Cave canes (Остерегайтесь псов).

*** Утро встретило Меланту извечно пасмурным небом и моросящим, капающим с терракотовой черепицы на каменный выступ окна, дождём. Именно этот мерный звук разбудил её. Едва разлепив глаза, она сразу же узнала комнату и поняла, где находится — это были её собственные апартаменты. Правда, теперь большая часть их убранства была варварски уничтожена — в поисках ценных вещей здесь всё было перевёрнуто, разбито или выпотрошено, а плетёная мебель пропала, как и полог над кроватью. Цела осталась только сама кровать. На ней Меланта сейчас и лежала, укрытая парой одеял и меховой накидкой — было невероятно, что Кай нашёл её в этом разграбленном месте. Однако в комнате его не было. Меланта медленно пошевелилась и тут же об этом пожалела — каждая частичка её тела заболела. Ощущение было такое, будто её пропустили через мясорубку, кое-как сложили и отпустили восвояси. Вот только боль эта была не столько физическая (хотя голод по-прежнему не отпускал и скрутил живот так, словно его гвоздём прибили к спине), а другая, намного более страшная — душевная. Боль разбитой надежды и поруганной веры в лучшее, которую осквернили самым гнусным из всех возможных способов. Из-за неё не хотелось ни говорить, ни двигаться, ни думать. Просто лежать, уставившись в потолок, погребённой под всеми этими одеялами, усталостью и собственным безразличием к этому миру. Отрешиться от всего. Стать кем-то другим, чем-то другим — пустым, свободным. Представлять себя парящей между высотой и глубиной, плыть посреди спокойных вод. И она парила, плыла, то закрывая, то открывая глаза, снова погружаясь в сон и опять из него выныривая… Окончательно разбудило её лишь появление Кая. — Проснулась? Она не ответила, посмотрев на него вымученным взглядом. — Да уж пора бы, — продолжил он, подходя к кровати. — Сейчас утро? — прохрипела Меланта и закашлялась. — Утро следующего дня. Точнее следующего следующего, — налил он воды и подал ей чашу. — Да, ты правильно поняла — ты проспала ночь, день и ещё ночь. — Мы здесь почти два дня? — отпив, она прочистила горло. — Собственно, да. И помощи, как ты понимаешь, пока не дождались. — Я об этом… — она отдала ему чашу, а потом снова осела в ворох одеял, — как-то не думала. Меланта повернулась на другой бок, спиной к Каю, и затихла, недвусмысленно намекая, что разговор закончен и она хочет, чтобы её оставили в покое. Кай этого словно не заметил: — Из хороших новостей — я достал нам еду. Ту сумку, что пришлось бросить в лесу, я нашёл. Так что мы больше не голодаем. Само собой, всю остальную провизию с кухни выгребли, но ничего страшного — на первое время хватит, а там разберёмся. Он сел на край кровати и тронул Меланту сзади за плечо. — Возьми, поешь. — Спасибо, — она не пошевелилась. — Я не хочу. — Я не спрашиваю тебя, хочешь ли. Ты должна есть, чтобы у тебя были силы. — Зачем? Чтобы ты не остался в одиночестве? Тебе что, так понравилась моя компания? — в этом был и сарказм, но больше признание собственной никчёмности. — Чтобы снова вернуться в Рим? Домой к маменьке и снова плясать послушной марионеткой, каковой она меня всегда считала? Участвовать в её, как ты сам сказал, спектакле на добровольно-принудительных началах? — Нет. Не для этого. Мне нужна твоя помощь с Эфи. Меланта не двигалась так долго, что можно было подумать, она его не услышала, а потом всё-таки повернулась к Каю. — Ты о чём? — О похоронах. Я не стал без тебя ничего делать. Меланта застыла. — О ней нужно позаботиться, и я не тот, кто мог бы решать, каким образом. Погребение — всегда дело семьи. Как я понимаю, её единственной семьёй была ты, так что… Странно. Странно и совершенно нелепо, но за эти слова Меланта готова была сейчас простить Каю всё — все те гадости, подлости и жестокие слова, что он когда-либо говорил ей. А ещё ей стало невероятно стыдно, что именно Кай, а не она, стал тем, кто подумал об Эфи. — Я… Да, хорошо, — заволновалась она и попыталась подняться, но голова закружилась. — Я сейчас… — Не торопись, — остановил её Кай. — Как я уже сказал — сначала поешь. Тебе нужны силы. Так что соберись, приди в себя и реши, когда точно будешь готова. С этими словами он протянул ей тарелку с едой и вышел из комнаты, оставляя её в одиночестве. Чтобы поесть, привести себя в нормальный вид и начать ходить, не боясь упасть, Меланте потребовался где-то час. Кая она нашла на террасе. Укрывшись плащом от мелкой мороси, он наблюдал за далёким, с грязными барашками пены морем. — Я готова, — сказала она, становясь рядом. — Что ты решила? — Сначала я думала, что правильно было бы отвезти её домой, устроить достойное Эфи погребение, но потом, — она улыбнулась одними губами, пробегая взглядом по волнующейся воде, — я поняла, что этого хочу я, а не она. Эфи это было бы не нужно. Ей нужен покой и… море. Она любила море. Меланта поправила прилипшую к щеке влажную прядь. — Поэтому костёр я хотела бы сложить на побережье. — Хорошо, — кивнул Кай. — Я сама это сделаю. — Хорошо, — повторил он и снова кивнул. Она занималась этим весь день — искала сухое дерево, которое в итоге нашла на кухне, перетаскивала его и снова возвращалась. Там же она нашла уголь, прогоркшее, но по-прежнему горючее масло, брошенное за ненадобностью, и ворох соломы. Её Меланта оставила напоследок, опасаясь, что она промокнет, однако дождь в течение дня становился всё мельче, а потом и вовсе прекратился. На закате небо вдалеке даже немного разъяснилось, и сквозь истончившиеся облака стало видно бледно-розовое, угасающее солнце. Время было самым подходящим. Вместе с Каем они направились в ту комнату, ибо идти туда одной — Меланта не знала, решится ли. Она зашла вслед за Каем, а когда взглянула в сторону кровати, сердце сделало кульбит и ушло в пятки… Однако в этот раз не было ни крови, ни истерзанной плоти — тело Эфи было укутано в полупрозрачную лазорево-голубую ткань. Кай приблизился к нему, подсунул руки под голову и колени и поднял в воздух так легко, словно оно ничего не весило. Пошёл вперёд, а Меланта последовала за ним. По бесконечно-долгим ступеням главной лестницы они спустились вниз, прошли сад, террасу с водопадом, усыпальницу хозяйки поместья и последний ряд деревьев. Порывы морского ветра трепали платье Меланты и разметали её распущенные волосы, когда она, сжимая в руке горящий факел, встала перед возведённым ею же самой погребальным костром. Подойдя к нему, она наклонилась к лежащей на нём Эфи и в прощальном поцелуе прижалась губами к укрытому саваном лбу. Нетвёрдой походкой отступив назад, она помедлила, а потом бросила факел на облитое маслом дерево. Медленно, но верно огонь занялся, распространяясь всё выше и постепенно охватывая тело Эфи… Меланта не отводила взгляда и стояла там до тех пор, пока огонь не поглотил всё, что мог, не начали затухать последние угли, а ветер не разметал и не унёс в море оставшийся пепел. Она думала, что будет плакать, рыдать, что изольётся слезами, но… в ней не было ни капли. Словно её вывернули наизнанку, выкачали досуха, оставив только пустую, трескающуюся оболочку, какую оставляет за собой паук, полакомившись мухой. Сборище костей и ссохшихся мускулов. Меланта развернулась и бессильно побрела назад, на виллу, снова в сторону кухни. Кая рядом не было — когда он ушёл, оставив её наедине со своим горем, она даже не заметила. Нашла она его в комнате на кровати: он лежал на спине, закинув руки за голову, и, похоже, дремал. Однако стоило ей войти, как он приоткрыл глаза и стал наблюдать за ней. Меланта приблизилась к колченогому столику, который чудом уцелел и который Кай приспособил для еды, поставила на него пыльную амфору из потайного погреба Гнея Метелла и две надколотые чаши. Разлив вино, она молча протянула одну из них Каю. Так же молча они выпили, по обычаю почитая усопшего, а потом ещё и ещё — сегодня Меланте очень хотелось забыться. И всё же, как назло, дурмана опьянения она не чувствовала. Только усталость и изнурительную тяжесть в натруженных мышцах — преодолевая её, девушка обошла кровать и улеглась с другой стороны. Кай уходить не собирался, даже не пошевелился, да Меланта и не ожидала этого от него. Она заползла под одеяла и легла с ним рядом, уставившись в потолок. — Это трусость, что я не хочу думать о том, что сделали с ней… сделали со всеми женщинами в этом доме? — вдруг спросила она. — Что я отгораживаюсь от этой правды? — Нет, — подал голос Кай. — Так ты спасаешь свой разум. Меланта произнесла, рассматривая ползающие по потолку вечерние тени: — А ты ведь знал, что они не пощадят её. — Знал, — отрезал он, вот только снова возненавидеть его, как прежде, у Меланты отчего-то не получилось. — Но я обязан был сберечь тебя. Перед её глазами мелькнул отвратительный момент на кухне, когда Кай так жестоко обращался с ней, схватил и прижал к столу, как она с ним боролась — однако теперь, после всего увиденного, эта сцена представала перед Мелантой совершенно в ином свете. От отвращения у неё свело нутро: — Что может заставить живое существо так поступать? Кай ответил невозмутимо: — Жажда власти над чужой жизнью. — Неужели власть того стоит? — И это говоришь ты? Впрочем, так всегда говорят те, кто знает о ней не понаслышке. — Снова издеваешься? — её губы сложились в жёсткую линию. — Да какая у меня может быть власть? Я вообще ничего не решаю, а делаю только то, что мне велят. Я даже платье не могу себе выбрать без одобрения матери. — Ну что у тебя за манера мыслить очевидными фактами и категориями? Выйди уже за пределы того, во что ты сама себя загнала — и ты увидишь ситуацию шире, — произнёс Кай устало. — Неужели ты не понимаешь, что у тебя есть влияние на собственную мать, и даже не потому, что ты её единственное дитя, а потому, что единственная наследница. Наберись ты храбрости, могла бы использовать это с умом. Речь Кая стала чуть более вязкой и неторопливой — кажется, на него вино подействовало. — А что касается тех, кому не принадлежит даже собственная жизнь… — он ненадолго задумался. — Обвинять рабов в жестокости легко, но в то же время трудно, зная бремя, которое они несут. Представь, каково это — никогда не чувствовать силы, свободы и, как следствие, радости. Жить только кратковременными моментами покоя, отсутствия страха, удовлетворённого голода или похоти. Не знать ничего, кроме работы, своей убогой каморки, сна, снова работы и крика начальника, который сопровождает его ударом кнута — изо дня в день всё та же бессмысленная рутина, в которой они рождаются и умирают, в которой они застряли… Это ли не самый страшный кошмар — никогда не просыпаться? — Кай помолчал. — Так что рабы, они не плохи и не хороши. Они никакие не чудовища, а всего лишь люди, которые хотят познать остроту жизни любым доступным им способом. А если представится возможность, то отомстить за унижения, получив при этом как можно больше удовольствия. — Удовольствия? — повторила Меланта с налётом отвращения. — Как ты можешь так говорить? Я до сих пор не могу поверить, как подобное может совершить человек, а не зверь. — Дикий зверь вряд ли когда-либо дойдёт до того уровня уродства, до которого добрался наделённый моралью человек, — Кай хмыкнул. — Люди — единственные существа, которые умудрились подчинить себе подобных, загнав их в клетки. Но ты наверняка читала об этом где-нибудь в одной из своих умных книжек. Меланта не ответила. Очень долго она смотрела перед собой, слушая тишину наступающей ночи, прежде чем сказала: — Ты странный. То презираешь людскую натуру, то её защищаешь… Эфи бы ты понравился. Она тоже так делала — пыталась понять. Похоже, вино подействовало и на Меланту — она почувствовала, как под ворохом одеял ей стало жарко, а в голове возникла приятная пустота, позволяя говорить и высказывать свои истинные мысли — что было непривычно, но невероятно приятно. — Она всегда была такой, сколько я её помню — острой на язык, упрямой, но в то же время бесконечно доброй. Ума не приложу, за какие такие заслуги она мне досталась и как мама нашла её, но одно точно — сдружились мы сразу же, словно были знакомы сто лет. Словно нас разлучили, а потом мы снова встретились, и этих лет как будто бы не бывало. Я всегда могла рассчитывать на Эфи. Когда я была готова совершить какую-нибудь глупость, она была моим голосом разума, когда печалилась — утешала, когда я оступалась, она меня прикрывала. Она и в детстве была такой — защищала меня, готова была взять вину на себя, хоть и не была виновата. Кай пошевелился, меняя положение ног, а потом вдруг спросил: — Мне показалось, или ты и вправду искала что-то рядом с ней в той комнате? — Да, но… вряд ли. Скорее всего, его забрали вместе с остальным награбленным. В голосе Меланты послышалось сожаление: — Ожерелье. Я хотела оставить на память о ней ожерелье, которое когда-то ей подарила. Знатную я тогда получила взбучку от матери — чтобы купить его, я стащила деньги из кабинета отца. — Ты украла деньги? — Приятное удивление в твоём голосе должно бы меня настораживать, но… формально я их одолжила, собираясь вернуть позже, а если учитывать, что со временем они и так будут мои… — Кай не сказал ни слова, но ему и не нужно было. Меланта нехотя призналась: — Ну ладно, если говорить прямо, то да — я украла деньги, чтобы купить Эфи подарок. Но это того стоило. — Ого, кто-то сделал первый шаг по тернистому пути честности с самим собой. Меланта фыркнула, но ничего язвительного не ответила — не потому, что сдерживалась, а потому, что на этот раз действительно не хотела. Тихо вздохнув, она задумчиво произнесла: — Одной вещи я до сих пор не понимаю — почему мама позволила нам так сблизиться? Даже подталкивала, что совсем не в её духе. Поощряла Эфи быть мне другом, доверенным лицом — больше, чем просто прислугой — и предоставляла ей столько воли. Давала возможность чувствовать себя особенной, иметь свободы больше, чем все наши рабы вместе взятые, и в то же время не собиралась отпускать, оставляла её в неволе… Зачем? Зачем мама всё это делала? Кай освободил лежащую под головой руку и медленно провёл ею по своим когда-то гладким и блестящим, а ныне спутанным волосам, приглаживая их. — Она хотела, чтобы у такой, как ты, был кто-то достаточно близкий — подобие настоящей дружбы. И в то же время хотела иметь контроль над этой связью. Пока всё шло соответственно её условиям — всё было хорошо. Но если бы она почувствовала от Эфи фальшь, тем паче увидела с её стороны хоть какую-то угрозу для тебя… — он снова пропустил волосы сквозь пальцы, перебирая их в задумчивости. — Она всего лишь рабыня, так что всегда можно было немедля убрать её и разорвать эту связь как можно быстрее. Кай поправился: — Или скорее — безопасней. Для тебя. Но раз Эфи продержалась так долго, значит, она действительно была привязана к тебе, и твоя мать оценила её преданность. — Моя мать… — повторила Меланта со смесью раздражения и в то же время с отголоском благоговения. — Ты ведь понимаешь, зачем она это делала? — Только не говори, что она заботилась обо мне! Вы с Эфи и правда похожи — даже говорите одинаково, — усмехнулась Меланта и тут же нахмурилась. — Но ты сказал «у такой, как ты»… Что ты имел в виду? Кай снова закинул руки за голову. — Ты же знаешь, как зовут за глаза твоего отца? — Меланта прекрасно знала, но промолчала. — За всё, чем он обладает, Плиния кличут Кошель Рима. Это клеймо будет на тебе всегда — просто потому, что ты его дочь. Все эти деньги… тысячи монет, груды золота… они всегда с тобой — своеобразное ярмо, что ты несёшь; крест, о котором так любят говорить новые проповедники. Они преследуют тебя, отражаются на всём, до чего бы ты ни коснулась, возвышаются позади невидимой тенью — отгораживают от обычной, нормальной для других жизни. — Это не значит, что я не смогу с кем-то сблизиться, — запротестовала Меланта. — Ты себя-то слышишь? — перебил её Кай устало, с горечью. — Друзья, возлюбленные… даже если они и будут рядом, ты никогда не будешь знать настоящей причины, отчего они с тобой — оттого, что ты этого заслуживаешь, или благодаря тому весу золотом, что имеешь. Вот почему ты сама их оттолкнёшь и будешь отталкивать. Потому что этот вопрос будет терзать тебя вечно, а правды тебе никогда не знать. На этот раз Меланта позволила себе немного ехидства: — Говорит тот, кто собирается связать себя со мной узами брака? — Говорит тот, чей отец владеет немалой долей недвижимости и кто унаследует столько земли, что на ней уместится не один город. Чьё имя всегда будет синонимом чистоты крови, верности патрициату и слепой преданности империи. Меланта задумалась, переваривая слова Кая. Сведя к переносице брови, как будто пытаясь что-то разглядеть под потолком среди теней, она рассеянно произнесла: — Я очень долго тебя не понимала. Поначалу, когда я смотрела на тебя, мне казалось, что ты слишком ожесточён: постоянно рвёшься куда-то, взбираешься… Пытаешься выиграть в игре, которой на самом деле нет. — То, что мы не видим чего-то или не можем понять его сути, не означает, что этого не существует. Меланта вздохнула с невесомой грустью: — Но наверно, сейчас я начинаю понимать. По крайней мере, насколько ты счастливей меня. — В чём же? — внезапность этого признания Кая почти обезоружила. — Ты осознал правила этого мира и принял их. А я… да ладно, ты же сам сказал, что у меня проблемы с принятием. Меланта высвободила из-под одеял сцепленные на животе руки и закинула их за голову — так же, как до этого Кай. — Мне кажется, я вряд ли смогу когда-либо смириться с тем, что мир таков. Что доброта не ценится, честность наказуема, всякая красота продаётся, заправляет всем предательство и над сильным властвует подлый. Она заёрзала на месте, удобней пристраивая затылок на ладонях. — Эта жизнь полна противоречий, которых я никак не пойму. Нас приучают быть честными, благородными, сострадательными, но когда ты это делаешь — тебя бьют наотмашь. Внушают все эти истины, а когда ты следуешь им, пытаешься быть лучше, тебя распинают так же, как того иудея — предводителя тех несчастных, которыми кормили зверей в Колизее. И всё равно, даже после всего… — она тяжело вздохнула, — я чувствую, что не готова стать чем-то другим. Кай долго молчал, обдумывая услышанное, а потом вдруг бросил с прежней резкостью: — Тебе же хуже. Прими бесплатный совет — переделай себя. Исправь, сделай тем, что удобно и выгодно. Неожиданно он замолк, а потом продолжил уже иначе: — Но знаешь, что самое смешное? Я убеждаю тебя, но в то же время надеюсь, что ты не сделаешь этого. Что сохранишь чистое сердце. Хотя знаю, что в итоге оно тебя и погубит. Он тут же осёкся, как будто проговорился, выболтал что-то лишнее. — Я должна тебе что-то сказать, — подала голос Меланта. — Меня беспокоит одна вещь. Мучает чувство вины. — Прекрасно, продолжай в том же духе, — постарался произнести Кай в своей обычной манере, но сейчас это было похоже, скорее, на дружеский тычок, чем на ядовитый укол. — Те слова в лесу… ну, что мать недостаточно тебя целовала. Я сказала их намеренно, чтобы сделать тебе как можно больнее. Я знала, что мамы у тебя не было — она умерла, когда ты был совсем маленький, и ты вырос без неё. Меланта нервно сглотнула, с усилием оторвала взгляд от потолка, который якобы внимательно изучала, а потом перевела его на Кая — впервые за всё то время, что они разговаривали. — Мне стыдно за эти слова. Он долго не двигался, даже не моргал, а потом всё же повернул к ней лицо. — Хорошо, — просто сказал он. И от того, как он посмотрел на неё, у Меланты снова закололо и загорелось в животе. Как будто изнутри его кусали осы — совсем как тогда, в пещере, когда она поняла, что сейчас он сорвёт с неё платье. — Я ведь не помню её, совсем не помню — ни образа, ни голоса, — вдруг сказал Кай. — Старая нянька говорила, что горячка забрала её ещё тогда, когда она кормила меня грудью. Всё повторяла, что госпожа очень меня любила, не спускала с рук, называла маленьким императором и пела мне песенки, не отдавая никому… Пока болезнь не поселилась в её теле и не выжгла в нём жизнь за неделю. — В его лице ничего не изменилось, но от того, как Кай сказал это, у Меланты возникло острое желание к нему прикоснуться. — Отец часто вспоминал, что он любил маму и что она была невероятно красива — словно богиня, нимфа, одна из граций. Как он посмотрел на неё, и с первого взгляда оказался пленён ею… Он много рассказывал о ней, пока не появилась другая. Кай медленно моргнул. — Когда он снова женился, мне было четырнадцать. У него не было недостатка в женщинах — его любовницы сменялись одна другой, и я не успевал запоминать лиц, что любезничали со мной и старались завоевать моё расположение. Но именно она, — Кай произнёс это, и его глаза хищно сузились, — смогла завоевать его настолько, чтобы повести к алтарю. Говорят, она была похожа на мою мать, и именно этим очаровала моего всегда осторожного отца: настолько, что он буквально потерял разум. Отчасти я его понимаю — он хотел исправить прошлое, что-то изменить. Он горько усмехнулся: — Эта женщина была красива. О, она была очень красива… Лицо Кая преобразилось, став отталкивающе жестоким: — И вместе с тем являлась знатной притворщицей. Но если бы только это… Меланта от этих слов сжалась, словно они таили страшное. — Она… что-то сделала? Кай замолчал, потом тяжело вздохнул и всё же продолжил: — Она начала ходить в одно место — лавку, где продавали лекарства, а по слухам, и другие травы и настойки, весьма специфические. Такие, которые используют, если хотят избавиться от нежеланного ребёнка, врага или опостылевшего мужа, — кадык Кая дёрнулся, когда он сглотнул. — Вот тогда я испугался по-настоящему. И попытался её шантажировать. — Она же не… не обидела тебя? — спросила Меланта, вцепившись в него напряжённым взглядом. — Нет, — Кай качнул головой. — Как раз наоборот — мерзавка пришла ночью ко мне в комнату и попыталась соблазнить. Естественно, я её выгнал. — Но ты рассказал отцу? — Да, я был глуп настолько, что сделал это. — Он тебе не поверил? — глаза Меланты невольно расширились. — Конечно нет, — Кай почти улыбнулся. — Она уже успела перевернуть всё с ног на голову. Сказала ему, что хотела стать мне настоящей матерью и заботиться обо мне, пришла пожелать мне доброй ночи, а я всё неправильно понял и более того — сам распустил руки. После чего разрыдалась. А когда отец разозлился, даже защищала меня и оправдывала — мол, его нельзя винить, он всего лишь мальчик, дитя. — А что Аргос? На лице Кая отразилась усталость: — Мой отец никогда не был глупым человеком, но иногда даже самые лучшие из нас становятся слепы и беспомощны, когда ими руководят чувства. Чувства ослабляют нас, делают безоружными, вот почему они так опасны. Глаза Кая вновь стали холодными: — Эта история не разделила нас, но отдалила, и отец перестал мне верить. И я ничего не мог поделать… Даже тогда, когда его здоровье стало постепенно ухудшаться — пропал аппетит, появилась слабость, иногда жар, начали преследовать боли в мышцах и судороги. Доктора не могли понять причину болезни, назначали новые лекарства, но они не помогали. В конце концов, нам пришлось уехать из Рима на одну из наших вилл на побережье в надежде на то, что отцу там станет лучше. Кай всё ещё смотрел на Меланту, но постепенно выражение его глаз стало отрешённым — словно он был не здесь, а где-то в другом месте. Или времени. — Как я понимаю, ему стало лучше? — спросила Меланта осторожно. Кай рассеянно кивнул, по прежнему смотря сквозь Меланту: — Да… да… Он выздоровел. Её накрыло облегчение: — Что ж, очевидно твой отец вовремя одумался, и всё закончилось хорошо, раз он в добром здравии и женат третий раз на такой же красавице, только более безобидной и покладистой. — Меланта запнулась, будто не знала может ли такое сказать, но всё же продолжила: — Мне как-то довелось разговаривать с ней на одном из пиров, и она, конечно, женщина милая, но… прости — глупа, как пробка. Пока она говорила, Кай отвернулся, снова устроил затылок в перекрестье ладоней и уставился пустым взглядом куда-то в пространство перед собой. — Да, всё закончилось хорошо, — повторил он за Мелантой. Больше он ничего не сказал и явно не хотел продолжать разговор. Впрочем, ей и самой не хотелось ни о чём больше спрашивать, а оставить всё как есть. Сейчас ей, как никогда, нужно было верить, что это возможно — благополучный исход, в котором справедливость торжествует, зло наказуемо, а добро побеждает. И пусть это удел героических поэм, пусть она мыслит наивно и в чём-то идеалистично, но ведь так бывает, должно же быть — счастливый конец истории. А иначе в чём тогда смысл?.. С этой успокаивающей мыслью Меланта закрыла глаза, слушая мерное дыхание провалившегося в сон Кая… Спала она крепко и без сновидений, однако ближе к утру проснулась. Причина была тривиальной — зов природы из-за выпитого вина, так что пришлось вылезти из кровати, чтобы справить нужду. Меланте бы снова вернуться под одеяла в тёплую постель, но вместо этого она осталась на террасе перед розовым цветником, с которой открывался великолепный вид на море и окрестности. Ещё не рассвело, небо было тёмным, но вдалеке, где-то на едва различимой полосе горизонта, оно чуть посерело, а звёзды поблёкли. Удивительно, как быстро зарождался рассвет — стремительно, прямо на глазах. Меланта не смогла уйти и осталась, чтобы понаблюдать за тем, как далеко на востоке зарождается новый день. С каким-то трепетным, пронзительным чувством она смотрела на горы — как на верхушки холмов наползал утренний туман; на волнующееся море, от вида которого её всегда охватывало ощущение покоя; на тёмную гладь морских вод, где отражался занимающийся рассвет и из глубин которых вот-вот должно было подняться пламенеющее солнце… Взгляд её мгновенно напрягся и переметнулся в сторону дороги, стоило ей краем глаза увидеть там какое-то движение. Меланта невольно пригнулась, а потом со всех ног кинулась обратно в комнату. — Кай! Кай! Вставай! — потрясла она его за плечо, и юноша тревожно приподнялся. — Что такое? — забеспокоился он, глядя на Меланту осоловевшими, всё ещё мутными со сна глазами. — Люди! Там на дороге люди. Полсотни, все конные. Больше я не смогла ничего разглядеть — слишком далеко. — Форма! — выпалил Кай самое важное. — Они были одеты в форму? Это солдаты? Меланта затрясла головой в отрицании: — Нет. Это не солдаты точно. Одежда простая, не военная. Ни знамён, ни знаков отличия. Кай вскочил и стал спешно одеваться. Надел плащ Прима, который до этого нашёл на конюшне, кинул другой Меланте и схватил стоящие наготове котомки с провизией и вещами, которые смог раздобыть в разворованном доме. Стащив с кровати меховую накидку и одеяло, он запихнул их в одну из сумок. Передал её Меланте и ещё раз всё проверил перед выходом. — Мы можем остаться, — сказал он, когда они уже были на террасе. Отсюда было хорошо видно, как тёмные силуэты всадников приближаются к главным воротам. — Возможно, это не враги. — Ты веришь в это? — Нет. — Я тоже думаю, что вряд ли. — Значит… — потянул Кай, пока они смотрели друг на друга. — Чем дальше, тем всё больше я согласна с твоим дедом. Если это бунтовщики, а скорее всего это так, то нам очень не поздоровится. Нужно как можно быстрее уходить. — Тогда уносим ноги. Кай развернулся и пошёл в противоположную от ворот сторону. Меланта задержалась, кинув короткий взгляд на побережье, где она проводила в последний путь Эфи, перехватила поудобней сумку и последовала за ним. Вскоре они растворились между деревьями… Их внезапный и вынужденный побег прикрыли рассветные сумерки, темнота и сизое марево тумана, постепенно сползавшего в низину с вершин гор… Кай и Меланта были уже далеко, когда по коридорам разграбленной виллы раздались шаги множества ног. Часть людей обыскивала комнаты, не брезгуя обшаривать мебель, заглядывать в шкафы и под кровати, часть прочёсывала балконы и пристройки, кто-то закашлялся от невыносимой вони, расползавшейся по дому из главной залы, пока ворочал лежащие там тела, но в итоге все они собрались перед главным входом — на том самом потухшем кострище с растоптанной вокруг золой. — Всё проверили? — Да. Не осталось ничего — дом выгребли подчистую. — Люди? — Мертвы. — Все? — До единого. Воцарилась тишина, которую нарушал только рокот прибоя и редкие крики птиц. — Эй! — окликнул своих подельников торопливо поднимающийся по лестнице каппадокиец. Он так спешил, что перепрыгивал по две-три ступеньки за раз. — Я кое-что нашёл! — Что? — нетерпеливо спросили сразу двое и бросились ему навстречу. — Комната в правом крыле, — запыхавшись, он остановился и показал пальцем назад. — Там жили, совсем недавно. Постель разобрана, в ней спали, посуда с остатками еды, свежими, а на берегу следы огня. — Значит, остались живые? — Остались. Все заволновались, переглядываясь и негромко переговариваясь. — Выследить сможем? — повысил голос один из мужчин, восстанавливая тишину. — Не вопрос, — сказал приземистый галл, выходя вперёд. Во рту его был изжёванный кусок щепы, который он использовал как зубочистку. — Знамо дело — найдём. Мож, не сразу, так-то обещать не стану, но в итоге разыщем. Мне бы это… — он вынул зубочистку, сплюнул и снова засунул её в рот, — карту какую хозяйств ближних да окрестностей. Так полегче будет. — Тогда чего ждём? За дело, шевелим задницами! Обыскиваем тут всё, а любые бумаги, что увидим, сюда тащим, — гаркнул смуглый финикиец и махнул рукой, после чего остальные тут же разошлись по сторонам. На площадке осталось только двое. — Думаешь, это они? — Не думаю, уверен, — блестящие чёрные глаза оглядели парк. — Прим от неё бы и на шаг не отошёл. И раз он там, а её нет — значит, смог защитить. — Знатно они его потрепали напоследок. Хороший был воин, старой закалки, — уважительно проговорил Рес, покрепче затягивая шнуром-удавкой свои длинные волосы. — Мне он тоже нравился, — едва заметно кивнул бритой головой Талорк. После чего оба направились по главной лестнице вверх — снова на виллу Гнея Метелла. ***