. На лице старухи поначалу отразились сомнение — похоже, её первым порывом было ответить «нет», отказать невесть откуда взявшейся девчонке — но к удивлению самой Меланты Килана переменила своё решение. — Я бы сказала, что подобные истории не для таких нежных ушек, но что-то мне подсказывает, что ты справишься. Как справлялась до этого. Разбавленные мутью, но всё ещё проницательные глаза на миг метнулись к побитой стороне лица Меланты. — Ладно. Что прежде всего ты хочешь знать? — О твоей семье. — Ах да… семья. Килана повторила это слово, как непривычное, давно забытое. — Родители мои были рабами, — медленно начала она свой рассказ, — но в отличие от остальных в выгодном положении. Отец был лекарем, очень умелым, так что его уважали. К тому же он был дружен с нашим хозяином — они были примерно одного возраста, выросли вместе, но главное — после ранения, которое тот получил на службе, отец выходил его, спас от заражения и даже сохранил ногу, которую военный костоправ собирался отнять. Хозяин за это его очень ценил, давал намного больше воли, чем остальным и даже разрешал ему ездить в другие города, оплачивал все расходы. У нас было своё жильё, а у папы свой кабинет, где он готовил лекарства и куда к нему приходили больные. Много больных, — поправилась Килана с оттенком гордости. — Люди, свободные и рабы, вереницей тянулись в наш дом в надежде на помощь и мой отец никогда никому в ней не отказывал. Ему не важно было кто перед ним — раб или господин — он желал спасти всех и главной наградой для него были не деньги, не похвалы и даже не свобода, которую он не помышлял таким образом выторговать — главным для него были сохранённые жизни. Я не видела на его лице большей радости, чем после долгих дней борьбы с тяжёлой болезнью, когда он, наконец, с облегчением говорил родным страдальца, что она отступила. Или после изматывающей, полной криков ночи, когда он выносил на окровавленных руках отцу младенца и сообщал, что оба они — и малыш и мать — справились. Это было сказано с таким глубоким чувством, что Меланта буквально ощутила тепло, исходящее от этих слов. — Я крутилась подле отца постоянно — он казался мне чем-то вроде волшебника. Сколько себя помню, я училась у него — разбирала травы, определяла какие для чего, запоминала названия. Собирала, сушила, смешивала, настаивала… Отец хотел, чтобы я продолжила его дело, помогала людям. И его вовсе не смущало то, что я женщина. — Килана гордо подняла подбородок. — Ни разу он не высказал сожаления, что я не родилась мальчиком, что всевышний не дал ему наследника. С тем же упорством и усердием, как если бы я была долгожданным сыном, он воспитывал меня, передавал все накопленные знания, учил и направлял. Он любил меня и гордился мною, так гордился… жаль, я не оправдала его ожиданий. Её прежний пыл иссяк и она сникла, сгорбив узкие плечи. — Что произошло? — спросила Меланта. — То, что случается всегда — я повзрослела. В голосе Киланы слышалось явное сожаление: — После смерти хозяина управлять поместьем приехал его сын, которого отправили на военную службу, когда я была ещё ребёнком, и которого я почти не помнила. За это время он сумел проявить себя и получить влияние среди провинциальной знати. Его уже прочили на должность в Риме, когда случилась трагедия и ему пришлось вернуться в родное поместье, чтобы вступить в наследство. Когда же я его увидела… Глаза старухи на краткий миг будто помолодели: — Моё сердце в первый раз дрогнуло. На её лице отразились смесь былого восторга и тихой печали. — Его звали Атей и он был невозможно красив. Тёмные волосы, ореховые глаза, золотая от солнца кожа и взгляд отбившегося от стада оленя — как я могла не поддаться? Он безоговорочно, целиком и полностью покорил меня, хоть я этого не показывала. Наоборот, всячески избегала его, пыталась отдалиться, не видеть… и с тем же пылом я стремилась к нему, нарушая собой же установленные правила. Быть с ним рядом, видеть его, чувствовать, казалось мне самой важной вещью на свете, единственным, что имело смысл. Я не хотела покоряться ему и в то же время до боли хотела быть им покорённой. — Какое странное противоречие, — протянула Меланта. — Противоречие и есть суть самой опаляющей страсти, моя голубка. — А он относился к тебе так же? — Он проявлял внимание, но сдержанно. Мы сближались постепенно. Для меня — слишком медленно, — уголок губ старухи насмешливо дрогнул. — С его появлением наша жизнь не изменилась — отец по прежнему занимался своими пациентами, а я всё так же ему помогала. Атей разбирался с делами поместья, улаживал формальности, подписывал бумаги и ждал момента, когда они вступят в силу. Тем временем, наши чувства разгорались — моя недоступность и гордыня разжигали его интерес, а его терпение и благородство буквально сводили меня с ума, практически вынуждали упасть к нему в объятия. Эта игра была мукой — ужасной, невыносимой, искусительной — и я желала, чтобы она никогда не заканчивалась. — И она… закончилась? — О да, — рассмеялась Килана беззвучно. — В ночь страшной грозы, когда продрогшие, мы были вынуждены укрыться от неё в старом амбаре. Дождь лил, как из ведра, промочил всю одежду насквозь и чтобы согреться, нам пришлось её снять, и стоило нам это сделать… Границы стёрлись, моя защита рухнула и я сдалась моему Атею, как после долгой осады сдаётся на милость победителя покорённый город. Гром грохотал, словно разрывал небеса, молнии сверкали, ливень стеной обрушивался на землю, а ветер бросался на ветхий амбар с такой силой, будто грозил сорвать крышу, но мы даже не замечали. Всю ночь мы провели в любви и ласках, наслаждаясь друг другом. Это стало началом наших отношений, которые в то же время были против всего, чем я была: моих устоев, положения, самой веры… — она резко замолчала и стыдливо отвела глаза, — но я была готова на всё, на что угодно, чтобы сберечь их. Сохранить тот придуманный мир, который я выстроила у себя в голове и разрушить который не могло ничто. Килана сделала короткую паузу: — Даже присутствие жены моего Атея. — Жены?.. Меланте показалось, что она ослышалась. — Ах да, я же не упомянула об этом, — Килана усмехнулась едко, даже зло. — Он был женат и довольно давно. Брак был договорным — о нём было решено ещё тогда, когда жених с невестой были детьми. Они идеально подходили друг другу — равное положение, воспитание, состояние… Хотя нет, она была богаче. В своё время её отец очень удачно вложил средства, что в разы увеличило его доход, так что приданое оказалось большим, а когда он умер, остальное наследство тоже перешло в руки Атея, ибо собственность жены равняется собственность мужа. Ей вряд ли это понравилось, однако закон есть закон. Первое время она оставалась в поместье своего отца, а потом, как и положено верной жене, приехала к своему мужу. Взгляд Киланы метнулся к огню и замер на искрах, что время от времени взмывали в небо. — Её звали Серпия и более холёной женщины я в жизни не видела. Высокая, бледнокожая, с бархатно-тёмными глазами, копной чёрных, как смоль волос и высоко поднятым подбородком — от неё так и веяло горделивым высокомерием и холодом. Конечно же, я возненавидела её сразу, как только увидела и конечно, я верила каждому слову Атея, что он говорил мне про неё долгими ночами, которые мы так часто проводили вместе. А говорил он, что любви между ними никогда не было, что этот брак был в тягость ему с первого дня и что они с Серпией не более, чем узники, прикованные друг к другу договором их отцов. Но самое главное, что у этого союза и впрямь не было будущего — через какое-то время после свадьбы выяснилось, что Серпия бесплодна. Расстаться с ней он не мог из чувства долга — он не хотел оставлять её по тем же причинам, по которым один супруг не бросает другого, вдруг ставшего калекой. «… и из-за золота, которое ему пришлось с ней разделить» подумалось Меланте, за что почти сразу стало неловко — похоже, образ мыслей матери наложил на неё свой отпечаток и она стала слишком циничной даже в вопросах чувств, если хоть каким-то боком они касались денег. — Я понимала, что это прелюбодейство, понимала, что поступаю неправильно, но… — Килана безвольно повела плечами, — я старалась тогда об этом не думать. Всё, что меня волновало — мой Атей. — Наверно, поэтому говорят «любовь слепа». — Это правда, — кивнула Килана. — Чувства ослепили меня, но в то же время я была им бесконечно рада, потому что они сделали меня счастливейшей из женщин. В Серпии я видела только недостатки, хоть и не считала её себе соперницей. Куда ей, думалось мне, этой ледышке, было соперничать со мной — она никогда бы не дала Атею того огня и той страсти, что давала ему я. Пусть она и была красива, благородного происхождения, но у неё не было того, что было у меня — любви собственного мужа, внимания, которое он дарил мне, а ней. Всё, что ей оставалось — это ухаживать за собой, менять наряды да сидеть в библиотеке, перебирая свитки. Нет, она была бесспорно не дура — приехав, она быстрей Атея наладила работу усадьбы, подсчитала доход и распределила его, нашла новых арендаторов. С людьми у неё вообще было просто — когда хотела, она очаровывала их и вскоре все соседи завели с ней дружбу, с удовольствием приезжая на званые ужины, которые она устраивала. Она была из того типа женщин, к которым тянутся, которых обожают все… — … кроме их собственных мужей. Килана посмотрела на Меланту и кивнула. — Мне так нравилось видеть её на следующее утро после того, как Атей приходил ко мне. Её глаза… то, что в них было — я упивалась этим. Это заставляло меня чувствовать себя особенной, важной, на вершине. А я так хотела быть выше её… — в старческих глазах мелькнула былая одержимость. — Тогда я ещё не знала, что причинение боли всегда оборачивается её возвратом. — Так она знала о вас? — Конечно знала. И это доставляло мне удовольствие. Килана опустила глаза, прежде чем сказать: — Но ещё больше я возгордилась, когда понесла дитя. Она долго смотрела вниз, на сложенные на коленях руки, а потом продолжила: — Атей не отверг меня, наоборот — он был очень рад этой новости. А вот она…- сухие губы ухмыльнулись. — Я ожидала, что она умрёт от зависти — ведь у меня было то, чего ей вовек не получить, заплати она хоть всё золото мира. Сказать о своём положении я не могла и с нетерпением ждала, когда оно станет заметным, когда мой живот вырастет, округлится. Хотела посмотреть на неё в тот момент, когда она поймёт. Килана тяжело выдохнула и её пальцы снова уцепились за шаль. — Всё изменил один вечер, — проговорила она, пытаясь закутаться в ткань поглубже. — В доме устраивали званый ужин и я была там — пришлось осмотреть одного из детей. Маленького сорванца всего-то покусала оса, так что я быстро справилась, удалив жало и поставив на опухшую ручку компресс. Уйти меня никто не попросил, так что я осталась и тихо стояла у входа в большую залу, наблюдая за гостями. Особое внимание вызывала одна матрона — молодая, но уже мать двоих детей. Одного носил на руках её муж, второй держался за её юбку, тем временем рукой она гордо придерживала свой огромный живот, в котором был третий. Её окружали восторженные женщины, наперебой расспрашивающие о беременности, желали удачных родов, здорового малыша, ловко вплетая в разговор собственные воспоминания о пережитом материнстве и попутно давая дельные советы по воспитанию. Однако их галдёж мгновенно прекратился, стоило появиться рядом величественной Серпии. Как и положено хозяйке вечера она подошла, поприветствовала всех и с невозмутимым спокойствием пожелала будущей матери то, чего желали ей остальные. Те же стояли рядом в неловком молчании, окидывая Серпию сочувствующими взглядами. Молодая матрона приняла пожелания с сияющими от радости глазами, а потом вдруг схватила руки Серпии в свои, крепко сжала и в душевном порыве пролепетала» главное — не отчаиваться, продолжать верить, молить богов и я уверена, что они ответят… мы все будем за вас молиться…»Гостьи дружно закивали, разом заговорили и заулыбались, изо всех сил поддерживая свою подругу, и Серпия тоже благодарно улыбалась им в ответ… Вот только я заметила другое — взгляд, которым она обвела всех этих женщин. Голос Киланы стал тихим и грустным: — В тот момент мне стало жаль её. Это ведь было невыносимо — пытка, настоящая мука — все эти слова и снисходительность, с которой они относились к ней. Наверно, из-за ребёнка, что я носила под сердцем, но в первый раз я почувствовала к ней сочувствие, а не ненависть. Я не могла её такой видеть, ушла из залы обратно к больному ребёнку и оставалась с ним, пока родители не забрали его. К этому моменту все разъехались и вилла погрузилась в темноту. Возвращалась я к себе по тёмному двору, совсем поздно, как вдруг услышала на примыкающей к дому террасе движение, шорох. Обернувшись, я обнаружила Серпию, сидящую в кресле с бокалом вина в руке. — Напугала? — спросила она и мне показалось ей очень хотелось услышать «да». — Вовсе нет. Мои глаза привыкли к темноте и я разглядела рядом с ней на столике погашенный светильник и свёрнутый пергамент, который она, очевидно, перед сном читала. — Закончила свою работу? — Ребёнок в порядке. — Вот и прекрасно… — произнесла Серпия со странным смешком. В нём я услышала нотки скрытой жестокости и картина её унижения вновь всплыла перед моими глазами. Не успев понять, что же я делаю, я выпалила: — Те женщины, они… — Что? Она произнесла это лениво, нарочито устало, а её взгляд пробуравил меня насквозь, как червяк сердцевину сладкого яблока. — Иногда мы думаем, что делаем правильные вещи — хотим, как лучше — но на самом деле лишь ещё сильнее раним. — Считаешь, незнание оправдывает? — её лицо было по-прежнему спокойным, но спросила она тем тоном, которым подначивают. — Возможно. В какой-то мере, — я немного смутилась. — Во всяком случае не думаю, что они сознательно хотели причинить боль. — Боль? Окружённая тенями Серпия подалась вперёд и вино мягко колыхнулось в её бокале. Несколько мгновений она всматривалась в меня, изучала, а потом снова откинулась на спинку своего кресла. — Я-то думала — ты понимаешь. Как-никак продолжаешь дело своего отца, чему-то учишься. Она произнесла это бесстрастно, без издёвки, но я тут же почувствовала себя пустым местом. — Спокойной ночи, — пожелала она со своей неизменной вежливостью, потеряв ко мне всякий интерес. Словно меня тут не было, она продолжила пить вино. И в тот самый момент, когда я развернулась и невидимкой пошла от неё прочь, растерянная и уязвлённая, мне открылась правда. Невероятная, ослепляющая истина: все сердобольно жалели Серпию за то, чего у неё не было, а она сама испытывала к ним жалость. За то, что они не понимали, не могли понять — это вовсе её не тяготило. Потому что если её пустая утроба была расплатой, той самой ценой, чтобы не уподобиться тем незамысловатым пташкам, что щебетали и порхали по её гостиной, то она заплатила бы её без раздумий, не торгуясь. Всё что угодно, только бы не стать такими, как они: очередной посредственностью, чьей-то бесцветной тенью, предметом чужих прихотей и желаний… Старческий голос стал много тише: — Так что, когда она заметила, когда поняла — она посмотрела на меня тем самым взглядом. И не было никакой долгожданной победы. Лишь унижение. Килана сникла, сгорбилась. Стала как будто бы меньше. — Я родила крепкого, здорового мальчика и посвятила всю себя его воспитанию. Атей был доволен — его привязанность ко мне не ослабла, а стала даже крепче. К тому времени он вступил в наследство, но остался в поместье, чтобы следить за его работой и помогать новому управляющему, которого нанял. Это был молодой человек из достойной семьи, но самый младший сын, к тому же от брака с бывшей наложницей — пленённой германкой, которую его отец выкупил и освободил. Происхождение мешало ему делать политическую карьеру, что весьма огорчало отца, зато радовало самого юношу — загородная жизнь оказалась ему по вкусу.Варварскаякровь матери давала о себе знать и, несмотря на его прекрасное образование и безупречные манеры, он был склонен к поступкам, которые многие в высшем обществе назвали бы неприличными. Иногда, когда рук не хватало, он вместе с рабочими полуголый грузил на телеги урожай, мог кинуться помогать рабам вытаскивать повозку из грязи, а ещё любил возиться с лошадьми и верховую езду — не раз он пускал коня во весь опор вдоль одного из загонов, а то и самоубийственно перепрыгивал через него на полном скаку. Почти всех такое безрассудство и пыл восхищали — особенно женщин — но только не Серпию. — Что за дикарь, — полуобернувшись на один из таких трюков, пробормотала как-то она и, несмотря на то, что Атей тут же кинулся защищать юношу, я заметила, что ему эти её слова пришлись по вкусу. Впрочем, вскоре она стала к молодому управляющему более терпима — с равным успехом тот как объезжал жеребцов, так и посещал библиотеку, так что его часто можно было заметить на террасе, под деревьями в саду, а то и вовсе в поле прямо на земле, изучающим очередной свиток. Заметить его было легко: его выдавали светло-льняные, ещё сильнее выгоревшие под жарким солнцем волосы — наследие матери. Его любовь к литературе и чтению смягчили неприязнь и холодность Серпии и позже она даже обсуждала с ним что-то из новых книг и помогала с арендаторами: давала советы, когда он просил о них, установив таким образом нечто вроде перемирия между ними. Тем временем миновал первый год жизни моего мальчика и всё было хорошо — я занималась сыном, Атей делами поместья, Серпия собой, пока… Килана заёрзала на месте, словно ей резко стало неудобно. — Что-то произошло? — спросила Меланта с опаской. — Что-то всегда происходит, особенно когда мы твёрдо уверены в собственном благополучии, — заметила старуха с сожалением. –Власть в Риме сменилась иновый император, в отличие от прежнего, имел иные взгляды на веру. Недавно рождённую религию, единобожие, он презирал, как презирал всех её сторонников, так что своё правление он начал с новых законов — теперь эта вера была под запретом и проповедовать её, как иейследовать, являлось преступлением. — Да, я читала об этом, — наморщила лоб Меланта. — Кажется, тогда происходили ужасные вещи. — Мягко сказано, — пронзила её взглядом Килана. –Невинных людей, целые семьи не просто казнили — их мучили и пытали. И за что — за то, что они верили не во множество богов, а в единого? — Но как это коснулось тебя? Старуха убрала с лица волосы и потянула полы чёрной шали, словно хотела в ней укрыться. — Мы были так далеко от столицы, — протянула она едва слышно. — Думали, что беда обойдёт нас стороной, но она всё же пришла в наш дом. Мой дом. Лицо Киланы стало бледным, опустошённым. — Их обвинили вместе — и отца и мать. А они, наивные глупцы, не стали отрицать. Их забрали так быстро, что я не успела ничего понять: всё, что мне оставалось — это стоять на пыльной дороге и провожать тюремную повозку с плачущим на руках сыном. Конечно, я сразу побежала к Атею просить помощи. Единственное, что он смог — это договориться о свидании и как только это стало возможным, я поехала в тюрьму поговорить с родителями. Я просила их, уговаривала солгать, рыдала и молила, но всё тщетно. Они не собирались отказываться ни от своих убеждений, ни от своей веры. Перед тем, как охранники увели меня, отец обнял меня, поцеловал через прутья решётки в лоб и благословил, а я кричала на него, отталкивала и говорила, что никогда его не прощу… По сморщенной сухой коже скатилась слеза, которая мгновенно впиталась, оставив за собой лишь влажный след. Старуха тут же вытерла его своим платком. — Я вернулась домой и буквально приползла к Атею, рухнула ему в ноги: заклинала, умоляла сделать хоть что-нибудь. Я сказала, что готова на всё — на что угодно, что бы он ни попросил, пусть только спасёт их… А он поднял меня с колен, притянул к себе и, крепко зажав моё лицо между своими ладонями, прошептал-»Если я не позволю им умереть, то мне конец. Ты что, ничего не понимаешь? Хочешь, чтобы сюда пришли? За мной, за всеми нами?.. Лучше скажи спасибо, что я откупил тебя. Иначе висеть тебе на кресте вместе с ними.» Немигающим взглядом Килана уставилась перед собой. — Так что ровно неделю спустя за непочтение власти и противогосударственные стремления, во имя благоденствия Рима их осудили и распяли. Атей с Серпией, как хозяева и я — дочь преступников, присутствовали на казни, так как были обязаны законом. Меланта сжалась и нутро её дёрнулось — представить тот кошмар, который пережила эта женщина, было невозможно, не рискуя при этом не повредиться рассудком. — Я плохо помню последующие дни — они слились для меня в череду светлого и тёмного времени, когда я ходила, что-то говорила, пыталась что-то делать. Пыталась жить после всего, что произошло. Из помутнения меня вывела пришедшая с поручением рабыня — её прислали за мной из господского дома. Не имея права отказать, я явилась туда. Серпия встретила меня в библиотеке, в одном из роскошных кресел, привезённых по слухам из самого Рима. Завидев меня, она молчаливо указала на второе, стоявшее рядом и составлявшее точную копию первому. Я села в него, а моя хозяйка потянулась к столику, что был между нами, и толкнула мне один из прозрачных бокалов с вином. — Пей, — сказала она и я сделала, что мне было велено. — До конца, — добавила она. И снова я послушалась. Серпия приказала вновь наполнить мой бокал, отпустила служанку и в этот раз выпила вместе со мной. Какое-то время, кажется, очень долго, мы просто сидели в тишине. — Мне нужно, чтобы ты сделала кое-что для меня, — наконец, заговорила она, рассматривая завитки на хрупкой ножке своего бокала. — Да, госпожа. — Мне нужно лекарство от бессонницы. Можешь помочь? — Да, госпожа, — повторила я. Она окинула меня непроницаемым взглядом и снова отвернулась. — В последнее время плохо сплю. Иногда не могу заснуть до самого рассвета, — блики от стекла отражались на её бледно-матовой коже. — Значит, сделаешь? Я медленно кивнула в согласии. — Тогда всё, можешь идти. Очень бережно я поставила на столик драгоценный бокал. Выполняя приказ, я пошла к двери, вдоль заставленных рядами полок со свитками стен. — Ты переживёшь это, — догнал меня её голос. — Повторяй это себе почаще. Вот тебе проверенный и надёжный совет. Я остановилась, как вкопанная, а потом попятилась и медленно вернулась назад. — Не притворяйся. Не делай вид, будто сочувствуешь мне, — сказала я ей и в тот момент мне было всё равно, что она со мной сделает. — Но я на самом деле сожалею о твоих родителях. Особенно об отце, — в знак уважения она приподняла бокал. — Он был выдающимся человеком. Я стояла перед ней, внутри меня всё рвалось и рассыпалось и я абсолютно не понимала, как ей это удаётся — всегда оставаться такой непоколебимой. — Так не бывает. Не может быть… — как любому зверю, которому больно, мне захотелось укусить: — Ты же всё знаешь. Я думала, эта жестокая правда, вытащенная на свет и брошенная ей в лицо наконец-то ударит её, но я ошибалась. — И что? — Ты вот так запросто говоришь со мной… — А почему нет? Я потеряла дыхание: — Потому что с первого дня я с тобой соперничала и всегда буду! Я враг тебе! — в моей голове слова звучали криком, но на деле я почти шептала. — То есть, это означает, что я не могу видеть твою натуру, оценить по достоинству? Предательская неуверенность во мне всё росла, заставляя руки дрожать, но голос остался твёрдым, когда я попыталась нанести последний удар: — Я люблю его. — Ну конечно же любишь… Серпия произнесла это с усталым вздохом и улыбкой понимания. Так улыбаются детям, когда они приходят к старшим и начинают рассказывать им какие-то невероятно «важные» секреты. — …но знаешь ли ты его? И, что важнее — хочешь знать? Или, как и всем, тебе достаточно первого слоя — того, который так просто увидеть и с которым легко?.. Безопасно. Серпия смерила меня взглядом, от которого у меня по спине пробежал холодок: — Такова ли ты, как я о тебе думаю? Дерзнёшь ли зайти дальше? Что скажешь? — А что скажет Атей, если узнает о тех пламенных взорах, что бросает на его жену молодой управляющий? Я посмотрела на неё с вызовом — мол, что будешь делать? А сама прекрасно знала: вот сейчас, здесь — я на самой грани. На что Серпия ухмыльнулась, неторопливо закинула ногу на ногу и целомудренно поддёрнула задравшийся на щиколотке подол. Её взгляд стал лениво-сытым: — Мужчины забавляются по всякому — законы, войны, женщины… Женщинам же остаётся лишь одно — играть в игры. И в этом они совершенствуются до бесконечности. — Она взяла с серебряного подноса вино и подлила в свой бокал. — Ты ничего не скажешь Атею, потому что в противном случае игре конец. А ты только вникаешь в её суть. Серпия положила затылок на мягкую спинку и закрыла глаза, давая понять, что наша встреча окончена. А я смотрела на её проклятый идеальный профиль, на холёную копну локонов, что лоснящимися чёрными змеями парили вокруг её лица и сознавала, насколько же я была наивной, думая, что превосхожу её. Да, в чём-то — в том, что касалось чувств Атея — это было так, но вот что касалось остального… у неё было чему поучиться. К тому же она была права — мне очень хотелось выиграть, хоть я и не вполне понимала что. Через неделю я вернулась в ту комнату, только с бутылью настойки в руках. — Готово? — Готово. — И что мне с этим делать? — Пить по три глотка перед сном. Серпия взяла бутыль, повертела её в руках. Откупорила и понюхала содержимое. — Запах отвратительный. Аромат был действительно ещё тот: древесно-бальзамический, кислый. — Это от «кошачьей дури», как называл её мой отец, — сказала я. — Она в основе лекарства. — Ты добавила туда средство для кошек? Серпия какое-то время смотрела на меня, словно на сумасшедшую, как вдруг рассмеялась тихим грудным смехом, а потом… Килана застыла, погружённая в воспоминания. — Что потом? — не выдержала Меланта. — А потом Серпия сделала то, чего я от неё не ожидала и в то же время ждала — она выпила зелье, что я ей приготовила. — И… — напряглась Меланта. — И ничего. Это было одно из самых лучших и качественных снадобий, что я делала. Эту, следующую и остальные ночи она спала, как младенец. Меланта отчего-то облегчённо вздохнула. Хотя с чего бы ей переживать за судьбу незнакомки? — Тогда она меня и впрямь удивила. Полагаю, это было испытанием, безумной проверкой и я прошла её. Мы обе. — Но вы по прежнему с ней враждовали? — Дружили, враждовали… Иногда, знаешь ли, бывает сложно разглядеть разницу. Килана повернулась к трепетавшему на ветру костру. — Она была права — постепенно я пережила эту страшную потерю, начала жить прежней жизнью. Прежней во всех отношениях, кроме того, что происходило у нас с Атеем. Нет, он не бросил нас — он всё так же покровительствовал мне и заботился о сыне, однако мы не были близки, как прежде. Постепенно он отдалялся от меня, а когда удача улыбнулась ему и он сообщил, что скоро получит ту должность, которую хотел, он стал всё реже бывать в поместье, постоянно уезжал. Глаза старухи стали совсем пустыми. — Я старалась, очень старалась. Быть тем, что ему потребно, чтобы он никогда меня не покинул. Но мужчины… мужчины таковы, что всегда хотят совершенства, а когда находят его — хотят чего-то ещё. Килана издала тихий смешок, который тут же унёс ветер. — Чем отчаянней пытаешься удержать, тем быстрей всё рушится. Шаг за шагом идя ему навстречу, я кусочек за кусочком теряла себя — ту, которую он когда-то полюбил. К тому же теперь я была для него тем, чего он не хотел помнить — живым укором, напоминанием о трагедии, что случилась. Такова натура человека: мы любим тех, кому сделали добро и сторонимся тех, кому причинили зло. Я не винила его за это. Как и себя за малодушие и стремление быть с ним рядом — ведь он был отцом моего ребёнка и единственным воспоминанием о моей прошлой жизни, былом счастье. Было видно, что дальнейшее даётся ей не так уж и легко, но Килана продолжила: — Перед очередным отъездом Атея был устроен праздник по случаю его предстоящего назначения и на вилле собралась толпа гостей — от соседей до представителей высшего магистрата. Все пили, веселились и поздравляли виновника торжества. Серпия тоже была среди них, как и молодой управляющий. Страсть в его глазах, когда он украдкой смотрел на неё, жажда, с которой он стремился при любой возможности коснуться её руки или платья, казались мне очевидными и я не понимала, как другие могут этого не замечать. Я теперь вообще подмечала многое, видела вещи иначе — горе, которое я пережила и всё ещё переживала, словно разбудило, открыло что-то во мне — доступ к мыслям и месту в моей душе, которого раньше, как мне казалось, не существовало. Я смотрела на всех этих людей и маски, которыми они прикрывались, становились тоньше, прозрачней. Всё отчетливее я видела скрытое — правду, от которой мне самой становилось тошно. В какой-то момент Серпия отделилась от толпы и подошла ко мне. — То лекарство, что ты дала мне — я допила его, — стала она подле меня у самой стены. — И оно прекрасно подействовало. — Хорошо. — Приготовишь ещё? — Нужно сделать перерыв, а потом, если бессонница вернётся, я повторю лечение. Серпия кивнула в согласии. — Ты очень умелая. Полагаю, при желании ты можешь изготовить любое зелье, — похвалила она меня, глядя прямо в глаза. — У тебя золотые руки.Совсем как у твоего отца. — Спасибо. В этот раз я ничем себя не выдала и мне показалось, что на лице Серпии мелькнуло одобрение, прежде чем она величаво повернула голову в сторону мужа. Я тоже не удержалась — посмотрела вслед за ней: Атей был в центре внимания, окружён гостями, среди которых мелькнула сенаторская тога с пурпуром. — Нам следует гордиться им, не так ли? Он на вершине, добился успеха и наслаждается им, пока остальные кусают локти от зависти, желая быть на его месте… — сказала она тихо, чтобы слышали только мы. С той же мягкостью она добавила: — …но всё становится намного прозаичней, когда ты видел изнанку. Во мне вдруг что-то замерло, похолодело. Я почувствовала, что сейчас случится нечто непоправимое, чего не отменить. — О чём ты? — спросила я, не сводя глаз с Атея. — Килана, — первый раз за всё время она назвала меня по имени. — Советую подумать хорошенько. Действительно ли тебе нужно знать? Холод во мне становился всё сильней. — Мне кажется, мы всё решили ещё тогда. — Как пожелаешь, — расплылась она в очередной благодушной улыбке, но за ней был всё тот же холод. — Тебе не приходила в голову мысль, как он добился этого? Серпия помахала рукой одному из членов магистрата, который поднял в её сторону кубок. — Видишь ли, — продолжила она в ответ на моё молчание, — у высокопоставленных чиновников есть старая добрая традиция — чтобы что-то получить им сначала нужно дать. И дело не в деньгах, не только в них. Вопрос в преданности.Благонадёжности. Лояльности к власти и той кормушке, к которой все в итоге стремятся. Какой-то гость удачно пошутил и Атей звонко рассмеялся. — Ты должен показать, что верен ей. Должен внести свой вклад — доказательство, которое будет неоспоримым. Часть меня заледенела, постепенно покрываясь ещё более толстым панцирем льда. — Как ты догадываешься, Атей доказал свою верность — отдал на откуп необходимое — но не суди его слишком строго. Я вот не стану. Он не плохой человек, а всего лишь… человек. Все мы любим рассуждать о стойкости и добродетели — до тех пор, пока на кону не оказываются наши собственные интересы. Это было последнее, что сказала Серпия, прежде чем вернуться в компанию мужа… Невидящим взглядом Килана уставилась на огонь, всё глубже и глубже погружаясь в свои воспоминания. — Когда перед тобой встаёт вопрос на что ты готов ради справедливости… или мести — не важно, как мы называем для себя по сути одно и то же — то первое, что ты чувствуешь, первая мысль, возникающая в твоей голове на всё. Это единственное, о чём ты теперь можешь думать, единственное, что движет твоим существом и прежние убеждения, принципы, понимание правильности вещей, грань между добром и злом — они исчезают. Их голос глохнет и ты начинаешь слышать только один — тот, который ведёт тебя к миру внутри себя, а принести его может лишь вкус чужой крови. Этот голос становится громче, важнее всего — правил, морали, веры — он затмевает всё и ты следуешь за ним вопреки любым доводам рассудка. Старуха усмехнуласьхолодно, едко: — Всё случилось через два дня, в дороге — Атею стало плохо прямо в экипаже. Он пожаловался своему помощнику на боль в груди, которая очень быстро стала сильной — настолько, что заставила Атея кричать и хвататься за грудь. Вскоре ему стало нечем дышать, он оказался парализованным и с последними короткими вздохами жизнь утекла из его тела и этих прекрасных олених глаз… Да, именно так всё и было. Килана кивнула раз, другой, словно подтверждая — а потом вдруг закрыла лицо руками. Когда она отняла их, оно было прежней маской безразличия. — Все были поражены этой неожиданной смертью, но доказательств злого умысла не было — она выглядела вполне естественной, как бы тщательно не изучали её обстоятельства. Так бывает: иногда сердце даёт сбой даже у человека, который выглядит вполне здоровым. Всё списали на это. Похороны состоялись через несколько дней и там присутствовала почти вся округа. Когда же я вернулась после них в свой дом, то не нашла там сына. Встревоженная, я со всех ног побежала на виллу и обнаружила его в библиотеке вместе с Серпией. — Смотри-ка, вот и мама пришла. Он сидел у неё на коленях, довольный и улыбающийся, держал деревянных лошадку и солдатика. И всё же я чувствовала, что что-то не так — напряжение в воздухе, невидимую угрозу. — Я заберу его, чтобы не докучал… — попыталась я увести сына. — Ну что ты! Мы прекрасно ладим. Правда, милый? Серпия потрепала его по голове: — Мы так и не успели поговорить за всеми этими печальными событиями и сейчас самое время. — Уже поздно. Позволь мне его увести… — но она словно не слышала меня. — Прежде всего хочу выразить тебе соболезнования по случаю твоей утраты. Это всё так трагично… Не представляю, чего тебе это стоило, — сказала она с сочувствием и тут же добавила. — А ещё своё искреннее восхищение. Твоя скрупулёзная работа заслуживает самых искренних и бурных аплодисментов. Серпия всё знала. Ну конечно же она знала, а как иначе? — Ты действительно хороша, на самом деле. Я признаю это, — склонила она голову в жесте уважения. — Я бы сказала, что Атею в какой-то степени повезло — он познал не только твою красоту, но и силу, но мне, конечно же, повезло больше, — легонько усмехнулась она. — Я имею возможность наблюдать их без ущерба для здоровья. Смысла притворяться не было, поэтому я спросила в открытую: — И тебе не жаль его? — Жаль? Удивлённая, она потянулась к стоявшему рядом подносу и подцепила с него кусок медовой карамели. — Он забрал мою жизнь, мои деньги и мою честь. Развлекался, как хотел, в то время как я обязана была блюсти себя, заточённая в четырёх стенах, в маске благочестия и верности. Он выставил меня на потеху, сделал посмешищем, предметом сплетен для местных кумушек… такой же вещью, как эта библиотека, которой он так гордился, но в которой никогда не бывал. И он думал, что я покорно склоню голову, спущу ему это? Вот уж нет, — протянула она сладость моему мальчику и поощрительно улыбнулась, когда он взял её. — Когда что-то происходит у нас есть два выхода. Первый — смириться и принять свою судьбу. Попытаться вписаться в неё с как можно меньшими потерями, окружив себя самооправданием, пустотой никчёмных событий, отвлекаясь на красивые вещи, интрижки или амбиции и таким образом создавая необходимую для выживания фантазию — сгодится всё, что угодно, только бы отгородиться от той правды, жестокость которой вызывает в нас желание утопиться или вскрыть себе глотку. А второй… — улыбнулась она ещё шире, наблюдая, с каким удовольствием малыш ест, — что-то с этой судьбой сделать. Она осторожно забрала у него мешающие игрушки и он вцепился в лакомство двумя ручками. — Я с равным безразличием отношусь к тому, какой из выборов делают люди — это их дело и не мне их судить — но сама я сторонница второго пути. Я из тех, кто предпочитает твёрдо знать, что у него есть то, чего он хочет, а не убеждать себя в этом… Но достаточно, — прервала она саму себя. — Не буду ходить вокруг да около, а перейду к делу. Она положила игрушки на стол и взяла с его поверхности салфетку. — Ты на славу потрудилась, моя дорогая. Даже представить не могу насколько точно ты всё просчитала, сколь тщательно выверила каждую деталь и я очень, очень тебе благодарна. Однако, ты сама понимаешь, что оставить всё как есть я не могу. — Она сделала паузу, а потом произнесла: — Ты покинешь этот дом. Нельзя сказать, что это стало для меня неожиданным ударом. И всё же во мне, как и во всех нас, до последнего теплилась надежда: — А мой сын? — Мальчик останется со мной, — удивительно, но забота, с которой она начала вытирать липкие детские пальчики, была почти материнской. — Но он тебе не нужен. За что ты так? — спросила я её вмиг севшим голосом. — А то ты не знаешь… Это был не вопрос, а скорее укор, мол, к чему все эти банальности и действительно — я знала причину. Давно, ещё в тот вечер, когда она попросила изготовить для неё настойку, я поняла: что бы я ни делала, как бы мы с Серпией ни сблизились, какие бы поступки я не совершала, даже те, которые бы всё исправили — меж нами было то, что являлось для неё непростительным. Долгом, который я в любом случае обязана была выплатить. Как я уже говорила — причинение боли всегда оборачивается её возвратом. И забирают в итоге самое для нас ценное. — Я могу побыть с сыном? — Конечно, — Серпия спустила его с колен и малыш потопал ко мне, но когда я взяла его на руки и попыталась уйти она мягко остановила меня: — Здесь. В этот раз, когда я обернулась к ней, мой голос не дрогнул: — Не дашь даже возможности попрощаться? — Под моим присмотром, милая. Мы же обе знаем на что ты способна. Сына я держала на руках совсем недолго — не стала затягивать то, что по сути своей было невыносимым. Напоследок я крепко обняла его и поцеловала такие же, как у его отца глаза. — Понимаю, ты не хочешь сейчас меня ни видеть, ни тем более слышать, но я всё-таки дам тебе совет и надеюсь, для твоего же блага ты его примешь. — Серпия посмотрела на меня тяжело, с внушением. — У тебя талант. Используй его с умом и он станет первой ступенью, на которую ты поднимешься. И ещё… — Несмотря на все жестокие вещи, что она говорила, ею можно было залюбоваться: мраморная, словно выбеленная кожа, точёные, полные аристократизма черты и взгляд-проклятье Медузы из-под смоляных локонов. — Неважно началась игра или нет, неважно нравится она тебе или не нравится, главное — будь той, кто устанавливает правила. Не позволяй никому добраться до себя — так, как сделал это Атей. Как сделала я. И вполне возможно, когда-нибудь, ты сможешь снова увидеть сына. — Ты будешь к нему добра? — если, как приговорённый, я имела право на последнее желание, то попросила бы я только об этом. — В знак моей признательности тебе я позабочусь о нём, как о своём, — кивнула она, подтверждая. — Даю слово. — Надеюсь, наш молодой управляющий не станет вторым Атеем и сумеет сделать тебя счастливой, — не удержалась я от прощального укола. — О, об этом я тоже позабочусь. Серпия снова взяла на руки моего мальчика и это был последний раз, когда я их видела… Килана замолчала. Какое-то времяонанеотрывно смотрела в костёр, будто огонь и впрямь мог ей что-то показать, а потом очнулась и взглянула на Меланту с усталой улыбкой — кажется, рассказ этот дался ей не так уж и легко. — Так что же произошло потом? — Меланта не могла стерпеть — ей хотелось узнать, что было дальше. — Потом… Старуха ненадолго замолчала, будто сомневалась рассказывать ли, но ящик Пандоры уже был открыт, большая часть секретов уже была выпущена. И она продолжила нехотя: — Меня выставили на аукцион и продали случайному покупателю, как самую обыкновенную рабыню. Мой новый хозяин ничего не знал обо мне, кроме цены, что за меня запросили, и возраста — чем моложе, тем лучше — и этого было достаточно. Его поместье находилось далеко на юге, так что оказалась я в совершенно новом месте и совершенно новой жизни. Была я никем — сборщицей фруктов, бесправной, одной из сотен. Своё бесправие я почувствовала сразу и дело было даже не в тяжёлой работе, которую сколько не старайся, всё равно не переделать, не в грязи, что теперь постоянно меня окружала и не в ужасных условиях, в которых мне приходилось жить. Отношение людей — таких же рабов и, того хуже, надсмотрщиков — вот что было по настоящему невыносимым. Я выросла в другом мире, знала любовь и уважение, поэтому увидеть иную сторону — власть низменных инстинктов и предательство, готовность идти на всё ради выживания — повергало меня в отчаяние и подлинный упадок духа. Но самым худшим были свободные мужчины, что работали на вилле. Почти все они считали, что имеют на нас своё законное право и хозяева спускали им это с рук, всего лишь взимая штраф. Вот только в большинстве случаев даже до штрафов не доходило — все выбирали молчать, ибо в ином случае с них содрали бы три шкуры или пострадали те, кто им дорог. Килана злобно сощурилась. — Знаешь, что делают люди, когда верят в свою безнаказанность? Когда уверены, что всё сойдёт им с рук?.. Они начинают играть в богов и без спросу забирают то, что хотят. А хотят они обычно удовольствий — чужой плоти, крови и страха — так, по их мнению, выглядит веселье. На меня положил глаз один из помощников управляющего и означало это, что мне очень сильно не повезло: он славился своей жестокостью — не было ничего хуже, чем попасться ему под руку. Поначалу он улыбался и обхаживал, говорил приятное, но то была лишь игра, приманка — так кот забавляется с мышкой прежде, чем запустить в неё когти. Именно это он проделал с одной рабыней и если ко мне он только присматривался, то с ней уж отпустил себя по полной — я видела, как он уводил её вечерами в поле, её затравленный взгляд, когда она озиралась на огни виллы, и синяки, что появлялись после на её теле… Но, конечно же, ничего нельзя было поделать. И это всегда убивало меня больше всего — бессилие. Старуха запнулась. Потом вздохнула с какой-то безысходностью и пробурчала: — Ладно, сейчас я не была по-настоящему честна. Причина была в другом — в самой девчонке. То, что она даже не пыталась противостоять обидчику, как покорно принимала все его издевательства, её молчаливое согласие вызывали во мне не сочувствие и сопереживание (что проявляли остальные девушки, участливо вытиравшие ей слёзы), а жалость — причём жестокую, снисходительную. Её безволие, отсутствие хоть какого-нибудь протеста, принятие роли жертвы меня раздражали и я ничего не могла с этим поделать. От неё буквально несло стыдом и страхом и, как бы я ни старалась, я не могла отделаться от этого запаха. — Килана криво улыбнулась. — Похоже, Серпия была той ещё отравой и оставила во мне напоследок свой прощальный подарок — заразила своим бездушием. Сотворила со мной то, что когда-то сделали с ней. Меланта не могла не спросить: — А что же та девушка? — Девчонка-то?..– приподняла Килана брови и повела плечом. -У каждого из нас есть свой порог, за которым тьма и мы ей покоряемся. Нужно лишь давить, не ослабляя хватки, и ждать. Так и вышло. В одну из ночей эта глупая попыталась утопиться и конечно же мне «посчастливилось» спасти её. Вместо благодарности она зло оттолкнула меня, закрыла лицо руками и в голос разрыдалась. — Зачем ты это сделала? — всё повторяла она. — Мне всё равно нет спасенья. — И почему же? — Я ношу его ублюдка. Онасмотрелана свой живот и лицо её было полно отвращения. Выглядела она действительно жалко — мокрая, трясущаяся, полная животного ужаса. — А что, по твоему, тебя спасёт? — спросила я. Она оглядела меня с непониманием и я пояснила. — То есть… если бы ты решала, если бы могла выбирать, то что бы сделала? Чего ты хочешь? — Я хочу избавиться от бремени и чтоб эта мерзкая тварь — его отец — подох! — выпалила она без раздумий. — Вот только… я не представляю, как. И что я могу?.. Она снова залилась слезами. А мне в голову мгновенно пришла идея, показавшая отчего-то очень правильной. — Знаешь поговорку «если очень сильно хотеть, то обязательно сбудется»? Ты удивишься, но она работает, — сказала я ей с убеждением .- Всё зависит от того, насколько сильно твоё желание и что ты готова ради этого сделать. — Всё бы отдала, — прошептала девчонка, её слёзы мгновенно высохли. — Ну, положим, с первым я могу тебе помочь, — сказала я и её глаза осветились надеждой. — А вот со вторым… Посмотрим. Продолжай верить и кто знает, вдруг небеса тебя услышат?.. Через неделю она избавилась от бремени с помощью моего особенного чая, который я ей приготовила. А ещё я дала ей амулет, оберегающий её и дающий покровительство высших сил — всего лишь кусок кости на верёвке, но она-то об этом не знала. Как я и говорила раньше, от неё требовалась лишь вера. Так что… когда того помощника управляющего нашли в своей комнате мёртвым от больного, как определил местный лекарь, сердца она первым делом прибежала ко мне и взахлёб рассказала, как я оказалась права и насколько амулет помог ей. Исполнил желание, донеся её молитвы до богов. — Но не они помогли ей, — проговорила Меланта медленно, завороженная рассказом. — Пфф… конечно же нет! — фыркнула Килана устало-презрительно. -Её богам было на неё плевать. Молитвы этой глупой несчастной были для них всего лишь насмешкой, потехой — той самой, с которой мы смотрим на дёргающуюся муху, что застряла в ловушке паука. Боги самые жестокие существа — если они есть. — Голос старой рабыни стал медленнее и тише: — Жизнь — та жизнь, которой мы живём — заставляет сомневаться существует ли всё это: небеса, преисподняя… Впрочем — что она вообще такое? Иногда, оглядываясь, я ловлю себя на мысли: могут ли демоны быть хуже людей, что я встречала? Старуха неслышно вздохнула. — Что до меня… — ещё крепче сжала она шаль. — После того, как ты убил то, что любишь убивать того, кого ненавидишь гораздо проще. Зато девчонка была свято уверена, что я могу разговаривать с богами, что мне, конечно же, было только на руку. Слух об этом разнёсся быстро, а спустя всего пару месяцев мне выпал шанс — она привела ко мне служанку из большого дома, свою подружку, а та проводила меня на виллу к самой госпоже. У неё, как оказалось, была знакомая проблема — у них с хозяином уже было четверо детей и больше она не хотела, однако природа и муж её об этом не спрашивали. Я сказала, что могу помочь. А ещё сделать так, чтобы больше она не волновалась об этом — каждый месяц готовить особенное лекарство. И добавила, что умею делать много чего другого. Килана подняла руку и убрала с лица волосы. Ближе к ночи ветер стих, так что она беспрепятственно заправила их под платок. — Через каких-то пару-тройку лет моими услугами пользовалась вся округа, а ещё через несколько за моими, — старуха запнулась, — средствами стали присылать из самого Рима. И поверь — они имели там огромный спрос как у молоденьких жён престарелых аристократов и знати, так и у черни, что могла себе их позволить. — Дряблые губы сложились в гримасу отвращения с налётом некой гордости. — Все приходили ко мне. И я давала им то, что было нужно, чтобы вытравить из себя ребёнка, одурманить соперницу, избавиться от опостылевшего мужа или надоедливого любовника. Я продавала горе и смерть так же легко, как сейчас говорю об этом и сама диву давалась, насколько прибыльным оказалось дело. Всем был нужен мой товар — они его жаждали, он был для них спасением, для кого-то последней надеждой… но в то же время я знала — каждый из них меня боялся и люто ненавидел. … «как ненавидят иудея-ростовщика, к которому приходят за милостью» отчего-то вспомнились Меланте слова отца. Он ничего не имел против иудеев, даже уважал за предприимчивость и уж тем более не одобрял тех гонений и погромов, что при удобном случае устраивал простой люд. Собственно, он и устраивал их, с такой охотой призывая бить «проклятых торгашей», как раз потому, что поголовно был должен им денег. А кто упустит возможность избавиться от долга? — И ты всё это делала? — спросила Меланта, пытаясь представить масштаб и последствия тех поступков, что совершила эта безобидная на вид старица, сидящая перед ней. — Да, — ответила Килана, признаваясь. — И не поверишь, моя ласточка, насколько это оказалось просто. Сначала ты думаешь как же можно так поступать? а потом сам так делаешь и понимаешь — вполне даже можно. Особенно, если за это щедро платят золотом, которое может выкупить столько привилегий… — Старуха посмотрела на Меланту и та поразилась, насколько пустыми, мёртвыми были в тот момент её глаза. — Вот такой и была моя жизнь — полной тайн, пороков и игры с чужими судьбами — столько ступеней, по которым оказалось так легко пройти. Даже мои хозяева опасались меня, видя, какие влиятельные люди пользуются моими услугами. Я стала… Чудовищной копией своего отца вспыхнуло в голове Меланты, но Килана сказала другое: — Преуспевающей. — Но как тогда ты оказалась у последнего хозяина? Меланте слабо представлялось, как можно было добровольно отказаться от всего ради роли сиделки при сумасшедшей. — Здоровье стало подводить меня, — Килана сложила перед собой распухшие руки и заботливо погладила одной другую. — Как видишь, болезнь изуродовала мои суставы, так что работать в прежнюю силу я не могла, а помощников не заводила — никому не доверяла. Я… После раздумий Килана выдавила из себя с тяжёлым вздохом: — Не могу дать тебе точного ответа. Наверно, я просто устала — хотела уйти на покой. Быть кому-то полезной, по-настоящему помогать… созидания. Последнее она произнесла так, будто стыдилась, будто ей было неловко от таких высокопарных речей и опустила глаза. Меланта же, наоборот — посмотрела на неё в упор. — Мне кажется, я догадываюсь, почему ты это сделала, — осторожно сказала она. — И почему спасла своего хозяина и его дочь. Килана вдруг съёжилась. Стала потерянной, будто совсем маленькой. Отчего Меланта ещё более убедилась в верности своей догадки: — Ты была как они — твои родители. Верила в того же бога. Однако ему в час испытания ты предпочла жизнь и любовь Атея. Теперь ты на пороге смерти, ты снова хочешь верить, но страшишься наказания за то, что отступилась тогда. И особенно за то, что сделала потом. Лицо Киланы было таким же белым, как её волосы. — Но тебе не стоит бояться, — Меланта потянулась вперёд и её маленькая ладошка накрыла подрагивающую старческую руку. — Я слышала, твоя вера более, чем милосердна. Как и твой бог. Он всё прощает, стоит только попросить, по настоящему раскаяться. — Ты думаешь, это возможно? — до того безжизненный голос старухи исполнился надеждой. — Не важно, что думаю я. Важно, насколько веришь ты. Бывшая рабыня вглядывалась в сидящую у её ног девушку жадно, пронизывающе… Апотом вдруг сжала её пальцы изо всех сил и дёрнула на себя, в то же время наклоняясь очень низко — так, что они оказались лицом к лицу. Быстро, с волнением Килана проговорила: — Запомни, что я тебе скажу — ты не такая, как они. Я вижу, чувствую, что ты способна превозмочь пороки нашего гнилого племени. В тебе всё ещё есть чистота — как в тех снежинках, что выпадают в самые холодные зимы и которые со смехом ловят дети. Не забывай этого, когда тебя заставят выбирать сторону. — Платок сбился с головы старухи, белые волосы рассыпались по плечам, придавая ей поистине ведьминский облик, и сейчас, когда она была так близко, Меланта заметила, что один из её глаз был мутным, с затянутым бельмом зрачком. — Прислушайся к себе, к тому, кто ты есть — тогда правда откроется тебе и ты не ошибёшься, как сделала это я: не проведёшь жизнь во лжи и не подойдёшь к могиле с грузом стыда и сожалений. Ты благородная душа. Как и твой мальчик. Килана перевела взгляд на спящего в отдалении юношу. — Наверняка он говорил тебе обратное и всё же поверь: он хрупкий. Уж я-то кое-что в людях понимаю. Такие — самые уязвимые. Но ты… — она сжала руку девушки так, что той стало совсем больно, — можешь его защитить, если будешь сильной. Ты обязана, ведь он пойдёт за тобой, ибо нити ваших судеб уже сплелись. Спаси себя, чтобы ты спасла его. Не позволь им вас уничтожить… Уверуй, дитя моё! Ради вас двоих, заклинаю, уверуй!!!.. Меланта не знала, что сказать — она растерялась, почти испугалась этих слов и напора, с которым Килана их произносила — поэтому просто кивнула. — Пообещай мне! — прохрипела старуха одержимо. — Обещаю. — Скажи это! — Я не позволю нас уничтожить! — Хорошо, — проговорила Килана, с облегчением прикрывая глаза. Постепенно её дыхание выровнялось и она отпустила руку Меланты. После чего снова закуталась в шаль и ссутулилась, отвернувшись к костру, в своём чёрном одеянии напоминая потрёпанную худую ворону. Однако, одна вещь всё ещё не давала Меланте покоя и она осмелилась спросить последнее: — А Анций? Зачем ты туда идёшь? — Мой сын… — произнесла Килана и в первый раз за всё время её лицо осветилось подобием настоящего счастья. — Я узнала, что он свободен и вместе со своей семьёй живёт в Анции. Как я слышала, он вырос достойным человеком. У него своё дело — занимается кораблестроением и ремонтов судов. Бывший хозяин послал к нему гонца и оказалось, мой мальчик с радостью примет меня в своём доме и позаботится о своей старой матери. Он хочет, чтобы последние дни я прожила под его крышей, в окружении внуков. Её голос стал такими тихим, что Меланте пришлось прислушаться: — Похоже, она всё-таки сдержала своё слово. Не было нужды спрашивать о ком говорила Килана. После этой исповеди они обе притихли и очень долго сидели в тиши ночи, слушая рокот моря, треск костра и гулящий меж языков его пламени ветер… — Я до этого никому не рассказывала о своей жизни, — вдруг подала голос Килана. — Ты никому ничего не говорила? — Некому было говорить, — сказала старуха, а потом добавила: — Но теперь ты знаешь. Что я жила. Что я была. Больше между ними не было сказано ни слова. Только звёзды неслышно перешёптывались над их головами, размеренно мерцая маяками огоньков в густо-синем холодном небе. ***