Cave canes (Остерегайтесь псов).

*** Конец жатвы и завершение сбора урожая всегда было важнейшей частью года и праздновалось с особым размахом. В это осеннее утро долина между Палатином и Авентином, где располагался самый грандиозный за всю историю Рима ипподром, была запружена толпами людей, и было их столько, что заполнили они весь стадион. Будущее представление действительно того стоило — первые игры сезона должны были стать самыми зрелищными. Пока простые жители города и его окрестностей покупали в лавках еду, делали ставки и занимали места на удалённых трибунах, с нетерпением ожидая начала скачек, более привилегированное население Рима неспеша рассаживалось на первых рядах Большого Цирка. Со своих комфортабельных (в отличие от жёстких деревянных скамей верхних ярусов) сидений патриции могли наблюдать за происходящим на арене во всём его великолепии. Ограды здесь можно сказать и не было — лишь невысокие перила, отделяющие от места конных ристалищ, однако зрителей защищали не они, а перепад между трибунами и самой ареной: не слишком высокий, но в то же время достаточно безопасный для того, чтобы правящая элита могла сполна наслаждаться безумной гонкой и как можно сильнее ощутить накал страстей этой часто смертельной забавы. Сам стадион не зря носил звание Большого, ибо был поистине огромен — он представлял собой прямоугольник, вытянутый и слегка закруглённый по краям. Скаковой круг со всех сторон охватывали четыре яруса зрительских рядов, которые практически никогда не пустовали — скачки нравились всем, ибо вызывали в сердцах как знати, так и черни азарт, подчас не сравнимый с возбуждением от уже по-своему приевшихся гладиаторских боёв. Сама арена выглядела, как плоское блюдо, но посредине была, словно хребтом, поделена надвое невысокой каменной стеной из трофейных алтарей и скульптур, которая служила двум целям: во-первых она напоминала народу Рима о поверженных врагах, а во-вторых была призвана препятствовать переходу лошадей с одной части арены на другую. Из-за этого скаковой круг напоминал очень длинную петлю, самым опасными местами которой были её повороты-вершины, слишком узкие для обычных манёвров. И конечно же, в честь главного покровителя ристалищ Нептуна украшены они были двумя фонтанами со статуями дельфинов, по семь в каждом. Именно в этом месте, рядом с поворотными столбами и воротами для въезда колесниц, расположились сенаторы со своими свитами, высший магистрат, большинство консулов и остальные патриции. Одни из них уже сделали свой выбор, поставив деньги на какую-то из команд, другие ещё только думали, внимательно рассматривая поле и колесницы, выстраивающиеся в ряд перед началом гонки. — Уже решил, кого выберешь сегодня? — спросил Клодий сидевшего невдалеке Луция Прокула. — В прошлый раз мне принёс удачу белый, но, думаю, теперь я остановлюсь на чём-то другом, — задумчиво сказал сенатор, рассматривая окрашенные в разные цвета упряжки с лошадьми. — Фортуна капризна и не задерживается в одном месте. — Мне нравятся зелёные. Смотрите, какие норовистые у них жеребцы, так и рвутся с поводьев, — встрял в разговор консул Верес. — Ах, друг мой, не преждевременно ли ты отдал им предпочтенье? Не будет ли их норов только мешать? — Клодий попытался укорить своего коллегу, который сидел с ним рука об руку. — Возможно. Но я рискну, — сказал тот, явно поддразнивая. — Не узнаю тебя. Где же твоё благоразумие? Что бы сказала твоя прелестная супруга, будь она здесь? — Пять тысяч на зелёных, — прозвучало с вызовом. — Надеюсь, твой проигрыш тебя чему-нибудь научит, — произнёс Клодий, поправляя тогу и невзначай касаясь пальцами бедра Вереса. — А я надеюсь, что это будет самой мелкой и самой приятной из моих потерь, — не отводя глаз от выбранной им команды, почти промурлыкал Верес. — Что ж, раз белые и зелёные уже заняты, то… — Луций Прокул ещё раз окинул взглядом все колесницы, — пусть будут синие. Прекрасный цвет, цвет морской глади — надеюсь, Нептун учтёт это и будет благоволить мне. — А почему вы не делаете ставки? — обернулся Верес к Плинию и Марсии. — О, господа, я совершенно не азартна и стараюсь избегать всех этих опасных удовольствий, — отмахнулась Марсия. — Любая игра для меня непривлекательна прежде всего своим непредсказуемым результатом. Ну вот как можно угадать, каким числом выпадут кости? Какая карта достанется вам из всей колоды? Или какая из этих, на мой взгляд, совершенно одинаковых колесниц выйдет на финиш первой?.. Это случай, друзья мои, нелепый и непредсказуемый случай, а я ужасно не люблю всех непредсказуемых вещей. Они меня расстраивают. — Избегаешь ненужных рисков? Тебе стоит поучиться у Вереса, — посоветовал Клодий. — Да, да, многоуважаемая Марсия, поверь мне — ты многое теряешь. Проигрывать иногда бывает приятно. Тебе стоит попробовать. Патрицианка рассчитано медленно поправила свою неизменную шаль и сложила на коленях руки: — К сожалению или к счастью, но есть вещи, которых я твёрдо намерена избегать в своей жизни как можно дольше. — Ты слишком крепко держишь себя в узде. И зря столь предосудительна к азартным играм. — Да. Конечно же. Я именно о них, — вздохнула Марсия, опуская глаза. — А ты, Плиний? Кто сегодня твой фаворит? Плиний расправил плечи и неторопливо погладил свой выдающийся живот. — Ну не знаю… Я всё ещё присматриваюсь и пока не решил, кому из них готов отдать свои кровно заработанные деньги. В этот момент прозвучал сигнал первой готовности, и пока присутствующие отвлеклись, Марсия потянулась к мужу, одной рукой заботливо поправляя его тогу, а другой подавая бокал с освежающим напитком, и так, чтобы никто, кроме него, не слышал, быстро прошептала: — Красных ведёт Диокл. — А знаете что, — тут же оживился Плиний. — Выберу-ка я, пожалуй, красных. — Красных? Ты уверен? Кажется, на них мало кто ставит — погляди, эти лошади слишком спокойны, а в гонках это верный залог последнего места. — Нет. Я всё же поставлю на них. Тридцать тысяч на красных, — сказал он чуть громче. — Ого! Решил не мелочиться, — уважительно сказал Клодий. — Кажется, я точно знаю, кто сегодня будет утешаться вином, зализывая раны после проигрыша, — хмыкнул сенатор, показывая на Вереса и Плиния. — Посмотрим, — уклончиво сказал Плиний, бросив взгляд на свою жену. Если только она была права (а права эта фурия была почти всегда, и «почти» Плиний вставил лишь для самоуспокоения), то у красных была потрясающая фора, ибо Диокл был хоть и молодым, но самым искусным возницей Большого Цирка, его фаворитом, который умудрялся всегда обходить соперников и вырвать победу из самых цепких лап. Однако до начала скачек никто не знал, какой возница в какой команде, чтобы не допускать мухлевания с выигрышами, и было чудом, что Марсия каким-то образом была в курсе. Это был явный риск потерять немалую сумму, но уж в чём в чём, а в делах, связанных с деньгами, Плиний жене был более чем склонен верить. — Ах… пропадать, так с весельем. Пятнадцать тысяч на красных, — послышался голос Аргоса. — Милый, ты уверен? Ты же хотел выбрать белых, — защебетала мелодичным голоском сидящая рядом красавица вдвое его младше. Аргос терпеливо вздохнул и обернулся к жене: — Свет очей моих, разве указываю я тебе, какие лучше ленты или платья покупать? — Нет, — мигом сникла девушка. — Вот и ты позволь мне самому разобраться с тем, что касается только меня. — Но милый, я не понимаю… — Это-то и прекрасно, моя дорогая, — сжал Аргос пальцами подбородок её кукольного личика. — Как трогательно, вы и здесь сохраняете единство, — подал голос пожилой сенатор, глядя на Аргоса и Плиния. — Но простите меня великодушно, со всей этой суетой я забылся и не поздравил вас с предстоящим радостным событием. Как я понимаю, меж вами и вашими детьми уже всё оговорено, и я надеюсь быть первым, кто услышит от вас о дне свадьбы. — Так и будет. Ты первый в списке приглашённых, никаких сомнений, — улыбнулся Аргос. — Однако мы ещё не определились с датой. — Конец жатвы самое подходящее время, вы не находите? — удивление сенатора было совершенно искренним. — Да, но… — Плиний глянул на Марсию, ища поддержки. — Это всё моя вина, любезный друг, — тут же пришла она на помощь. — Я подумала, что Меланте с Каем для начала будет полезно познакомиться чуть ближе, поговорить, провести время вместе… Пусть связь между ними расцветёт и окрепнет. Сам знаешь, первые дни любви — самые опьяняюще-прекрасные, — улыбнулась она. — Ох уж эти новомодные нравы, — беззлобно прокряхтел сенатор. — Познакомиться, пообщаться, узнать друг друга… что за блажь? Пустое и бессмысленное занятие. В наше время всё было просто — свою жену я видел до свадьбы лишь раз. И это не помешало нам родить троих детей и прожить вместе долгие годы. — Я уповаю на то, что у Меланты с Каем будет так же, — Аргос прижал руку к сердцу. — Никогда не видел в договорных браках никакого вреда, только пользу, — Луций Прокул нравоучительно поднял указательный палец. — Вообще считаю их великим благом и полезной традицией — её отмена принесёт лишь обилие союзов, распадающихся так же быстро, как они были заключены, ибо на такой финал обречено любое действо, свершённое не по доводам рассудка, а вследствие восторга, страсти, чувств и прочих недолговременных мотивов. — Многие молодые и горячие сердца с тобой не согласились бы. — Да уж понятное дело, — пренебрежительно хмыкнул сенатор. — В дерзкой юности расчёт, особенно в делах любви, кажется делом презренным и недостойным, но потом все мы убеждаемся в обратном: годы и опыт знают о жизни и её законах много больше, чем любой желторотый юнец, мнящий себя свободолюбивым мыслителем. Разумный и практичный родитель, подбирающий пару своему чаду с позиции близости интересов, уровня воспитания, одинакового положения обеих семей, естественно, кажется тому тираном и узурпатором, цель которого испортить своему ребёнку жизнь, но на самом деле всё иначе. Ведь эти причины — в итоге единственно верный способ сохранить союз, когда то, что поначалу казалось прекрасным и связывало влюблённых, угасло — а так и будет, не мне вам рассказывать, как непрочны чувства. Лишь единство и духовных и жизненных ценностей способно сохранить самое главное, на чём держится любой брак, — уважение. А любовь… — Луций Прокул коротко пожал плечами, — в молодости я влюблялся каждую неделю и каждый раз мне казалось, что до конца моих дней. Вместе со своими слушателями он издал короткий смешок. — Впрочем, меня опять занесло в философские дебри. Если такое снова случится — остановите меня прежде, чем вам станет нестерпимо скучно. Все немедленно бросились убеждать сенатора в том, насколько мудры и поучительны его речи. — Ну, так что вы там задумали насчёт ваших милых детей? — отмахнулся он от комплиментов с донельзя довольным видом. — В общем, мы с Аргосом составили коварный план — отправили каждого из них на загородную виллу Гнея Метелла, который выступил здесь в роли Купидона и по совместительству нашего сообщника в этом деле, — призналась Марсия. — Прямо сейчас Кай и Меланта в дороге, но очень скоро они встретятся. — Значит, они не подозревают, что едут навстречу друг другу? — Для обоих это будет сюрпризом, — ухмыльнулся Аргос. — Какое вероломство! И это любящие родители называется, — Луций Прокул округлил глаза в притворном осуждении. — И всё же мы надеемся, что наша выходка принесёт свои плоды. Я уверен, что Кай сможет очаровать Меланту и в итоге пленить её сердце, — сказал Аргос не без гордости. — Мы тоже совершенно в этом не сомневаемся, — расцвела Марсия, переплетая свою руку с рукой мужа. Плиний к этому времени осушил свой бокал, съел пирожное с засахаренными фруктами и примерялся ещё к одному. От радости послабления режима он закивал, соглашаясь. — Что ж, хоть я и не сторонник подобных авантюр, в любом случае желаю успеха в вашем предприятии, — сказал сенатор. Он хотел ещё что-то добавить, но не успел — в этот момент большинство разговоров стихло и на ипподроме воцарилась тишина. Зрители застыли, напряжённо вглядываясь в линию старта, на котором выстроились в полной боевой готовности все колесницы. Громкий короткий сигнал — и гонка началась. Большой Цирк тут же взорвался рёвом и улюлюканьем. — Кстати, у меня намечается небольшое застолье по случаю праздника. Вы не забыли о моём приглашении? — перекрывая шум, обратился Аргос к Марсии. — Мы придём обязательно. Только Плиний будет первым, а я, с твоего позволения, немного задержусь. — Какие-то неприятности? Надеюсь, ничего серьёзного? — забеспокоился Аргос. — О нет! — поспешила успокоить старого приятеля Марсия. — По вечерам я заезжаю к Ларциям. Навещаю бедного Флавия и привожу ему кое-какие снадобья от нашего нового лекаря. Он говорит, они прекрасно затягивают раны и почти не оставляют шрамов. Не хотелось бы, чтобы наш прекрасный Флавий был отмечен ими. К этому моменту первая волна всеобщего возбуждения схлынула. Вопли и крики охваченной яростным азартом толпы постепенно пошли на убыль — теперь все замерли, молясь про себя каждый своим богам и пристально наблюдая за тем, как возничие будут обходить первый поворот. — Ах да, Ларции… я знаю, ты с ними давно дружна. Ужасная трагедия, просто ужасная! — воспользовавшись возникшим затишьем, встрял в разговор Клодий. — Когда я о ней услышал, я не мог поверить. Как такое могло случиться? — тут же последовало замечание Вереса. — Вот вам лишнее подтверждение того, что в нашем городе не защищён никто, — глубокомысленно заметил Луций Прокул и довольно улыбнулся, когда выкрашенная в синий колесница успешно миновала поворот. Верхние ряды тут же снова повскакивали, подбадривая участников гонки свистом и хлопаньем в ладоши. — А как же Флавий? О его состоянии я знаю только по слухам, — громко проговорил откуда-то взявшийся Гней Метелл, усаживаясь рядом с Марсией. Всё это время он был занят обсуждением каких-то насущных дел с представителями магистрата, но начавшаяся гонка прервала их, и теперь он решил присоединиться к своей старой компании. — Он идёт на поправку. Медленно, но всё же идёт. — А Тесия? Несчастная девочка, наверно, она просто раздавлена случившимся. — Ей тяжело. Но она старается держаться как может. Семья и друзья с ней рядом, — скорбно выдохнула Марсия. — Кстати, я слышал, что Адриан Либерий проявил благородство и временно взял на себя хлопоты по организации предстоящих похорон и заботу о Тесии. Это правда? — спросил Луций Прокул без обиняков. — Да, Адриан очень поддерживает её в этот тяжёлый момент, — подтвердила Марсия. — Близкий друг Мария оказался таким же верным другом и для его жены. — Никогда не сомневался в Адриане. Достойный представитель достойной семьи. Отец гордился бы им, будь он жив, — с одобрением произнёс Гней Метелл. — Я рад, что в это тяжёлое время Адриан стал для Тесии необходимой поддержкой, — кивнул сенатор. — Ждать её от Флавия сейчас невозможно: раны, оставленные грабителями, только начали заживать. Боюсь, его выздоровлению мешает ещё и глубокая скорбь, поразившая его в связи со смертью отца прямо у него на глазах. Слышал, он настолько слаб, что даже не может самостоятельно подняться с постели. — И это тоже правда, — печально сказала Марсия. — У него серьёзные ранения. Он почти истёк кровью, когда его принесли к лекарю. — Какой кошмар! Бедный Флавий!.. — Бедная Тесия! Она сейчас в отчаянии… — Её состояние страшно представить — вмиг потерять мужа и отца… — послышались отовсюду сочувствующие голоса. — Да, если бы не Адриан… Луций Прокул убедился, что его команда успешно прошла первый круг и только потом повернулся к присутствующим, чтобы окинуть Марсию проницательным взглядом. — Интересно, только я нахожу это весьма неловким? — как бы невзначай бросил он. — О чём ты? — в один голос сказали Клодий и Верес. — Ну как же… — сенатор изобразил свою излюбленную святую наивность. — Адриан, Флавий… предстоящие выборы, — он ненадолго замолчал, предоставляя другим шанс догадаться, — их соперничество… — Ах это! — встрепенулся один из консулов. — Боги, действительно, какая странная складывается ситуация, я даже как-то и не подумал об этом. — А вот я подумал об этом в первую очередь. Смерть Квинта Ларция, конечно, трагедия для всех нас, но вы сами понимаете — из-за неё жизнь не останавливается. Будем с вами реалистами: когда Флавий оправится и будет готов участвовать в выборах, разве откажется он от возможности, к которой так стремился? Будь это так, я первым осудил бы его. Совершенно логично, что ситуация вернётся к прежнему, и Флавий с Адрианом окажутся по разные стороны баррикад в связи с выборами в эдилитет. Из всех они самые достойные кандидаты, так что самая упорная борьба развернётся как раз между ними. Луций Прокул произнёс это, не отрывая глаз от поля, на котором колесницы синего и красного цвета вырвались вперёд. Остальные не так уж и сильно, но отставали, упорно следуя за лидерами в поднимаемых копытами тучах песка и пыли. Теперь был лишь вопрос времени, когда они отстанут окончательно. — Интересно, кого поддержит Тесия? — сенатор говорил словно сам с собой и всё же так, чтобы слышали все. — Если, вернее, когда Адриан с Флавием столкнутся в соперничестве, то милая Тесия окажется меж двух огней. Какое неприятное и невыгодное положение ей грозит. Друг или брат? На чью сторону она встанет? Зная Флавия, можно с уверенностью сказать, что сохранить нейтралитет он не позволит. Ей придётся выбрать. — Какое тяжкое бремя для женщины. Выбор. Предпочитаю избегать этой неприятной темы, — с легкомысленным видом Марсия пригубила свой напиток из запотевшего бокала. — Как всегда — разумна и дальновидна, — повернулся к ней Луций Прокул с очередным комплиментом. — Но всё же, если бы так случилось, кому бы отдала своё предпочтение ты? Вид он сделал несерьёзный, однако Марсии было ясно, что в этом вопросе было нечто большее, чем простой интерес или желание поддержать беседу. Более того — он и был целью предыдущей тирады сенатора. — Многоуважаемый сенатор, ты ставишь меня в неловкое положение и просто-таки загоняешь в угол, — удивительно, но Марсии удалось даже немного покраснеть в смущении. — Нет-нет, не увиливай, душа моя. Я настаиваю на ответе! — Ну что ты с ним поделаешь — настойчив, как все дерзкие мужчины, но я не та, кто назовёт это недостатком, — игриво поправила она волосы. — Хорошо, признаюсь — во мне борются два чувства и ни одно пока не одержало верх: глубокое уважение к достойному Адриану, который проявил истинное благородство, и чисто женское сочувствие к раненому Флавию, ослабевшему и такому уязвимому. — Марсия кротко посмотрела на сенатора. — И как тут прикажешь выбирать? К сожалению, я не могу разорвать своё сердце надвое, иначе так бы и сделала. — Значит, твоих предпочтений нам не узнать. — Боюсь, так и есть, дорогой сенатор. Будь они не мужчинами, а всего лишь парой туфель, я поступила бы, как обычно — купила обе и больше не мучилась, но всё не так просто. Присутствующие мужчины расхохотались, а Луций Прокул по-дружески потянулся к Марсии. — Идеальное решение, девочка моя. Исключительно женское, но от этого лишь более очаровательное. Жаль, я не могу применить его к нашим слушаниям в Сенате, — сказал он, беря её руку в свою и покровительственно целуя. — Боюсь, меня выгонят оттуда взашей, если я предложу принять оба закона сразу. Все снова рассмеялись. — Ну а ты, любезный Гней Метелл? Что скажешь? На чьей стороне были бы твои симпатии? Претор тут же оборонительно выставил вперёд ладонь: — О, нет! Попрошу избавить меня от высказываний. Я лицо заинтересованное, и мои слова могут быть впоследствии истолкованы превратно. — Да в чём же дело?.. — удивился сенатор столь резкому возражению обычно покладистого претора, но почти сразу его осенило. — Ах да… конечно, и как это я сразу не догадался. Ты ведь председательствуешь на предстоящих выборах. Думаешь, кто-то посчитает тебя предвзятым, если сейчас ты назовёшь чьё-то имя? Но что за серьёзный подход? Мы ведь забавляемся, и спор этот исключительно шуточный. — Трибутная комиция с тобой бы не согласилась. Не представляешь, какие проверки нынче устраивает высший магистрат. — Бюрократия наш бич, но в то же время — один из столпов, на которых покоится наше общество, друг мой. Она его вечная спутница, как бы ни было прискорбно это признавать. — В любом случае я считаю шансы Адриана и Флавия равными. А что касается выборов — всё решает закрытое голосование. Так что пусть победит сильнейший. — Кстати о сильнейших. К этому моменту колесницы прошли пять кругов из семи и вполне предсказуемо красная и синяя сохранили своё лидерство. Однако один из отстающих возниц решил попробовать вырваться вперёд и ближе к поворотным столбам подхлестнул коней раз-другой в надежде сократить разрыв, а может быть, даже больше — обойти соперников на этом участке гонки. Но не зря это место считалось самым опасным. Лошади как ошпаренные дёрнулись вперёд, подстёгнутые кнутом и настойчивым понуканием, и поначалу действительно опередили остальных участников, но в итоге сохранить преимущество и обогнуть поворот на такой безумной скорости им не удалось. Копыта увязли в песке, темп сбился и колесница потеряла устойчивость — вместе с возничим она опрокинулась, поднимая тучи пыли и вызывая у присутствующих вздох сожаления. Среди разочарованных зрителей был и консул Верес, ибо это была команда зелёных, на которую он поставил свои деньги. Теперь с уверенностью можно было сказать, что выигрыша ему не видать. — Не хочу сыпать соль на рану, но… я же говорил, — коварно улыбнулся Клодий. — Нептуна ради, не веди себя, как сварливая жена! — притворно отчитал его Верес и расслабленно откинулся назад. — Не важно. Зато я получил свою долю удовольствия. — О, удовольствие — то, ради чего стоит жить, — чуть тише проговорил Клодий, и они чокнулись своими бокалами, многозначительно смотря друг на друга. Тем временем шедшая следом синяя колесница попыталась обогнуть остатки разломанной упряжки и уйти от столкновения, но безуспешно. На всём скаку она протаранила их вместе с одетым в зелёное возницу, запутавшимся в длинных вожжах, которые по обычаю наматывал себе перед гонкой на руки. Раздался звук удара, мерзкий хруст и последний дикий крик наездника, тело которого затоптали насмерть копыта синей четвёрки и переехали бешено вращающиеся колёса. На их ось тут же намоталась часть окровавленно-скользких поводий, отчего колесницу застопорило, а возница синих вылетел из неё прочь. Однако в отличие от своего соперника ему повезло. Он откатился в сторону, ближе к разделительной полосе, так что последующие команды прошли мимо него, не задев. — Что ж, сегодня и не мой день тоже, — печально вздохнул Луций Прокул, наблюдая, как бесцельно мечется по полю синяя квадрига лошадей. Меж тем зелёная продолжала по инерции скакать вперёд, только уже не в прежнем бешеном темпе, а постепенно снижая скорость. Она всё волочила по земле своего запутавшегося в ремнях мёртвого возницу до тех пор, пока выбежавшие на арену рабы не остановили коней, не взяли их под уздцы и не увели в сторону. Уже там истерзанное и окровавленное тело освободили от пут, чтобы унести подальше с глаз разочарованной толпы. — Боги, ну что за бестолковые возницы в этом заезде! — с досадой бросил один из сидевших неподалёку молодых сенаторов, разглядывая жавшегося к стене синего всадника. Очевидно этот патриций тоже проиграл, поставив на синих. — Зелёный хотя бы имел совесть разнообразить гонку попыткой выигрыша и своей смертью. — Согласен, не лучший выбор для открытия, — обратился Луций Прокул к своему коллеге, пока остальные колесницы проходили последние круги. — Я ожидал от первого представления чего-то большего. — А меня всё устраивает, — безмятежно сказал Плиний, провожая глазами летящую впереди четвёрку красных. — Организаторам игр следовало уделить больше внимания подбору возниц. Полагаю, бесстрашные спартанцы или искусные в езде ахейцы смотрелись бы намного более впечатляюще. Я откровенно разочарован. На рабах явно сэкономили, — скривился молодой сенатор и повернулся к Плинию. — Но кому как не тебе лучше знать, что люди — товар самый капризный и неблагодарный. — О, вот тут ты ошибся: живой товар — не моя стезя. Это моя жена знаток человеческой натуры — все наши рабы и прислуга подобраны ею. Я же занимаюсь вещами иного рода. Мне больше по душе продовольствие и недвижимость. — И правильно делаешь. С ними всё просто — точно знаешь, какого они сорта и какова их реальная цена. А вот люди… Поди определи сразу. Ведь некоторые… да что там, все подряд хотят за своё грошовое качество содрать с других три шкуры. Уж простите, но лично я не покупаю дешёвку. — Друзья, поспешу вас разочаровать, но самый прибыльный товар вовсе не это, — поудобней откинулся назад Луций Прокул, наблюдая финал гонки. — Зрелища, утехи плоти и смерть — вот, что лучше всего продаётся. Оставшийся седьмой круг команда красных вполне предсказуемо не уступила своего лидерства. Она первой пересекла финишную черту, что была проведена напротив храма с двумя мраморными божествами в качестве беспристрастных судей: Солнца, управляющего квадригой лошадей, и Луны на колеснице, запряжённой двойкой. Все повскакивали со своих мест, приветствуя победителя, однако часть зрителей делала это с особым рвением — скорее всего, та, которая после представления заберёт свой законный выигрыш. Колесница замедлила бег, остановилась, и наездник сошёл с неё на песок арены. Неторопливо, с горделивым изяществом он снял шлем с алым плюмажем. По ипподрому тут же прошла волна голосов «смотрите, это Диокл», «красных вёл сам Диокл». Она постепенно набирала силу и в итоге превратилась в мощный рокот, посреди которого тысячи голосов с восхищением выкрикивали имя знаменитого возницы. — Помнится, вы говорили о реальной цене, — произнёс Аргос. — Что ж, Диокл стоит своих денег. Прекрасные рабыни уже спешили, чтобы возложить на голову победителя лавровый венок и осыпать его цветами. За ними прямо на арену выбежали восторженные поклонники, желающие лично прикоснуться к знаменитости. — Посмотрите, как они принимают его. Как настоящего героя, — изобразил Клодий скуку. — Его умение управлять не просто колесницей, но мнением толпы заслуживает уважения, — заметил Аргос. — Не спорю. Но возносить его настолько не стоит, — поддержал Верес настроение своего ближайшего друга. — Он всего лишь гонщик, пусть и прославленный. Наёмная сила. Из той же породы, что певцы, актёры, гладиаторы и остальные шуты, жизнь которых рисуется, как нечто удивительное, прекрасное, нечто поистине грандиозное… — величавый консул почти зевнул. — Сказка, недоступная обывателям, но к которой они так отчаянно стремятся. — А на самом деле всё прозаично. Мы-то с вами знаем, что все эти, — Клодий чуть скривился, — герои живут ради одной цели — продать себя подороже. И никакими методами при этом не гнушаются. — Вы затронули благодатную тему, друзья, но, к сожалению, в этом месте мы вынуждены вас покинуть, — прервала беседу патрициев Марсия. — Плиния ждут дела, а меня Ларции. Точнее, один из них, за выздоровление которого я чувствую определённого рода ответственность. — Ах дорогая, это так благородно, — сказал сенатор, целуя на прощание подставленную ему Марсией щёку. — Ты как всецелительница Салюс, заботящаяся о благополучии и здоровье римского народа. — Полноте, сравнивать меня с богиней… я слишком скромна, чтобы позволять такое кощунство. Марсия легко улыбнулась и поднялась со своего места. Подобрав юбку и взяв под руку мужа, патрицианка удалилась. Луций Прокул проводил их взглядом и тут же, как ни в чём не бывало возобновил беседу: — А вот я никак не могу понять постоянную страсть черни возносить всех этих лицедеев на пьедестал и делать из них нечто вроде божков. Как будто нам мало своих богов, на которых мы молимся. — Действительно забавно, как народ боготворит своих «героев», иногда создавая вокруг них целый культ, хотя по сути они те же шлюхи, только продаются за большее количество монет, — фырнул Клодий, наблюдая за тем, как обнимали и льнули ближе к Диоклу юные рабыни, пока он махал рукой, приветствуя пришедших на состязания зрителей. — Меня больше забавляет та скорость, с которой он возносит и низвергает только что обожаемых ею кумиров. Иногда я просто не успеваю следить за тем, кто нынче у нас в моде — хмыкнул сенатор. — К сожалению, успех вещь изменчивая. Достичь вершины возможно, но вот удержаться на ней… это уже другая история, причём обычно с обилием непристойных подробностей и грязного белья. — Может, это у черни такая потребность — в поклонении? — предположил Клодий. — Нечто вроде инстинкта… как у собак рыть ямы? — Консул, не будь столь суров к пролетариату, — пряча улыбку, укорил его Луций Прокул. — Не обладая ничем, кроме как возможностью размножаться, тем самым увеличивая количество голосующих граждан, этим людям тяжело понять, что для нас благосклонность Диокла и любого другого их обожаемого кумира — всего лишь вопрос цены. К этому моменту девушек-рабынь от Диокла оттеснила толпа, которая подхватила знаменитого возницу на руки и подняла в воздух, скандируя его имя. — Только посмотрите на них — готовы носить его, как триумфатора, — скучающе вздохнул Клодий. — Это ли не прискорбно — как чернь очаровывается фальшивкой, которую ей подсовывают, дабы отвлечь от печальных реалий жизни? — Ну что ты, народ это очень любит. И чем невероятней история, тем больший интерес и восторг она вызывает, — пробормотал старый сенатор и внезапно спросил: — Скажите, давно ли вы были на каком-нибудь уличном представлении? Я же посещаю такие мероприятия регулярно — предпочитаю, так сказать, быть в курсе мнений сограждан и их настроений. Так вот, знаете, о чём их любимые сюжеты? Понятное дело, о войне, славе, покорённых землях и золоте… Но ещё им нравятся истории о любви, неравной любви. — Юпитер мне в помощь, — сморщился Верес, как от головной боли, — только не говори мне… — Да-да, друг мой. Именно то, о чём ты подумал, — поспешил разочаровать его сенатор. — Не представляете, как самозабвенно они обожают эти красочные безвкусные сказки — аристократка и раб, благородный патриций и плебейка… — на его лице появилась брезгливая гримаса, — как будто в том, чтобы разбавить благородную, столетиями хранимую кровь, есть нечто романтичное. — Небесные создания спускаются на землю, дабы насладиться неравным союзом с теми, кто противоположен их природе, а самые чистые существа находят особое упоение в близости с порождениями самой преисподней… — процитировал Аргос, умело подражая какому-то чтецу. — Даже такой высокопарный слог не отвлечёт меня от мыслей о сути этого отвратительного акта, — Вереса аж передёрнуло. — Говоря проще, — пояснил Аргос, — обычным людям всегда нравилось смотреть на то, как вышестоящие опускаются до них, как равняют себя с ними. — О нет, они скорее одержимы этой идеей, — вставил Клодий. — Я бы сказал, что в самом их существовании заключён печальный парадокс — они ненавидят нас и в то же время отчаянно хотят быть такими, как мы, — произнёс Луций Прокул, скользя глазами по ликующей и восхищённой толпе, по морю голов, заполняющих трибуны ипподрома. — Не представляете, сколько раз мне приходилось сталкиваться с представителями плебса и прочей воинствующей оппозицией, которые с пеной у рта поносили патрициат, правящую верхушку и прочих состоятельных граждан, упрекая их в злоупотреблении теми благами, что предоставлены им по праву рождения. При этом все защитники народа, выходцы из низов и дерущие глотки демократы с особой страстью проповедуют равенство и прочие великие моральные ценности. И я действительно уважал бы эти, пусть и идущие вразрез с моими собственными, взгляды, как уважаю истинную веру в любом её проявлении, но… — он сделал эффектную паузу, — я скажу так: подкормите их, дайте им совсем немного — толику удовольствий, власти и золота, и куда только деваются те принципы, которым они обещали клятвенно следовать? Он усмехнулся. — Они обвиняют нас в расточительстве и излишествах лишь до того момента, пока сами не смогут их себе позволять. Среди присутствующих послышался одобрительный шепоток. — Мы не очень любим говорить об этом вслух: сами понимаете — политика, завоевание голосов свободных граждан и так далее… Однако истинная правда в том, что жизнь власть имущего, того, кто стоит во главе пищевой цепи, на самом деле стоит жизней тысяч плебеев. Так было, так есть и так будет, как бы кто ни отрицал данный факт. Впрочем, отрицать его могут только те, кто никогда не был на вершине и не чувствовал каково это — стоять над другими, созерцая их слабость, примитивность и узость разума. Каково иметь достаточно силы и могущества, чтобы подобно паркам держать в руках все эти судьбы и по необходимости управлять ими, дёргать их или рвать. С задумчивым видом он пожал плечом. — Но такова наша привилегия. Или проклятье. — Друг мой, сегодня ты однозначно превзошёл меня в поэтичности, — легонько похлопал в ладоши Аргос, и его примеру последовали остальные патриции. Луций Прокул прижал руку к сердцу и благодарно поклонился. — Ваше признание греет мне сердце, однако давайте поговорим о чём-то более приятном, — предложил он. — Например, о предстоящем празднике. — Да, друзья, — повысил голос Аргос и поднял руку. — Попрошу вашего внимания! Надеюсь, никто не забыл о моём приглашении, а если и так, либо по какой-то причине не получил его, то напоминаю — у меня в доме намечается небольшое застолье. Обещаю, никакой поэзии, — клятвенно заверил он присутствующих, чем вызвал у них улыбки. — Только вино, танцы и угощение от одного из лучших поваров города. Приглашены все. Патриции дружно загудели, обсуждая предстоящий пир, а их спутницы начали возбуждённо перешёптываться, спеша поделиться подробностями нарядов, которые будут на них в этот вечер. Все остальные темы были тут же позабыты.