Cave canes (Остерегайтесь псов).

*** Утро было прохладным, сырым после прошедшего ночью дождя и совсем ранним — повозки, управляемые укутанными в плащи торговцами, ещё только развозили по городу товар, а сами лавки были по-прежнему закрыты. Тишину улиц нарушали скрип дерева, стук колёс и изредка хриплое понукание возниц, сопровождаемое щёлканьем поводьев, однако среди этих звуков просыпающегося города были слышны и другие — пение птиц, которые с наступлением нового дня обменивались друг с другом витиеватыми трелями. Их задорный свист и жизнерадостное верещанье разбавляли моменты затишья и громче всего раздавались в разбросанных по всему Риму парках и садах. Сад виллы теперь уже не Публиев, а снова Ларциев, не был исключением — радостный щебет был слышен в самой его глубине, на аллее старых платанов, где под крышей беседки сидела Тесия. Она уже закончила свой завтрак, её тарелка была пуста, но на подносе, что стоял рядом, ещё оставалось пару ломтей хлеба и кувшин с мульсумом — горячим напитком из смеси виноградного сока и мёда, который был весьма кстати этим промозглым утром. Тесия потянулась к своей чаше, допила остатки почти остывшего мульсума, налила новый и над ним тут же взвился дымок, распространяя вокруг сладковато-терпкий запах. Чашу она взяла в одну руку, другой же потянулась за хлебом. Сделав большой глоток, Тесия снова откинулась на спинку своего кресла и поправила меха, которые прикрывали ей ноги и почти лежали на каменном полу. Кусок хлеба в её руке при этом продавился и потерял свою форму. Заметив это, Тесия сжала пальцы и стала доламывать его, раздирая в крошки. Часть из них она кинула перед собой на землю и к ним тут же начали слетаться птицы — сначала робко, опасливо, а потом всё более смело. В итоге они пообвыклись и перестали обращать внимание на сидящего рядом человека и вообще на что-либо, кроме еды. Тесия наблюдала за ними, время от времени отпивая из своей чаши. Шаги она заслышала издали, но сделала вид, что не замечает их. Даже тогда, когда в беседку вошли, распугав птичью братию, что всполошенной стайкой разлетелась во все стороны. Флавий стоял на пороге совсем недолго, прежде чем сказать: — Знаю, что помешал, так что не буду спрашивать так ли это. Как и извиняться за вторжение. Вместо ответа Тесия отпила из чаши. — Доброе утро, — произнёс Флавий совершенно обыденным тоном и им же разрушил последующее неловкое молчание: — С твоей стороны было бы вежливо ответить мне тем же. Тесия продолжала безразлично смотреть на остатки птичьего пира под своими ногами. — Да ладно тебе… Бессмысленно упираться — я уже здесь, — он сплёл на груди руки и привалился плечом к стенке беседки. — Как ты вошёл? — подала она всё же голос. — Ния впустила тебя? — Очаровательно простодушное создание. — Она в порядке? — Не поверишь, но да. Мне даже угрожать не пришлось — я всего лишь вежливо попросил. — Мы оба знаем какова твоя вежливость. — Пфф… — эффектно изогнулись угольные брови, — Я могу быть очень мил. К тому же — это всё-таки и мой дом тоже. Тесия наконец-то посмотрела на Флавия: — С твоей стороны не очень любезно напоминать мне об этом. — Почему? Разве это не правда? Ты ведь всегда ценила правду, — округлил он глаза. — Этот дом и есть моя собственность и я был очень терпелив — имея полное право быть здесь я уважал твои желания — ждал столько, сколько мог и даже больше, но… впредь терпеть твои отказы я не намерен. Его лицо в противовес жёстким словам ни капли не изменилось, оставаясь таким же вежливым: — Нам нужно поговорить. Тесия отвернулась, делая вид, будто рассматривает сад. — Хорошо. Я облегчу тебе задачу, — картинно вздохнул Флавий. — Перво-наперво ты попросишь меня уйти, а я откажусь. Потом ты разозлишься, но я буду стоять на своём. Потом ты успокоишься, перейдёшь на уговоры, начнёшь взывать к моей совести и в другом случае тут бы я тебе уступил, но не сегодня. В итоге ты сдашься, обратишься к безразличной холодности и снова станешь меня игнорировать, но поверь — это тоже будет недолгим. Так что давай пропустим всё лишнее и перейдём сразу к заключительной части. Флавий подошёл, подхватил за спинку соседнее кресло и поставил его рядом с креслом Тесии, после чего уселся подле неё. — Я знаю, что ты скажешь: лучшее, что я мог бы сделать — это оставить тебя в покое, но прости — это совершенно не входит в мои планы. Думаю, в твои тоже, хоть ты и не хочешь в этом признаваться. — Полагаешь, я жажду разговора? — Все преступники любят выкладывать подробности своих преступлений. По той же причине те, кто совершают плохие, — выделил он с нажимом, — поступки желают поговорить о том, что сделали. Кто-то скажет для покаяния, а я скажу: исключительно для удовольствия. — Считаешь, всё плохое совершается ради этого? — А в чём же тогда его смысл? Флавий выглядел удивлённым, но главное — на редкость спокойным в сложившейся ситуации. — Мы всё равно поговорим о той ночи. Рано или поздно. Вот только я предпочитаю вскрывать рану как можно быстрее. — Уж не сомневаюсь. — Нет, я, конечно, могу уйти, — прозвучало легкомысленно. И тут же потяжелело, обернувшись угрозой: — но я вернусь снова. И снова. Я буду приходить каждый день, по нескольку раз в день, сколько потребуется — пока ты не сдашься. А ты сдашься. Ты не сможешь замалчивать то, что случилось. Тесия сохраняла тишину так долго, что казалось, решила снова игнорировать Флавия, и всё ж уступила: — Я плохо помню, что тогда случилось. — Но ты помнишь, — ввернул он. Тесия стала ещё мрачнее: — Я осознаю то, что мы сделали, если ты об этом. Но всё как в тумане, смутно… — Не-е-е-т, — перебил её Флавий. — Даже не начинай. Тесия продолжала упорно избегать его взгляда, поэтому он поддел её подбородок кончиками пальцев и заставил посмотреть на себя. — Не смей мне лгать. Ты же знаешь, я этого не люблю. Любовь моя, мы выше этого — марать себя друг перед другом ложью. Какое-то время она смотрела на него, но потом вывернулась из его захвата и вновь уставилась в пространство перед собой. — Во всём виновато вино. — Какое удобное объяснение, — скривился он. — Мне тяжело об этом говорить. — Понимаю, но это необходимо. И раз уж у нас сегодня день откровений, а ты к ним ещё не готова, то позволь я буду первым и начну с самого начала. Флавий откинулся назад, опираясь о подлокотник и наблюдая за профилем Тесии. — Помнишь нашу первую встречу? — спросил он. — Я был так взволнован — ведь отец должен был привезти мою давно утерянную сестру. Перед вашим прибытием я не спал всю ночь — всё думал какой ты окажешься? Тихой, забитой, измученной неволей и рабством, слабой и беспомощной… нелюдимой, полудикой, как зверёк на привязи? А ещё я гадал — кем ты для меня станешь? Помехой, соперницей, ещё одним препятствием на пути завоевания наследства и внимания отца?.. Но когда я тебя увидел, когда увидел… Флавий продолжал смотреть на Тесию, но первый раз в жизни он позволил себе сделать это правдиво — с вожделением, неприкрытой страстью. — Боги, какая же ты была красивая, — произнёс он низко. — Горделивая, воинственная и такая сильная… Это то, что привлекло меня в тебе — твоя сила, которую я сразу в тебе почувствовал. И красота. Удивительная, недоступная остальным. Красота, за которую нужно сражаться, биться, которую нужно непременно завоёвывать, раз за разом доказывая своё право обладать ею. Тесия делала вид, что не слушает его, тем не менее лицо её побледнело, а горло судорожно дёрнулось, сглатывая вдруг ставшей вязкой слюну. — В ту первую нашу встречу я понял, что обязан обладать ею, обязан её получить — я всегда знал, что мы должны быть вместе. Он склонился к её уху, отчего его шёпот прозвучал ещё более внушительно: — И поверь, мне тоже нелегко признаваться в этом, но я желал тебя с того самого момента, как увидел. — О, боги! — Тесия закрыла лицо рукой, словно пытаясь спрятаться от этих ужасающих признаний брата. — Не стоит притворно взывать к богам сейчас — когда покровы сняты, а наши истинные желания обнажились. Это лицемерно, ты не находишь? Он подался ещё ближе и Тесия невольно отпрянула, сжав при этом остатки хлеба в своей руке, отчего они превратились в коричнево-серый комок. — Прости, что всё ещё способна испытывать стыд от того, что мы сделали. — Поверь, ты привыкнешь. Твоё смущение вскоре пройдёт, как и страх. С нарочитым спокойствием Флавий протянул руку к судорожно стиснутому кулаку сестры, разжал его и забрал хлебный мякиш. — Ведь чего ты на самом деле боишься — того, чего не изменить, что уже свершилось и кстати, с наслаждением и удовольствием для нас обоих?.. Нет, нас всегда тревожит только одно — расплата. — Думаешь, я боюсь её? — вскинулась Тесия. — Тебе следовало бы. Флавий повертел бесформенный хлеб в руках, а потом стал отщипывать от него по маленькому кусочку. Каждый из них он кидал вперёд, в то же место, куда до этого бросала Тесия. — Я вот, например, боюсь, но не законников и не поборников морали, что выставили бы нас на всеобщий суд и порицание. Отнюдь не их, — флегматично продолжал он своё занятие. — В нашем окружении полно тех, кто, заслышав о бреши в броне Ларциев, с радостью накинутся на нас, желая лишить того, что нам принадлежит — поживиться, урвать свой кусок. Им нужно золото драконов и всё, чем мы владеем и за него те, кто крепко обнимают и клянутся нам в дружбе сейчас завтра с готовностью бросят нас в яму и закидают для верности камнями. Мы живём в завистливом мире, дорогая сестра, и слишком богаты, чтобы нам спустили с рук малейший промах. Птицы, до этого испуганные приходом Флавия, при появлении новой добычи осмелели и стали снова слетаться в беседку. Первое время они подхватывали отскочившие подальше крохи, но после того, как аппетит их был достаточно раздразнён, подобрались совсем близко — почти к ногам сидевших людей. Здесь они и вовсе затеяли драку, с громким чириканьем отбирая друг у друга самые лакомые куски. — Зная тебя, не думаю, что нам грозило бы разоблачение, — заметила Тесия. — Ты умеешь хранить свои секреты. — Это правда, — кивнул Флавий, наблюдая за птичьей вознёй и изредка поощряя её очередным кусочком хлеба. — Чему я и научился, так это тому, что опасные сведения, как любую смуту, следует пресекать в корне — иначе они, словно плодовитые крысы, размножатся слишком быстро. Так что будь уверена — я сумею сохранить наш секрет. — Как у тебя всё просто, — бросила Тесия язвительно. — Если ты о моём прагматизме в отношении нас, — выделил Флавий с особой мягкостью, — то уж прости, но иначе не умею. Я бы мог, конечно, изобразить поэтический настрой и петь тебе дифирамбы, восхваляя твой светлый образ, но ты сама знаешь — это не в моём духе. Мне чужды все эти фальшивые заверения околдованных сердец, их незрелый лепет. И я слишком уважаю тебя, чтобы лить тебе в уши эту несусветную чушь. Резким жестом он отбросил последний хлеб, что сминал в ладони, отчего птицы испуганно взметнулись в воздух, но тут же вернулись, прикормленные сытным лакомством. — Мы с тобой другие, любовь моя. Мы не обычная семья, не муж с женой и не возлюбленные. Флавий брезгливо отряхнул пальцы и улыбнулся Тесии с тем довольством, с которым игрок смотрит на своего противника, имея на руках заведомо выигрышные карты. — Мы — союзники, соратники… Как ты там говорила… ах да — из одной стаи. Те, кто видят мир в одном свете, а ты слишком умна, чтобы не понимать насколько это редко. Большинство об этом не задумывается: им, выхолощенным под одну гребёнку, даже не приходит в голову мысль о том, что все мы на самом деле разные — мирки, разделённые распиханными по ним иллюзиями, искажённые ими. Люди лишь думают, что похожи. Тешат себя этой мыслью, сбиваются в кучки и довольно галдят, обсуждая события очередного дня, друг друга — но не понимают главного: наблюдая одно и то же, они видят это по-разному. Коверкают, пропуская сквозь призму собственных предрассудков себе в угоду — так, как удобней всего их разуму. На короткий миг Флавий взглянул на дерущихся из-за оставшихся крох воробьёв. На землю полетели перья. — Обычно их сознание рождает ложь — любое враньё, только б оправдать их жалкое существование. Они расцвечивают его собственным воображением, которое небогато. Спектр их эмоций примитивен: так называемая любовь, злоба, зависть, часто скука — сплошное барахтанье в болоте унылой обыденности. То же, что выходит за рамки узкого мирка, в который они сами себя втиснули, воспринимается ими как незнакомое, странное и, как следствие, пугающее. А то, что они не понимают, они считают угрозой и потому хотят уничтожить. Им проще так, чем взглянуть на истину и увидеть её настоящее лицо. Узнать правду. — И в чём наша правда? Флавий посмотрел на Тесию с неверием. Удивляясь, что она всё ещё не понимает. — В том, что мы выше их. А ещё — мы одно целое. Идеальное сочетание разума, силы и воли, разделённые на двоих, — союз, благословлённый Минервой, Марсом и Плутоном. Мы справедливо являем собой созданное самими богами совершенство, которое и впрямь может быть для остальных, не столь удачливых, угрозой ибо, как известно, выживает сильнейший, а мы сильнее их. Очень медленно он пододвинул лежащую на подлокотнике руку ближе к руке Тесии. Нежно, почти невесомо Флавий повёл мизинцем по выступающей косточке её запястья. — Только подумай, чего мы могли бы добиться будь мы по-настоящему едины, — вслед за пальцами он скользил по бледной коже ненасытным взглядом. — Когда бы мы растворились друг в друге до конца, без остатка, без всех этих дурацких и сковывающих нас ограничений, Ночи напролёт в объятиях друг друга, объединяя разумы и тела. Мы были бы… — Счастливы? — яд тона отравил содержимое. — Счастье — не совсем то, что меня интересует. — Мы стали бы нечестивцами, — отняла она руку и обхватила ладонями всё ещё тёплую чашу. — Да… — с обезоруживающей честностью признал Флавий, — но мы не были бы больше одиноки. Ты только представь, каково это — чувствовать… или вернее не чувствовать того, что терзало тебя все эти годы. Представь, что холод — то вечное безразличие, которым тебе до сих пор приходилось изо дня в день душить себя — уходит. Что сердце твоё, ранее безучастное, оживает: волнуется и бьётся чаще, а не ноет, опутанное вязкой чёрной жижей. Что боль — эту старую въедливую тоску, которая мучила тебя каждый день, заставляя осознавать свою ущербность против остальных, удобно устроившихся в этом мире — ты могла бы похоронить. Потому что теперь мы были бы против них — вместе, плечом к плечу. Он сделал паузу, позволяя словам найти лазейку. — Только вообрази ту силу, что мы обрели бы — то могущество, которое черпали бы друг в друге. Я уже вижу, каким он был бы идеальным… Его шёпот стал гипнотическим, поглощающим — таким же сладким, как колыбельная сирен: — …наш союз, заключённый меж высших сфер на небесах. — Скорее в пламени преисподней! Тесия вытянула это из себя с той жестокостью, с которой вытаскивают из земли живучий, глубоко пустивший корни сорняк. На что Флавий изогнул губы, улыбнулся ещё невинней, чем прежде, и лениво выдохнул: — Да какая, нахрен, разница? Тесия честно пыталась отвести взгляд, но не смогла — он зацепился, запутался в сетях зрачков Флавия: — И ты хочешь сказать, что они не правы, опасаясь тебя? — О, да! Им следует нас бояться. Потому что захоти — и мы смогли бы играть с их унылыми душонками. — Мне они не интересны… — Не стоит прибедняться, — осмотрел он сестру с лёгким укором. — Тебе, как и мне, нужен этот город. Нужны его жизненные соки, возможности, связи и тёмные секреты тех, кто господствует в нём. Они необходимы тебе, чтобы, в свою очередь, управлять ими. — Зачем они мне? — Да затем же, зачем и мне! — Я не рассчитываю на место в Сенате. Политика меня не заботит. — Я знаю. Ведь, как и я, ты жаждешь на деле совсем другого — мести. Расплаты, которую все они должны понести. — Мне не за что им мстить. — Разве? И от того, как Флавий сказал это, внутри у Тесии что-то предательски трепыхнулось, зашевелилось, медленно разворачиваясь чешуйчатым телом. — То есть, ты не хочешь заставить их почувствовать свою боль, вернуть им той же монетой? — За что? — За то, что они, каждый из них, считали себя божками: диктовали тебе, что говорить, как думать, во что верить, как выглядеть и чего хотеть, — отчеканил он. — Указывали, с кем тебе делить ложе и сколько детей родить на потеху их уродливого мира. За то, что считали себя вправе решать, какой тебе быть, и верили в свою безнаказанность. Неужели ты никогда не думала о том, как было бы приятно запихнуть в их рты ту ложь, которой они пичкали тебя и заставить глотать, давиться — как ты глотала их «мнение» всё это время? Разве это не было бы справедливым? Мягкости в чертах Флавия не было и в помине — она сменилась беспощадностью, смешанной с отвращением. — Скажи ещё, что ты не мечтала о той свободе, что принесла тебе смерть отца. Тесия резко, слишком быстро отвела глаза, так что Флавий не мог увидеть, что же было в тот момент в них, но он догадался. Он догадывался об этом уже давно. — С чего ты взял, что всё так и будет? — произнесла Тесия намного тише: — Что я такая? — В прошлую нашу встречу я попросил тебя не прогонять меня, ибо только с тобой я могу не притворяться. Что ж, со мной ты можешь делать то же самое. — Флавий, я… — Поздно искать отходные пути. Их нет. Они были уничтожены той ночью. — Ты не можешь быть уверен… откуда тебе знать, что я тогда не притворялась? — О, я знаю, — оцарапал он её острым прищуром. — Знаю, что именно тогда, в тот момент — в моих объятьях, подо мной — ты была оголённой. Я познал тебя, твою душу: расколол её и добрался до самого ядра, до пылающей сердцевины. Я видел тебя. Я и сейчас вижу — твою иную сторону, которую ты от меня больше не спрячешь. Хотя, как я и говорил — я всегда её в тебе чувствовал. Отпечаток изъяна, что делает тебя в моих глазах лишь желанней. Он потянулся к чаше в руке Тесии и та позволила её забрать. — Впрочем, другие не заметят. Перед ними ты можешь быть послушной и благочестивой дочерью Рима. Флавий вздохнул, закидывая ногу на ногу. Опустил глаза, разглядывая остывшее содержимое чаши, а потом крутнул его, заставив жидкость двигаться по кругу. — И кстати — перестань винить себя за то, что не смогла тогда сопротивляться. Я вот себя не виню, — сказал он, рассматривая созданный им же водоворот. — Все на этом свете покупаются и мы не исключение. Кто-то на золото или вещи, а кто-то — на чувства, которые, словно ключ, открывают нас, наш замок-душу, подавляя любое сопротивление и вызывая неминуемое желание сдаться. Всегда есть что-то, что обязательно подойдёт нам — сядет идеально, заденет нутро. Флавий улыбнулся почти печально: — Вот и мы, Тея, подходим друг другу и не наша в том вина. Так просто случилось. Алый напиток двигался всё медленней и когда он почти остановился Флавий замер, а потом вдруг выплеснул его перед собой на пол — прямо на галдящую стаю, которая уже всё съела, но продолжала выискивать остатки хлеба меж щелей каменных плит, оставляя за собой капли жидкого помёта. Птицы встрепенулись, бросились в рассыпную и с шорохом часто бьющих крыльев разлетелись в стороны. Больше они не вернулись. — Так мы теперь не говорим о германце? — это была попытка ответить болью на боль. — Не о чем разговаривать, — Флавий поставил чашу на место. — Таких, как он, мы всего лишь используем. Признаю — он достаточно забавен, чтобы привлечь к себе наше внимание и у него такие потрясающие навыки, которые нам могли бы пригодиться, а уж как приятно было бы укрощать его бунтарский характер, однако… Флавий явно скучающе приподнял одну бровь: — Он всего лишь очередная фигура. — Значит, теперь не ревнуешь? — О ревности нет и речи. Ведь мне известно то, что он по слепоте своей никогда не узнает. Флавий снисходительно выдохнул: — Его надежды и чаяния в итоге пойдут прахом. Ведь он из разряда так называемых «хороших»: заботливых, преданных, прямолинейных, готовых брать на себя ответственность и воспитывать чужих детей, но такие обычно остаются не у дел — всего лишь тенью, не более, чем удобством. Будучи хоть всю жизнь подле тебя верным псом он всё равно не заслужит того, что у меня уже есть. Что ты отдала мне сама, по доброй воле, без принуждения. — Ты в этом уверен? А если я скажу, что тебе это только кажется? — Ты о чём? О принуждении или о чувствах? — Обо всём. — Только давай без этих терзаний! Я не наш отец — мне не нужно ни твоё раскаяние, ни притворное признание вины. Мы вполне можем их пропустить и перейти к главному — к фактам. Я хотел тебя, ты хотела меня — поэтому случилось то, что случилось. И между нами есть… — Флавий прервался, подбирая слова, — связь, одержимость, любовь — называй, как хочешь, но менее правдивым от этого оно не станет. На этот раз Тесия всё же дрогнула и прикрыла глаза, как будто так она могла спрятаться от той убийственной правды, что снова и снова обрушивал на неё Флавий. В это мгновение ей вспомнилось то выражение, с которым отец смотрел на неё и Флавия (тогда, в другую ночь, которая была преддверием той бури, что разразилась после между ними) и то глубокое отвращение, что проступило на его лице. А ещё она представила, что сказал бы Гарор, узнай он обо всём — что это святотатство и кощунство; мерзость скверны в глазах людей и богов. — Я… не хотела, — прошептала она и отвернулась от Флавия. — Да хватит уже! — рявкнул он, теряя терпение. — Перестань цепляться за оправдания и подними уже голову, взгляни в лицо правде! Раздражённый упрямством Тесии он не смог больше сдерживаться. Обхватив пальцами, словно щупальцами, её подбородок, он с силой развернул его и заставил сестру посмотреть на себя. Какое-то время он молчал, беря под контроль эмоции, а потом подался вперёд. Поймав чужое дыхание, он ухмыльнулся: — Я же задел тебя, сестрёнка, глубоко-о-о задел. Флавий осторожно протянул ладонь и положил её на живот Тесии. — Я там, внутри. Всё ещё. Флавий ожидал, что после этого она его оттолкнёт, она могла бы, но вместо этого Тесия затрепетала, задохнулась и посмотрела на него расширившимися от страха, почти ужаса глазами. Впрочем, длилась эта слабость одно мгновенье — как до этого Флавий, Тесиясумелавзять себя в руки. — Надеюсь, ты помнишь, что я не одна из твоих фигур? — прошипела она. — Со мной твои приёмы не пройдут. Флавий снова ухмыльнулся: — Выигрыш, любовь моя — это не эффектная игра слов, не кто, когда и кого отверг или бросил, а кто кому принёс больше боли. Именно так меряется победа или поражение. Счёт ведётся только на таких условиях. Медленно, но неумолимо его ладонь поползла с живота на талию, оплетая её, а губы замерли напротив губ Тесии. — Надеюсь, ты не забыла, что я всегда выигрываю? — До сих пор — да. Но кто знает?.. В ответ на эту детскую, на самом деле, для него угрозу Флавий рассмеялся тихим утробным смехом, и наклонился ещё ближе — так, что почти коснулся. Втянув носом воздух, будто ловил исходящий от сестры аромат, он произнёс с довольством: — Определённо запах отчаяния — мой любимый. Он замер, наслаждаясь моментом, и со стороны могло показаться, что они целуются — но всё же Флавий губ Тесии не коснулся. Он позволил себе ещё немного этой восхитительной близости, а потом отпустил, убрал руки. — Мы же оба знаем, в чём суть, — улыбнулся он. — Ты пытаешься противиться, бороться, потому что понимаешь: если ничего не делать, то это, — выделил он с особой нежностью, — произойдёт между нами снова. — О, как же ты в этом уверен, — Тесия зло оскалилась. — Разумеется уверен, — кивнул Флавий. -Ведья знаю твой маленький секрет, признаться в котором ты не могла бы ни одной живой душе. — Какой секрет? — процедила Тесия. Флавий перешёл на доверительный шёпот: — Что стоит мне позвать, только поманить, и ты придёшь ко мне. Да будь я проклят, мне и звать не придётся — это всего лишь вопрос времени, когда я увижу тебя на своём пороге. Рано или поздно это случится… Хотя нет — скорее рано. Спокойствие Флавия было абсолютно благостным: — Наверняка ты всё это время думала отпущу ли я тебя, но ты задаёшь неправильный вопрос. Вопрос в другом — захочешь ли ты уйти? Тесия молчала долго, а потом сказала очень тихо: — А ведь раньше мне казалось, что я знаю, какова твоя беспощадность. — Да ну богов ради, повзрослей уже! — совершенно не стыдясь, продолжил Флавий: — Тебе понравился мой вкус, сестрица. И рано или поздно тебе захочется отведать ещё. Искушение всегда притягивает — тебе ли не знать об этом. — Но ты-то знаешь об этом гораздо больше, — заметила Тесия, ловя на себе жадный взгляд брата. — Ах, моя праведная сестра! Ты умеешь меня видеть — поэтому ты так мне нужна, — снова рассмеялся он низким смехом. — Но прошу — не позволяй остаткам совести заглушить твой внутренний голос. Голос, который заставляет себя стыдиться, но говорит правду. Он буквально расцвёл: — Ты ведь тоже меня желаешь. И сильней, чем прежде. Ты знаешь, что обязана считать это постыдным, но ты должна понять — в наших чувствах нет грязи. Потому, что они не фальшивы. Какое-то время Тесия продолжала смотреть на Флавия с прежним вызовом, но постепенно сникла. Устало вздохнув, она бессильно сомкнула веки: — Чего ты добиваешься? Чего ты хочешь? — Ох, я уж думал, ты не спросишь! — он театральным жестом приложил ладонь к груди. Однако веселье в нём тут же исчезло, а голос похолодел, обратившись в металл: — Я хочу, чтобы ты стала ногой на горло своим сомнениям и давила до тех пор, пока они не перестанут трепыхаться. Я хочу, чтобы ты приняла тот факт, что всё, что происходит между нами — настоящее. Хочу, чтобы ты, наконец, призналась себе в том, кто ты есть. Он потянулся к ней и без обиняков завладел рукой, сплетая свои и её пальцы в крепкое пожатие, единый кулак. — Я уже говорил тебе — нам суждено быть вместе. Вместе мы можем всё. — Как ты не понимаешь, что всё как раз наоборот! Нам нельзя быть вместе!!! — вдруг с каким-то надрывом выпалила Тесия. — Когда мы рядом — это делает нас слабыми. Мы становимся уязвимы. А ты не хочешь быть таким… я не хочу… Флавий ещё сильнее сжал её пальцы. — Я помню, — сказал он с внушением. — Помню, что когда-то пообещал не причинять тебе боли. — Ты делаешь это сейчас, — и это было не про рукопожатие. — Я знаю, — кивнул он. — Но боль хороша тем, что открывает нашу истинную суть. Она нужна тебе, нужна как никогда, и только я люблю тебя настолько, чтобы дать тебе её. Она уничтожит тебя или излечит — в любом случае она определит тебя. А я хочу посмотреть кто ты. — Не боишься того, что можешь увидеть? Не отрывая глаз от бледного лица сестры, Флавий наклонился и поцеловал костяшки её сжатой в кулак руки: — Я на это надеюсь. После чего отпустил. Заботливо поправив съехавшую вниз меховую накидку, он добавил: — Я нужен тебе. Без меня тебя нет. — Как и я тебе, — лихорадочно прошептала она, наблюдая за ним. — Абсолютно верно. Мы нужны друг другу. Я рад, что ты это понимаешь. Аккуратно пригладив в последнем жесте волосы Тесии, Флавий поднялся со своего места. — Я скажу, как всё дальше будет, — произнёс он, возвышаясь над ней. — Неужели ты думаешь, что сможешь вернуться к прежнему? Стать как все, выйти замуж, создать семью… Вот только все они — каждый из этих самоуверенных дураков, что ещё придут к тебе, привлечённые твоей красотой и деньгами — будут предлагать тебе защиту, покровительство, так называемую заботу и подспудно подчинение. Они не будут знать тебя. А я знаю. Поэтому дам то, чего ты на самом деле заслуживаешь — равенство. — Он улыбнулся с поощрением: — Подумай над тем, что я тебе сказал. Надеюсь, ты возьмёшься за ум и увидишь перспективу верно. Было бы слишком печально, если б такой потенциал пропал среди мук брака и всех этих семейных ценностей. Флавий подхватил свой плащ: — Ожидаю твой ответ как можно скорее. Галантно поклонившись, он шагнул за порог беседки. — Как я понимаю, тебя устроит лишь один ответ, — кинула Тесия ему в спину. — Ты права, нейтралитета не существует, — полуобернулся он к ней. — Ты будешь со мной. — …либо? — Никаких либо, любовь моя. — Ты мне угрожаешь? — А ты как думаешь? После недолгой паузы Тесия величественно выпрямилась и подняла голову: — Сделаю вид, что восприняла это, как угрозу. Чтоб не расстраивать тебя. — М-м-м… — протянул Флавий. — Ты продолжаешь утверждать, что ещё не сделала свой выбор, но смотри-ка — мы уже вовсю флиртуем. — Мы играем в твою любимую игру «кто кого». — А разве это не одно и то же? На его лице отразились привычные холод и высокомерие, невозмутимая уверенность, которой он всегда укрывался… но потом в нём что-то переменилось. Флавий замер, словно размышлял о чём-то, а потом посмотрел на Тесию уже совершенно по-иному. Очень тихо он сказал: — Люди предсказуемы. Они привыкли брать то, что рядом, что под рукой, до чего проще дотянуться. Но ты для меня другое. Робкое утреннее солнце, пробиваясь сквозь мокрую листву, запуталось в его кудрях и осветило его лицо тёплым золотом. — Ты — моё небо. Всегда им была. Флавий улыбнулся — мягко, по-юношески открыто — а потом ушёл, оставляя Тесию в одиночестве и не замечая, как до последнего она провожает его золотисто-карими, полными несвободы глазами. ***