Cave canes (Остерегайтесь псов).

*** Стук в ворота был таким резким, что Ния, будучи и так пугливой, подпрыгнула на месте — от неожиданности она так дёрнулась, что выронила из рук одну из подушек, которые укладывала на ложе. Не успела она её подобрать, как стук раздался снова. Сперва он был настойчивым, но потом стал беспрерывным и превратился в настоящее громыхание — кто-то бился в дверь не только кулаками, но и ногами, да с таким остервенением, как будто думал, что ему под силу сломать преграду из толстенного дерева. Находясь на возвышении, Ния могла видеть часть улицы вместе с воротами, но не того, кто стоял за ними, и молодой рабыне пришла в голову мысль, что это чужак, однако она отмела её — уверенность, с которой незнакомец стучал в дом, говорила о том, что он имеет на это право. Ния растерянно замерла на месте, приподнявшись на цыпочках и вытягивая шею, как будто так могла заглянуть за высокий забор и увидеть, что за ним, но вспомнив, что засов-то на ночь закрывала она и что встреча-проводы гостей были временно её обязанностью, стремглав побежала вниз, преодолевая по две-три ступеньки зараз. Около ворот Ния резко затормозила, чуть не врезавшись в дверь. Видимо её услышали, потому что сразу же послышались ругательства и требовательное: — Откройте немедленно или я за себя не ручаюсь! Это был голос господина Флавия, и сердце Нии ушло в пятки — о его несдержанном характере ходили самые ужасные слухи. Говорили, что лучше его не злить, ибо нрав у него крутой и жестокий, а сердце такое же холодное, как высокомерный взгляд. — Сейчас, господин! — пропищала Ния, трясущимися руками отодвигая щеколду. Ожидать, когда ему откроют, Флавий не стал. Едва щелкнул засов, он толкнул дверь с таким напором, что не отскочи Ния вовремя в сторону, наверняка сшиб бы её. И пока она возилась с задвижкой, он пошёл дальше по коридору, который уводил вглубь дома. Посреди атриума Флавий остановился, только сейчас понимая, что не знает, куда идти дальше. — Где твоя госпожа? — бросил он нагнавшей его Ние. И посмотрел так, что она растеряла последние остатки храбрости. — Она в купальне, — пробормотала Ния и уже вдогонку ему прокричала: — Но, господин, туда нельзя! Это осталось без ответа — Флавий шёл вперёд сквозь анфиладу арок и примыкающих комнат. Его тога сползла вниз, от быстрого шага развевалась шлейфом, хлестала по лодыжкам и путалась под ногами — поэтому он безжалостно рванул ткань. Ему стоило труда выпутаться из неё, но как только он это сделал, то отбросил прочь бесполезную сейчас часть одеяния. — Господин, туда нельзя, — всё повторяла Ния, пока бежала за ним, сжимая в волнении руки. — Отчего же? — рыкнул Флавий. — Госпожа запрещает нарушать её покой во время купания. — Запрещает? С какой стати? — Ей нравится оставаться там в одиночестве, — заикаясь, лепетала Ния. — Только по этой причине? А не найду ли я в её купальне… нечто другое? — она не видела его лица в момент, когда он говорил это, но в его голосе чувствовалась неприкрытая угроза. — Другое? — кажется, Ния была готова расплакаться. — Я не понимаю, господин, — всхлипнула она почти умоляюще. — Не понимаешь, как же, — хмыкнул себе под нос Флавий. Впереди показалась открытая площадка и лестница, по которой он взбежал наверх — именно там были покои Тесии. — Наша госпожа любит принимать ванну без чужой помощи, — отчего-то всё ещё пыталась объяснять Ния, пока преследовала его. Осмелиться остановить его она, конечно же, не могла. Впрочем, Флавий не слушал её жалкий лепет, словно её тут и не было. Он знал, куда ему нужно — преодолев последние ступени, он свернул к невысокой арке и далее в пространство полутёмного коридора. Отодвигая руками колышущиеся на вечернем ветру занавеси, Флавий шёл всё дальше. Ния старалась не отставать и бежала за ним след в след, иногда всё же спотыкаясь и путаясь в полупрозрачной ткани и безостановочно продолжая говорить что-то насчёт ожидания в саду, пока она позовёт госпожу. На эти её слова Флавий обратил внимания ровно столько же, сколько на сказанные прежде. Наконец он достиг своей цели — коридор закончился. Он вёл в просторную ванную комнату с высоким сводчатым потолком, который подпирали несколько гладких колонн. Окон не было, и если бы не искусственное освещение, то всё было бы погружено во мрак. Единственным источником света здесь служили плоские чаши-светильники: часть из них была подвешена, а остальные стояли прямо на полу, и в каждой горел огонь, создавая повсюду двигающиеся тени. Пол комнаты был расписан причудливым узором, стены украшены яркой мозаикой, а посреди находились два бассейна — один большой, с зеленоватыми разводами каристийского мрамора, который делал воду в нём похожей на морскую, другой — маленький и неглубокий. Золотисто-блестящий, выложенный искристо-жёлтым камнем из Нумидии, он скорее напоминал освещённый солнцем песчаный берег. В нём и находилась Тесия. Очевидно, здесь не было слышно того переполоха, что устроил Флавий, поэтому она была очень удивлена, когда он ворвался сюда вместе с побледневшей и до одури испуганной Нией. Кроме того, Тесия была крайне смущена, ибо вода в бассейне была совершенно прозрачной, а лепестки цветов, плавающие в ней, никак не скрывали наготу. Впрочем, Флавий этого не заметил — в какой-то одержимости он заметался по комнате, обшаривая её снизу доверху. — Флавий?.. Что… что ты тут делаешь? — Где он? — рубанул он. — Кто? — спросила Тесия в растерянности. — Где он? Куда ты его спрятала? — повторял он, хватая и обыскивая её вещи. — Спрятала? Что спрятала?.. — Не притворяйся, будто ты не знаешь. Не что, а кого, — Флавий скомкал женское одеяние и со злостью бросил себе под ноги. — Госпожа, я пыталась его остановить… госпожа, я не виновата!.. — затараторила Ния, но её причитания мигом стихли, стоило Флавию бросить в её сторону один взгляд. С той же целеустремлённостью он продолжил свой обыск и ищейкой запетлял между колоннами, обходя помещение и заглядывая во все углы. На глаза ему попалась складная ширма из красного дерева, и Флавий заглянул за неё. Убедившись, что за ней ничего нет, в раздражённом бессилии он толкнул тонкую перегородку, и она с грохотом упала, отдаваясь гулким эхом в пустой ванной комнате с покрытыми влагой стенами. — Я всё равно найду, не пытайтесь меня одурачить, — бросил он и ринулся в смежную комнату. Тесия проводила его всполошенным взглядом. Как только он скрылся, она зашептала: — Ния, что случилось? — Госпожа, я не виновата, я правда не виновата… — с залитым слезами лицом всё повторяла и повторяла Ния. — Ния, скажи мне, что случилось. Ния… Тесия пыталась добиться от неё ответа, а когда поняла бесполезность своих попыток, прикрикнула на неё: — Да хватит реветь! Та посмотрела на неё глазами жертвы, но всё же послушалась. — А теперь скажи мне, что произошло. — Я не знаю… — растерянно ответила рабыня. — Я просто убирала, как обычно перед сном, а потом… потом в ворота стали стучать, я побежала открыть, а это господин Флавий. Он чуть не снёс дверь, спросил, где ты, и сразу пошёл сюда. Я говорила ему, что ты не разрешаешь, что ты рассердишься, но он не слушал, а я не могу перечить господину, прости меня… — она снова залилась слезами. — Он говорил что-то ещё? В соседней комнате раздался грохот падающих вещей. Ния отрицательно мотнула головой. — Так, слушай меня, — торопливо заговорила Тесия, приковывая к себе её внимание. — Ты сейчас же уйдёшь отсюда и будешь охранять вход в эту комнату до тех пор, пока я тебя лично не отпущу. Ты никому не скажешь, что здесь было… — обе вздрогнули от звона разбитого стекла — кажется, Флавию под руку попались склянки с маслами. — Если кто-то в доме услышал или услышит шум и придёт, ты спровадишь его прочь. — А как? — Ния явно оторопела от такой мысли. — Придумай что-нибудь. Соври. Представь, что от этого зависит твоя жизнь, — Тесия бросала слова жёстко, но было видно, что сама она взволнована, а точнее напугана. — Если всё равно попытаются войти — будь непреклонна и скажи, что я запретила под страхом смерти. — Даже если это будет Гарор? — глаза Нии стали ещё больше. — Особенно, если это будет Гарор, — обернулась Тесия, слыша звуки погрома. — Стой на своём и не пускай никого, это очень важно. Ты поняла меня? Молодая рабыня помедлила, и всё же кивнула курчавой головой: — Да, госпожа. — Точно? — Точно, — снова кивнула та, только в этот раз быстрее. — Тогда иди. Явно обрадованная, что теперь будет вдали от разбирательств своих хозяев, Ния со всех ног побежала к выходу и скрылась в темноте коридора. В одиночестве Тесия оставалась недолго — такой же взбешённый, как и прежде, Флавий снова ворвался в ванную комнату. — Флавий, я не понимаю, что происходит, но обещаю, мы разберёмся с этим, — подняв перед собой ладони и словно выставляя между собой и братом преграду, попыталась успокоить его Тесия. — А пока, пожалуйста, покинь мою ванную, чтобы я могла одеться и чтобы мы… Флавий замер, гордо расправив плечи, высоко подняв голову и подбородок — жест, который означал у него крайнюю степень упрямства и уверенности в собственной правоте: — Я всё знаю. — Знаешь о чём? — О тебе и о том, что тут, — он обвёл рукой вокруг себя, — творится. — Ты говоришь загадками. — О, не делай вид, что не понимаешь, — сузив в прищуре глаза, процедил Флавий. Он обманчиво бесстрастно ухмыльнулся, как вдруг сорвался с места и заходил из стороны в сторону, словно запертый в клетке зверь. Тесии оставалось лишь безмолвно следить за ним, попутно замечая, что брат её в тот момент действительно напоминает хищника, который мечется вдоль решётки и хлещет себя хвостом по лоснящимся бокам. — Когда всё началось? Когда это началось между вами? — его голос был холоднее льда. — Между кем? — робко спросила она. — Какое притворство, — заметил он с разочарованием. И тут же выплюнул, повышая голос: — Между тобой и этим жалким ублюдышем-германцем! Тесия невольно отшатнулась и посмотрела на брата широко распахнутыми глазами. Выглядела она до крайности удивлённой: — Кто сказал тебе такую чушь? — Не отпирайся, Тея, — в крайнем волнении он назвал её так, как делал это в далёкой юности — до того, как они стали взрослыми. — Не ври мне, только не ври. Ты знаешь, как я это не люблю. — Я и не собиралась тебе лгать, — сказала Тесия уже смелее — со спокойствием, которое возникает лишь когда совесть чиста. — И я не совершала ничего предосудительного. Да что с тобой? Это совершенно не поколебало решимость Флавия — резко остановившись, он острым взглядом впился в сестру. — Со мной? Что со мной? — Он указал на себя, а потом обвиняюще ткнул в её сторону пальцем: — Это ты потеряла стыд, занимаясь… — он задохнулся, словно его пнули под дых, — всей этой мерзостью. — Какой? О чём ты? — оглянулась Тесия. — Я здесь одна. Он посмотрел на сестру мутным взглядом, и когда те самые картины снова всплыли перед его глазами, всё человеческое медленно исчезло с его лица, отчего на него стало страшно смотреть. И пока разум гас в глазах Флавия, уступая место лишь оголённым инстинктам, он преобразился в нечто новое — дикое и безжалостное. — Ладно, признаю, здесь его нет, — ухмыльнулся он, глядя на Тесию исподлобья. — Но ты покажешь мне, где он, и я выбью… — Флавий обнажил в добродушном оскале зубы и добавил вкрадчиво, совсем безумно: — Я вырежу из него проклятую правду. А потом распну на твоих воротах и буду смотреть, как он корчится. Он пошёл на Тесию — быстро, не раздумывая — буквально кидаясь к съёжившейся у края купальни сестре. По омытым водой ступеням он ринулся в бассейн, и оказалось, тот был действительно мелким — вода в нём едва доставала Флавию до пояса. Туника его тут же намокла, но ему было плевать — преодолевая сопротивление воды, не замедляясь и с таким остервенением, что брызги летели во все стороны, он надвигался на Тесию. Выглядел он так, словно хотел разорвать её на куски. — Ты пугаешь меня, — пыталась она вразумить его, но куда там. Она сжалась и, обхватив плечи, инстинктивно скрестила на груди руки в жалкой попытке защититься. Флавий этого даже не заметил — приблизившись, он накрепко схватил предплечье Тесии и дёрнул на себя, рывком вытаскивая её из воды. — Флавий, ты делаешь мне больно! — прошептала она, смотря на него снизу вверх. Наверно, во всём была виновата игра теней, ржавое мерцание пламени и пляски его жадных языков, но глаза брата показались Тесии в ту секунду бездонными провалами — непроглядно-чёрными, в которых сгинул любой свет. И в то же время горел такой огонь, которому позавидовала бы сама преисподняя. — Знаю, что больно. Прекрасно. Так и должно быть, — объяснил он терпеливо, с улыбкой, и от этого ещё страшнее. — Только ты кое-что позабыла — самые глубокие раны мы получаем от тех, кто на самом деле к нам не прикасался. Он развернулся и пошёл назад, рассекая воду и по-прежнему удерживая сестру за руку. — Покажи мне, где он, и для тебя всё закончится быстро. Обещаю. Как на привязи, он тянул её за собой, и ей оставалось лишь подчиняться. Она всё ещё пыталась прикрыться, вот только смысла в этом не было — Флавий ни разу не обернулся, не посмотрел на неё, продолжая идти вперёд с ослиным упрямством. Похоже, сейчас ему было безразлично всё, кроме собственной жажды крови. — Зря я сжалился тогда и не сломал твою проклятую игрушку. Знал же, что аукнется — попытка дать людям что-либо всегда оборачивается тем, что это против тебя же и обращают, — процедил он. — Ты поступила, как все. — Ну почему ты так несправедлив? Почему видишь только плохое? С кривой усмешкой и желчью в голосе он ответил: — Я вижу правду. Они уже достигли ступеней и начали подниматься по ним. Тесия в этот момент споткнулась, не устояла на ногах и чуть было не полетела в воду, однако Флавий удержал её, не отпустил — наоборот, ещё крепче сжал запястье, почти выкручивая. Буквально силком он вытащил спотыкающуюся на каждом шагу Тесию из купальни и, кажется, не собирался останавливаться даже для того, чтобы прикрыть наготу сестры. — Флавий, постой! Дай мне одеться, — попробовала она вразумить его. — Полагаю, здесь нет ничего такого, чего твой раб раньше не видел, — едко бросил он, даже не посмотрев в её сторону… И тут Флавий сам не понял, что случилось — почему и как его хрупкая сестра вывернулась из его стального захвата так ловко, что его пальцы, попытавшиеся тут же вернуть свою добычу, нащупали лишь пустоту. Флавий обернулся и увидел, как бледный женский силуэт мелькнул за колоннами и устремился в сторону ширмы с разбросанными вокруг вещами. Он тут же бросился наперерез, благо положение у него было намного более выгодным — чтобы достичь своей цели, Тесии пришлось бы обогнуть бассейн, а ему всего лишь пересечь центр комнаты. Его ступни скользили по покрытому водой камню, насквозь промокшая туника липла к ногам, сковывая движения, — и всё же на месте Флавий оказался раньше Тесии, перекрывая ей дорогу и пути к отступлению. Понимая бессмысленность дальнейшей борьбы и безвыходность своего положения, она замерла. — Признайся, просто признайся, и я постараюсь простить тебя, — обманчиво спокойно сказал Флавий, пока неумолимо надвигался на неё. — Простить? За что? Я ничего не сделала, — сказала она с убеждением и всё же начала пятиться. — Лгунья!!! — рявкнул он так, что Тесия вздрогнула. — Да что с тобой? Ты просто обезумел! — она наткнулась спиной на мрамор колонны и поняла, что отступать больше некуда. — Пожалуйста, прекрати это, пока всё не зашло слишком далеко и ты не пожалел о содеянном. Флавий был от неё всего в двух шагах, когда брезгливо, с печатью отвращения на красивом лице бросил ей: — Я жалею только об одном — что моя сестра ведёт себя, как обычная шлюха!.. Пощёчина была такой силы, что звук её ударом хлыста вспорол сырой воздух и звонким эхом отдался по всей комнате. От неё голова Флавия дёрнулась, кожу начало жечь, но пылающего взгляда от Тесии он так и не отвёл. Вторая пощёчина, которую он получил, была такой же резкой, как и первая — и так же покорно он принял её от руки оскорблённой сестры. Третий удар оказался последним. После него Тесия судорожно вздохнула, бросилась к брату и, обхватив руками его голову, прижалась губами к его лицу. — Прости меня, Флавий, прости! — бормотала она, целуя алый след, что сама же оставила. — За эту боль и за то, что не дам тебе того, что ты хочешь. Я не могу признаться в том, чего не было. В какой-то одержимости она снова и снова покрывала его горящие щёки лёгкими, невесомыми поцелуями, как будто они могли исправить содеянное, унять ту боль, которую она сама же причинила. Флавий мог бы ей этого не позволить, оттолкнуть, но он будто окаменел: не возражал, не сопротивлялся. Лишь стоял перед ней, тяжело дыша и опустив руки. — Не знаю, кто говорил обо мне эти гадости, но это неправда. Тесия отстранилась и легонько встряхнула Флавия, как бы пытаясь привести его в чувство. — Это наглая ложь, и пусть боги покарают меня, пусть Юпитер пронзит меня своей молнией, а Плутон заберёт в преисподнюю к остальным неприкаянным душам, если я совершила то, в чём меня обвиняют. В отчаянной попытке призвать брата к благоразумию она ещё крепче сжала ладонями его плечи: — До этого я слушала тебя, а теперь прошу — ты услышь меня. Я не сделала ничего дурного. Ничего, что опорочило бы моё имя и репутацию честной женщины. Ничего, что не приняла бы моя совесть. Тесия начала мелко дрожать, но не от страха — её кожа была мокрой и после тёплой купальни стала замерзать на прохладном воздухе. — Мне нечем это доказать, у меня есть только моё слово, но… — она часто дышала, пытаясь справиться с дрожью. — Клянусь моей жизнью, всем что мне дорого — между мной и этим человеком ничего не было. Она потянулась подрагивающими пальцами к груди брата и накрыла её там, где галопом рвалось сердце. — Клянусь моей любовью к тебе, что он никогда не прикасался ко мне и не подходил ближе, чем на расстояние цепи, в которую он закован. Тесия снизу вверх смотрела на Флавия — открыто, честно. Какое-то время она просто молчала, позволяя своим словам просочиться через ту преграду ревности и злобы, которую выстроил сам Флавий, а потом устало выдохнула: — Я могу отвести тебя к нему. Ты можешь убить его, — заботливо пригладила она растрепанные кудри брата. — Но это не изменит правды. Правды, которую я не могу доказать, но которую знают лишь я и боги. Её собственные волосы потемнели от воды, липкими змеями разметались по лицу, плечам, свернулись на ключицах мокрыми волнами, но их она поправлять и не думала. Не обращая внимания на собственную наготу и дрожь во всём теле, Тесия потянулась к брату, сокращая последнее расстояние между ними. Она прижалась к нему, положила голову на грудь и тихо произнесла: — Этот человек ничто для меня. А ты для меня — всё. Эти слова ударили его сильнее, чем все нанесённые ранее пощёчины. Флавий медленно опустил глаза. Он смотрел на льнувшую к нему Тесию полубезумным, постепенно трезвеющим взглядом, словно сам не верил, что всё это действительно происходит с ними здесь и сейчас. Он был растерян, удивлён и будто не понимал самых простых вещей: что случилось, как он оказался здесь и что привело его сюда… или кто?.. Отчего-то Флавий это плохо помнил. Всё смешалось в голове — его дом, отец, Исора, вино, странная пустота в мыслях — все события беспорядочными обрывками кружили в спутанном сознании, и было трудно различить, что являлось вымыслом, а что настоящим. И только одно было неоспоримой истиной. Правдой, которая находилась прямо перед ним — его Тея. Единственная женщина, которая смела его бранить и прощала, которая шла наперекор и безоговорочно поддерживала. Которая не оставляла даже тогда, когда он сам отталкивал и возводил между собой и миром всё новые и новые стены. Которая знала, кто он на самом деле, но всё равно не осуждала, а напротив — принимала его суть, его самые тёмные стороны, все его раны, раз за разом залечивая их своей любовью и верой. Его возлюбленная Тея, которую он держал сейчас в своих руках и которая в простодушии своём и наивности отдалась ему, несмотря на те ужасные вещи, что он сказал и сделал. Держал в руках… но он же не… Вино — это оно во всём виновато. Наверно, он всё ещё пьян и не вполне владеет собой — иначе как так случилось, что Флавий вдруг обнаружил, что сам того не желая, крепко обнимает талию сестры и ещё сильнее прижимает её к себе?.. — Мы же никому не позволим нас разлучить? — спросила Тесия с каким-то отчаянием. — Никому, — ответил Флавий, глубоко вздыхая и чувствуя драгоценную тяжесть — голова сестры всё ещё покоилась на его груди. — Обещаешь? — Обещаю, — сказал Флавий с полным осознанием того, что эту клятву сдержит во что бы то ни стало. Тесия подняла голову и посмотрела на Флавия преданно, по прежнему не отпуская. И это было взаимно, ибо его руки крепко обвивали тонкий девичий стан и явно не собирались ослаблять свою хватку — пожалуй, проще было бы забрать добычу из окровавленных когтей льва. — Ты веришь мне? — дыхание Тесии сбилось, когда её глаза столкнулись с бездной черноты напротив. — Да, верю, — произнёс Флавий вдруг севшим голосом. Он честно пытался удержаться, но его взгляд неумолимо пополз ниже — по приоткрытым в волнении губам, длинной шее, ключицам и гладким плечам с разметавшимися по ним мокрыми прядями, вода с которых всё ещё стекала вниз, оставляя за собой на покрытой мурашками коже извилистые дорожки и капая прямо на пол. И только сейчас, опустив глаза до того самого места, где в объятии соединялись их тела, Флавий увидел Тесию по-иному — наконец он заметил то, чего в состоянии ража и ослепляющей ярости не замечал раньше. Её наготу. — Ты всё ещё хочешь его голову? — спросила она покорно и от этого почему-то так волнующе. — Нет, — поспешно выпалил он, не раздумывая даря жизнь ничего не значащему теперь германцу, ибо в тот момент Флавий больше всего на свете хотел другого. Он смотрел на гибкое, скользкое от влаги, золотистое в свете факелов тело Теи — на переплетение всех этих тонких, плавных и невозможно совершенных линий, которые идеально верно, так правильно покоились в его руках, и думал… нет, был уверен, что прямо здесь, прямо сейчас он готов отдать душу за то, чтобы остаться в этом мгновении вечно. — Тея, я хочу другого. Невозможного, — хрипло выдохнул он. — Чего же? Скажи мне, чего ты хочешь? — Тесия привстала на носочки, стараясь быть к Флавию ближе и заглядывая в его лицо, словно могла прочитать там ответ. Даже если бы Флавий и мог лгать, то не стал бы. — Чтобы всё было, как тогда… давно… в ночь грозы, — произнёс он, убирая прилипшую прядь с щеки Тесии и наблюдая, как тяжёлые капли катятся вниз. — Ты помнишь? — спросил он, завороженно следя за их движением. — Я помню, — прошептала она, и отчего-то её голос сбился. Осторожно, стараясь не напугать сестру, он подался ей навстречу. Путаясь пальцами в мокрых волосах, Флавий бережно обхватил рукой её шею и привлёк к себе чуть ближе. — Как в то утро, когда мы проснулись, сплетясь во сне руками и ногами так тесно, как сплетаются корни сильного дерева, выросшего наперекор всем бурям, ветрам и зимнему холоду. — Он наклонился, прижался лбом ко лбу сестры и обречённо закрыл глаза. — Я хочу, чтобы мы снова были вместе. Хочу проснуться с тобой рядом и не думать ни о чём. Просто смотреть на тебя, доверчиво спящую в моих объятиях и ощущать твоё дыхание и маленькую ладошку, обхватывающую мой бок. Флавий говорил тихо, пытаясь поймать отголоски давно утраченного, и больше всего ему хотелось верить, что от этих воспоминаний не только его сердце билось в груди больно и гулко. — Мне нужно снова почувствовать, каково это — быть для кого-то настолько значимым. Целым миром. Флавий всё ещё держал руку на шее Тесии, так что они оба чувствовали, как мелко дрожат его пальцы, пока он прикасался к ней. Не отпустил он её и тогда, когда очень медленно, будто перебарывая в самом себе нечто неодолимое, потянулся губами к уху Тесии и прошептал: — Больше всего на свете я хотел бы снова почувствовать себя свободным. А свободен я был только с тобой. Он услышал, как она коротко охнула, и ощутил, как её руки стиснули его кольцом объятий. Против этого Флавий нисколько не возражал — да и мог ли, если то, что происходило между ними, напоминало, скорее, сон, который по законам его личной вселенной не мог стать явью?.. Так они и стояли: она — уткнувшись ему в грудь и крепко обнимая, а он — бережно придерживая её голову одной ладонью, пока вторая с удивительным удобством (о котором Флавий очень старался не думать) покоилась на самом плавном изгибе женского тела — чуть ниже талии. — Тогда оставайся, — сказала Тесия. — Остаться… — нерешительно протянул он, не до конца понимая, что именно она имеет в виду. — Со мной. Ну конечно же со мной, олух ты этакий! — Флавий не видел, но почувствовал, как в этот момент она улыбнулась. — После всего, что было сегодня? Ты уверена? — спросил он, само собой ожидая услышать только утвердительный ответ. И Тесия его не подвела. — А разве было когда-то иначе? — выдохнула она. Это вызвало на его лице улыбку, а в душе волну нежности. Уткнувшись носом в висок сестры, он потёрся им о её мокрые волосы — совсем как метящий своё сытый кот. Она тут же ответила на эту ласку — невесомыми движениями, едва касаясь, провела пальцами по его твёрдым бокам, оглаживая их. — Просто я… — Не глупи! — остановила она любые объяснения. — Проведём эту ночь вместе, как прежде — только мы вдвоём. Тесия вновь обняла Флавия, и её руки сомкнулись на его спине: — Ты снова будешь моим миром. Она прошептала эти самые прекрасные на свете слова ему куда-то в шею, опалив своим горячим дыханием. — И это снова станет нашей тайной, — произнёс он, прикрывая глаза и ещё теснее прижимая её к себе... — О, боги! — раздался сдавленный старческий голос. Для Тесии и Флавия он был подобен раскату грома или, скорее, ударившей рядом молнии. Оба вздрогнули, их головы одновременно повернулись на голос — и конечно же, а как иначе, там стоял единственный человек, которого они предпочли бы видеть здесь в самую последнюю очередь. Их отец. — Мать Юнона, что здесь происходит?! Квинт Ларций оторопело переводил взгляд с одного своего ребёнка на другого, не в силах поверить в то, что может означать увиденное и услышанное — очевидно, он застал конец их разговора. — Сын, ты же не… О, боги! — снова простонал он, глядя на Тесию в руках Флавия. — Отец, я всё объясню, — поймав этот взгляд, Флавий осторожно убрал руки и мягко высвободился из объятий сестры. Квинт Ларций стал бледен как полотно. Он замер, застыл горестным изваянием, и только глаза его, наполненные настоящим страхом, метались от сына к дочери и обратно — как будто старый легат надеялся, что зрение его обманывает; что ещё немного, и эта невероятная картина, этот ужасный кошмар, в котором он внезапно оказался, рассеется. — Я… примчался как только смог, — растерянно заговорил Квинт. — Исора сказала, что ты бросился сюда. Я думал… ты получил какие-то ужасные известия, думал, что-то случилось, какое-то несчастье. А здесь… Он снова наткнулся взглядом на стоящую в чём мать родила дочь и с трудом сдержал рвущийся стон. — Отец, ты не понял, мы… — Флавий шагнул вперёд, загораживая сестру собой. Всегда сдержанный Квинт резко перебил сына: — Что я должен понять? Чем вообще можно оправдать… — от обуревавших его чувств он запнулся, беспомощно развёл руками и несколько раз нелепо взмахнул ими, — …это? Удивительно, но стоявший перед отцом Флавий выглядел не виноватым, не растерянным или испуганным свалившимися на него обвинениями, а спокойным и собранным. Всё оттого, что теперь он был в родной стихии — принимать от отца очередные удары, лгать и выкручиваться из, казалось бы, безвыходных ситуаций было для него привычным делом. — Объяснение всему совершенно простое, и если ты успокоишься, если позволишь мне… — Довольно! — выкрикнул старый легат, останавливая Флавия. — Побереги своё красноречие для другого случая. — Отец, не злись на Флавия, — робко подала голос Тесия. — А ты молчи! — обвиняюще ткнул он в неё трясущимся пальцем. — Замолчи, пока я… — он задохнулся и схватился за грудь, ему явно не хватало воздуха. — Уйди, уйди с глаз моих! — Но он не сделал ничего плохого, — умоляюще проговорила Тесия из-за плеча брата. — Если он и совершал ошибки, то только потому, что любит меня. — Ты его ещё и защищаешь?.. Похоже, Квинта вот-вот должен был хватить удар. — Тише, Тея. — Флавий предостерегающе поднял ладонь, понимая, как можно истолковать сейчас её слова, и что от этого станет только хуже. — Послушай отца и сделай, как он велит. Вот только Тесию подобное не устроило — кажется, впервые за долгое время она решила взбунтоваться, защищая брата. — Но я не могу позволить тебе взять вину на себя, отвечать за нас обоих. Я тоже тебя люблю... — О, нет! — Квинт в отчаянии закрыл лицо руками. — Слышать это выше моих сил. Он развернулся и пошёл к выходу, держась за голову и что-то тихо бормоча, всем своим видом напоминая человека, тронувшегося умом. Флавий понимал, что должен его догнать, должен поговорить с ним во что бы то ни стало и, если честно, без обнажённой мокрой Теи перед глазами сделать это будет гораздо проще. Понятное дело, наказания ему не избежать, и, скорее всего, многое из того, что Флавий сделал и задумал, рухнет, но ему не привыкать. Потому что Тея — его Тея, мгновения рядом с ней, весь этот безумный вечер… они того стоили. Он бросился за отцом, и был уже почти у выхода, как вдруг услышал за спиной испуганный вскрик. Флавий торопливо обернулся и увидел, как Тесия опёрлась о колонну, закрывая рот рукой. Через мгновение он был рядом. — Что с тобой? — Флавий заботливо прикоснулся к её щеке. — Он подумал, что мы… что мы… Цепляясь за его руку, она вскинула на брата полный ужаса взгляд, потому что знала — им обоим действительно было чего бояться. — Не важно. Я со всем разберусь, — заверил он её. — Ты разве не понимаешь? Он же… — Я знаю, — властно произнёс он, и черты его лица постепенно ожесточились. — Не волнуйся, я всё решу. Ты должна мне верить. То был прежний, холодный и расчётливый Флавий, который нравился Тесии гораздо меньше, но на которого всегда можно было положиться в определённого рода делах. — Хорошо, — крепко сжала она его запястье. — И ты должна будешь подтвердить любые мои слова. Тесия снова согласно кивнула. — Не бойся. Я всё исправлю, — сверкнул он своей вызывающе-дерзкой улыбкой. А потом наклонился и прижался губами к её губам, запечатляя на них мимолётный сорванный поцелуй, после чего вышел прочь… На вилле отца уже не было. По словам девочки-рабыни он не пожелал здесь оставаться, но она весьма услужливо указала направление, в котором он ушёл. Флавий выскочил за ворота и огляделся. Было уже совсем темно, ночь, улицы совсем опустели. Освещали их только огни жилых вилл, а там, где их не было, царила непроглядная тьма, которая могла таить в себе неприятные сюрпризы, коими славился ночной Рим. Идти через город вот так, без сопровождения, было полным безумием, но безумие этим вечером стало для Флавия обычным делом, так что тратить время впустую он не стал. Флавий побежал вперёд, надеясь вскорости увидеть отца, однако почти сразу почувствовал то, что от недавних переживаний отошло на задний план: вместе с быстрыми шагами пришло прежнее головокружение и ощущение странной слабости, свойственной опьянению, когда реальность воспринимается словно сквозь пелену, размазывая лица и тени. Проклятое вино было слишком забористым — даже после всего случившегося оно так и не выветрилось, а наоборот, от бега ещё сильней зашумело в голове, застилая туманом глаза, делая движения отрывистыми, а кровь горячей. Флавию пришлось остановиться и опереться рукой о стену, чтобы прийти в себя, однако задерживаться было нельзя. Во что бы то ни стало он должен был нагнать отца, но не ради себя — он должен был сделать это, чтобы защитить Тею. Защитить Тею… Эта мысль вспыхнула огнём и придала сил. Чуть отдышавшись, Флавий оторвался от поддерживающей его стены и сначала неуверенно, а потом всё быстрее пошёл вперёд. Улица — то ярко освещённая, то пропадающая в ночи — ослепляла чередой тёмных и светлых пятен, петляла резкими поворотами, уходила всё ниже и казалась бесконечной. Но в итоге она всё же вывела Флавия к опустевшему в это время торговому району с большой площадью посередине, от которой рядами наглухо закрытых лавок тянулись в разные стороны узкие улочки. На самой площади стояло несколько увеселительных заведений, которые в этот час не пустовали: их двери были распахнуты и горели огнями, более того — рядом с ними и около большого фонтана со статуями резвящихся нимф было полно людей. Похоже, здесь шёл какой-то праздник, коих в терпимом ко всем вероисповеданиям Риме было великое множество. Это Флавия не обрадовало — найти отца в такой сутолоке будет невозможно, а угадать, по которой из множества расходившихся от площади улиц тот пойдёт дальше, Флавий не мог. Если сейчас он его упустит… И всё же Флавию повезло. Он увидел знакомую фигуру, которая как раз собиралась влиться в толпу. Флавий бросился за ней, отчаянно стараясь не терять из виду, и это оказалось намного проще, чем он мог предположить — белоснежная тога Квинта посреди разноцветных одеяний гуляющей публики была верным ориентиром. Флавий нагнал отца, когда тот остановился у фонтана. — Отец… — позвал он, запыхавшись. Тот вздрогнул, коротко посмотрел на сына и отвернулся. Сделав вид, что не замечает его, Квинт Ларций снова пошёл вперёд. — Просто выслушай меня, — попросил Флавий. Квинт сосредоточенно пробирался сквозь гудящую толпу, ни разу не оглянувшись. — Ты всё неверно понял. Это была нелепая, глупая случайность… Старый легат продолжал идти с таким видом, словно не слышал сына и рядом его не было. — Отец, то, чему ты стал свидетелем… — Флавию пришлось прерваться, обходя подвыпивших гуляк, — это был разговор двух близких людей, но близких не в том смысле, в котором ты мог подумать. — Подумать?! — всё же взорвался Квинт. — Да что тут думать, если я застаю вас голыми и в обнимку друг с другом так тесно, что не разлепить? — Мы разговаривали, мы не… — Ах разговаривали! — седые брови удивлённо взметнулись. — Может, я стар и чего-то не понимаю, может, я впадаю в слабоумие, но объясни-ка мне вот что: нынче для разговоров надобно стаскивать с себя всю одежду? Флавий открыл было рот, чтобы оправдаться, но на пути возникла группа музыкантов, которые играли заводную и громкую мелодию. Рядом вовсю веселилась группа молодёжи — часть пила вино, а остальные образовали небольшой круг, в котором танцевали юноши и девушки. — Это вышло случайно, — Флавию пришлось повысить голос, когда он вслед за отцом обходил эту импровизированную площадку. — Тесия принимала ванну, когда я пришёл. И я действительно думал, что она, — он еле увернулся от лихо отплясывающей пары, — в опасности. Поэтому, как идиот, ворвался туда и испугал её. Она выгоняла меня, но я сам, — он почти кричал, — понимаешь, сам не ушёл! Так что всё это полностью моя вина… Флавий снова наткнулся на одного из танцоров — в этот раз на миловидную девушку, которая попыталась вовлечь его в круг. Он еле отбился от неё, а когда обернулся, то увидел, что отец его опередил и слышать уже не может. — Проклятье! Да чтоб тебя… Он рванул вперёд, нагоняя его. Флавий снова попытался заговорить, перекрикивая шум, но очень скоро убедился, что это бесполезно. Не потому, что рядом громко играла музыка и голова гудела от безумного ритма барабанов, кимвалов и флейт, а потому, что сам Квинт не желал сейчас слушать Флавия. Так что всё, что оставалось молодому патрицию — это идти рядом и не отставать в надежде на то, что злость отца постепенно утихнет и он сменит гнев на милость. Они пересекли площадь и прошли мимо одного из кабаков, откуда раздавались гул голосов, нестройное пение и взрывы хохота — римская публика гуляла вовсю. — Дурак, старый наивный дурак, — забормотал внезапно Квинт себе под нос. — Считал, что забота о ней сгладит его тяжёлый нрав и невыносимый характер. Радовался, что он к ней так близко, что постоянно рядом. Но откуда мне было знать, что их связь имеет оборотную сторону и гнилые корни? «Проведём эту ночь вместе… как прежде…», — он повторил слова дочери так, словно они жгли его язык. И вдруг обратился прямо к Флавию: — Я ведь думал… я твёрдо был уверен, что ты искренне заботишься о ней и любишь сестру, а ты… — на его морщинистом лице отразилось отвращение, когда он прошипел как можно тише, — любишь её? Так просто было соврать. Просто, привычно и, главное, удобно, ибо ложь почему-то всегда так удобна и так легко принимается по сравнению с правдой, но отчего-то то, как произнёс отец это слово, с каким гадливым выражением лица описал он чувство, которое, по его мнению, испытывал Флавий, вызвало в молодом патриции внутренний протест. — Ты правда хочешь услышать мой ответ? — Так вы… — Квинт не смог выговорить необходимое и заменил его, — были вместе? И как долго это длится между вами? — и тут же прикрыл глаза, отрицательно замотав головой. — Нет-нет, не отвечай. Они миновали последнее питейное заведение и вышли на одну из улиц. Народное гулянье, веселье и звуки играющей музыки остались позади, постепенно стихая и становясь лишь отдалённым шумом. Поначалу на дороге им ещё встречались спешащие на праздник прохожие, но стоило углубиться дальше, как люди стали попадаться всё реже. — Прямо под моим носом, у меня на глазах, — произнёс старый легат свободней и громче. — И как всё было… как вообще такие вещи происходят: она первой дала тебе повод? Это было обоюдно? Или ты сам соблазнил её?.. О чём я спрашиваю, ну конечно же это был ты — она всегда шла у тебя на поводу, как овечка, слушала, раскрыв рот, и ты вертел ею как хотел. Квинт посетовал: — А ведь всё было так хорошо —ты пошёл бы на службу в магистрат, занимался своим делом, Исора родила бы мне внука, а я нянчился с ним… прекрасная, чудесная жизнь. Но нет, тебе нужно было всё испоганить! Так, понятно — с предстоящими выборами и должностью Флавию теперь придётся распрощаться… да и бес с ними. Он что-нибудь придумает, найдёт другой способ, лишь бы не пришлось снова слушать нотации отца — с него унижений хватит. От этой мысли Флавию стало даже легче. — Ну почему ты всегда всё портишь? Почему тебе обязательно нужно всё испортить? — выпалил Квинт с горечью. — Наверное, потому что я такой человек. Бесполезный и никчёмный, — заметил Флавий, которому всё равно уже было нечего терять. Квинт сарказма в его голосе не уловил. — То, что между вами, должно прекратиться, — отрезал он. — Я должен это прекратить! — Ты волен делать что угодно, — сказал Флавий безразлично. — Вы с Исорой немедленно уедете. Ваш брак длится слишком долго, чтобы не приносить плодов, так что вы отправитесь на морское побережье к Флегрейским полям… скажем, в Путеолы, — удивительно, как быстро созрел в голове Квинта план. — Всем будем говорить, что вы поехали оздоровиться парами горячих источников. Может, хоть там из тебя выйдет часть нездоровых соков. — Думаю, яд вряд ли выветривается, — не мог не съязвить Флавий. Квинт осуждающе опустил уголки рта и свернул в проулок. — Вы останетесь там столько, сколько потребуется, и не вернётесь до тех пор, пока твоя жена не понесёт дитя. — А если она бесплодна? — не смог промолчать Флавий. — Мне что, сидеть с ней там до конца жизни? — Значит, так всё и будет. А Тесия… При упоминании сестры Флавий мгновенно насторожился. К тому, что ему придётся расплачиваться за содеянное, он был готов, а вот её возможное наказание вызвало в нём чувство, которое он ненавидел больше всего, — чувство страха. — Конечно, прошло недостаточно времени, чтобы видимые приличия были соблюдены, но… с её трауром необходимо заканчивать. — Что ты хочешь сказать? Ты же не… — Флавий встревоженно заглянул Квинту в лицо. Того это нимало не смутило. — Её нужно как можно скорей выдать замуж. Устраивать обычные смотрины с долгими ухаживаниями и перебирать женихов нет времени, так что… — Квинт подумал всего секунду, — пусть выходит за Октавия Тита — он просил руки Тесии не один раз и всё ещё не женат. Уверен, он будет просто счастлив, когда я скажу ему радостную новость. — Но он похож на хорька и чуть ли не вдвое её старше! — Флавий посмотрел на отца, как на умалишённого. — Зато это надёжный и порядочный человек. — Ты хотел сказать недалёкий и узколобый. — Может быть, он не первый красавец и не семи пядей во лбу, но какой у меня выбор? — зло фыркнул Квинт. — Оставить её здесь, чтобы всё продолжалось дальше до тех пор, пока наш семейный позор не раскроется и о нём не узнает весь Рим? Вот уж нет! Так что решено — я выдам Тесию за него, и он увезёт её подальше. Флавий замер на месте, переваривая услышанное, а потом так же резко бросился вперёд. Обогнав отца, он встал у него на пути, преградив дорогу. Неохотно, но Квинт остановился. — Что значит увезёт? — спросил Флавий. — Он только что получил новое назначение и скоро уедет в одну из прекрасных цветущих провинций, чтобы управлять ею. А Тесия поедет с ним, — ответил Квинт. — Уверен, среди бабочек, красот природы и знойного солнца она отвлечётся. Может быть, пострадает немного от разлуки, но, уверен, как и все женщины, вскоре позабудет те глупости, что ты ей внушил. Флавий долго молчал, и было слышно только его дыхание, тяжёлое и частое. Было видно, что он отчаянно пытается владеть собой и справляться с эмоциями, обуревавшими его. — Ладно, хорошо. Это всё я. Виноват только я, слышишь?.. Хочешь — наказывай меня, я заслужил. Но её не тронь. — О, наказание будет, в этом можешь не сомневаться! — уверил его отец. — Однако в том, что происходит между мужчиной и женщиной, участвуют двое, так что и отвечать вам обоим. Руки Флавия дёрнулись и непроизвольно сжались в кулаки, но голос остался по прежнему тихим: — Я сказал — не трогай её. Она ни в чём не виновата. — Ну это уже мне решать, — взвился Квинт. — И если она поддалась искушению — значит тоже виновна. — Ты, как всегда, упускаешь самое важное. Если. Но отец его уже не слушал — чаша терпения Квинта окончательно переполнилась. Он задохнулся, лицо его исказилось и покраснело от натуги, жилы натянулись на по-старчески худой шее, и наконец он взорвался: — Это ты кое-что упускаешь, мальчик!!!.. Я — pater familia!.. Я возглавляю эту семью и принимаю решения!.. Я владею всем, и никто не смеет мне указывать, уж точно не после того, что я сегодня видел! — надрывно хрипел он. — Теперь вы оба будете делать то, что я велю — и твоя сестра, и ты. Слишком долго я потакал тебе, попустительствовал твоим выходкам и сквозь пальцы смотрел на твоё поведение! С каждым словом Квинт Ларций всё больше повышал голос и всё больше входил в раж, так что последние слова он прокричал, ткнув пальцем в сына: — Так что уйми свою гордыню! Потому что теперь всё будет так — если я скажу «склонись», ты спросишь меня «как низко?» На мгновение, которое показалось им обоим мучительно долгим, между отцом и сыном повисла оглушительно-пугающая тишина… которую Флавий разорвал, громко расхохотавшись. — Ну наконец-то! — театрально медленно похлопал он в ладоши. — Тот, кто всегда обвинял меня в излишних амбициях и жажде власти, решил показать своё истинное лицо. Сыграть в бога. Квинт попытался взять себя в руки и заговорил более сдержанно, но это далось ему с трудом; на морщинистом лбу блестели капли пота, дышал он всё ещё тяжело, а грудная клетка ходила ходуном: — Не важно, что ты думаешь. Теперь ни твои, ни её желания не имеют никакого значения. Ты можешь делать что угодно, как угодно сопротивляться, хоть до хрипоты доказывать свою правоту — от этого ничего не изменится. Тесия выйдет за Октавия Тита, даже если придётся тащить её под венец со связанными руками и кляпом во рту. — Ни за что!! — ощерился Флавий, мгновенно переходя от напускного веселья к неприкрытой ярости. — Да я скорее себе сердце вырежу, чем позволю кому бы то ни было разлучить нас! Он с угрозой осклабился: — Никто не отберёт её у меня. Теперь уже никто. Не после того, что я был вынужден сделать. Квинт застыл сперва в непонимании — что такого тот мог сделать, что было бы хуже того, что сегодня случилось? … Но потом его осенило, и на лице старого легата отразилось осознание отталкивающей, невозможно-страшной правды. — Нет… — Квинт посмотрел на сына округлившимися от ужаса глазами и в отрицании покачал головой. — Это не мог быть ты. Поначалу Флавий и сам оторопел от того, что в гневе сорвалось с его языка — а потом выдохнул, прикрывая глаза. Когда же он вновь открыл их, это был уже другой человек — равнодушный. Измотанный и уставший от той ноши, которую ему пришлось носить слишком долго. — Иногда я думаю, что всё отдал бы, чтобы жить как ты — в мире наивных, — хмыкнул он. И посмотрел мало что выражающим взглядом. — Видишь ли, отец, когда наносят обиду, люди откликаются на это по-разному. Кто-то льёт слёзы, пытается разжалобить и пробудить чужую совесть, напрасно надеясь на признание вины; кто-то ведёт долгие разговоры и старается праведными увещеваниями пристыдить обидчика; кто-то старается сохранить достоинство и надеется, что здравый смысл и внутренняя порядочность всё-таки возымеют действие на чужую душу… и никто из них не признаётся в собственной беспомощности, ибо все эти мнимые средства — ничто, они — лишь пыль под гвоздями калиг, — губы Флавия сложились в бесстрастную улыбку. — А я скажу, что до́лжно, по моему мнению, делать — пускать кровь, и тем сильнее, чем глубже твоя собственная рана,. С людьми нужно говорить на языке жестокости и боли, они его лучше всего понимают. Квинт ошарашенно смотрел на Флавия, словно видел его в первый раз — словно этот человек, стоящий перед ним и делающий это кошмарное признание, не мог быть его сыном. — Но как же… что могло толкнуть тебя на такое? — прошептал он посеревшими губами. — И ты, именно ты спрашиваешь меня об этом? После всего, что сделал? — искренне удивился Флавий. — Ты не был рядом, ни разу не похвалил и не одобрил. Мои желания и стремления всегда были для тебя чужими, и я никогда не видел от тебя поддержки — ничего, кроме постоянного, плохо спрятанного отчуждения. — Видят боги, я старался. Я делал всё, чтобы принять тебя… — попытался оправдаться Квинт. — Ты принял бы меня только тогда, если бы я слепо следовал твоей воле и был твоим точным подобием, — перебил его Флавий, невольно подаваясь вперёд. — Ты всегда так страстно хотел этого, что в итоге его нашёл, только не в моём лице. Им стал наш идеальный Марий. Но этого оказалось недостаточно, и ты решил окончательно испортить мне жизнь, женив на самой красивой, но, боги свидетели, самой дурной и безмозглой девке, которую я только встречал. — Я делал всё для твоего блага… — Ты делал всё, чтобы моя жизнь была невыносимой! — Флавий продолжал наступать на Квинта, который стоял перед ним, как вкопанный. — И я терпел… всё терпел. Тебя, твоё нежелание быть мне отцом, вечную холодность, твои бесконечные осуждения и запреты, то, что ты против воли выдал замуж Тесию, Мария с его отвратительным совершенством, о котором ты никогда не давал мне забыть, Исору с её тупостью и мерзкими выходками… — лицо Флавия исказилось короткой судорогой. — Сжав зубы, я наблюдал, как ты медленно отбираешь у меня семью, любовь, право на счастье, любую свободу… но когда ты решил, что этого мало, и захотел забрать плоды моих трудов, которые принадлежат мне по праву — сам Юпитер не станет меня осуждать за то, что я воспротивился. Всё это время Квинт во все глаза смотрел на приближающегося к нему сына и был будто парализован — настолько загипнотизировали его ужасные слова Флавия. Он не пошевелился даже тогда, когда тот вплотную подошёл к нему, склонился и, глядя прямо в лицо, проговорил низко и доверительно: — Вот поэтому я скормил Мария киликийским псам. Мне пришлось. Квинт содрогнулся, когда увидел то освобождение, которое появилось при этом в глазах сына. — Как ты мог?.. Как ты мог решиться совершить такое? Кто… — взгляд старого легата заметался по его лицу, — кто сделал тебя таким? С горькой ухмылкой Флавий выдохнул: — Ах, отец. Ты подобен жрецу, который долго и с упоением вызывал дождь, а потом удивляется, отчего ему приходиться ходить, промочив ноги?.. Пора научиться признавать очевидное — это всё последствия твоих и только твоих действий. Квинт хотел что-то сказать, но попросту не смог — только открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, не в силах издать ни звука. — Боги, что же ты за чудовище, — в конце концов еле выдавил он из себя. Что, впрочем, Флавия нимало не смутило: — Возможно, мои побуждения и отвратительны, но логика, и я всегда гордился этим, безупречна. Наверное, в глубине души Квинт всё же ожидал услышать нечто вроде раскаяния, сожаления о содеянном или хотя бы намёк на угрызения совести, но все его надежды разбились о то, с каким спокойствием и невозмутимостью Флавий говорил с ним. И старому легату стало ясно, что этого не будет. Не будет потому, что всё, что делает Флавий, каждый свой поступок он совершает без оглядки, сожаления или чувства вины. Без того, чтобы предаваться самоедству или идти на сделки с совестью, которой у него попросту нет. — Надеяться на то, что ты изменишься, глупо, не так ли? — еле слышно заговорил Квинт. — Ты такой, какой есть, а я был слепцом, что не разглядел… не хотел видеть. И я не могу ничего поделать с тем, каким ты стал — теперь я тоже это знаю, — пробормотал он обречённо. — Зря я столько времени старался тебя переделать, исправить, зря отворачивался от правды, заменяя её придуманным. Много лет я смотрел на тебя и видел твою мать… но я выдавал желаемое за действительное. Он взмахнул рукой, пытаясь выразить что-то жестом, но тут же безвольно опустил её. — Не знаю, когда я ошибся, когда упустил момент, и всё пошло не так… но ты прав — это моя ошибка, моя вина, и мне с этим жить, мне исправлять содеянное, — кивнул он, убеждая в первую очередь самого себя. Они стояли слишком близко, почти вплотную, и всё же Квинт придвинулся к сыну ещё ближе, прежде чем успокаивающе положить ладонь на его плечо. — Я сожалею… очень сожалею, но ты и сам понимаешь — оставить всё как есть нельзя. В глазах пожилого легата стояли слёзы, которых он не скрывал. В прошлый раз то была его дорогая Ливия, которую он оплакивал, теперь же… теперь он скорбел о сыне, который был утерян для него навсегда. — Сынок, ты болен. Тебе нужна помощь, и именно я должен быть тем, кто поможет тебе. Не бойся — я не оставлю тебя. Я сделаю то, что необходимо, что будет правильным и что каждый отец обязан сделать для своего ребёнка. Он крепче сжал плечо Флавия. — Всё будет хорошо. Обещаю, тебе станет лучше. И Тесия ничего не узна… Дыхание Квинта сбилось, когда Флавий перехватил отцовскую руку с лезвием, и то вспороло лишь бок и всё ещё мокрую тунику, оставив на ней прореху, которая сразу же начала заплывать красным, прилипая к телу. Взгляд молодого патриция на какое-то время замер, потом потерянно опустился на свою рану, на зажатый в чужой руке кинжал и снова метнулся на искажённое горем лицо отца, по которому катились слёзы. В глазах Флавия скользнуло недоумение, которое постепенно сменилось пониманием. — Ты прав, Тесия ничего не узнает, — сказал он после короткой борьбы. На лице Квинта Ларция были те же растерянность и недоумение, когда он увидел кинжал, торчащий из своей груди. Какое-то время они так и стояли — составляя единое целое, сцепившись в уже последней для них схватке — пока Флавий не разжал пальцы и не сделал шаг назад. Теперь Квинта больше ничто не удерживало, и он медленно сполз на землю, хватая ртом теперь уже бесполезный воздух и беспомощно взирая на сына. Он силился что-то сказать, но недолго — его гортань свело в приступе кашля, горло задёргалось и изо рта с бульканьем выплеснулась струйка густой крови. С последним усилием он хотел потянуться к Флавию, но его хватило только на то, чтобы упереться ладонями в грязную мостовую. В короткой судороге Квинт Ларций скребнул по ней скрюченными пальцами, после чего его руки подогнулись. Он осел безвольной грудой и затих. Флавий отступил назад ещё на один шаг, в тусклом свете проулка созерцая страшную картину того, что только что сделал. Его руки были измазаны кровью, бок кровоточил, и Флавий бессознательно прижал ладонью ноющую рану, отчего туника ещё сильнее окрасилась красным. Он понимал, что вид у него был более чем компрометирующим, и, пожалуй, ему следовало бы сейчас побеспокоиться о себе — оглянуться, убедиться, что свидетелей нет — но отчего-то Флавию было… всё равно. Вслед за злостью, страхом и яростью пришло полное опустошение, которое стёрло все прежние эмоции и притупило инстинкт самосохранения, из всех чувств оставив лишь безразличие. Почему-то ему было плевать, что будет с ним… проклятье, да он сам давно знал, куда ему заказана дорога. И только одно грело его душу — то, что Тею он всё-таки спас. Теперь она будет свободна. А ему наказания не избежать — скрыть такое попросту невозможно. И даже если сейчас его никто не видел, слишком много было сделано за этот вечер ошибок, слишком много людей вовлечено в этот запутанный клубок событий, так что Флавий не мог представить ни одного выхода из сложившейся ситуации. Он сам понимал, что с ним покончено… Невдалеке раздался шум голосов и шаги: возможно, пьяная компания возвращалась с праздника, а может (что ещё хуже) патруль вигилов, стоящий на страже порядка, обходил свой район. В любом случае Флавия неминуемо ждало разоблачение, но бежать он не собирался — всё равно далеко не уйдёт, так что… Сухая, но удивительно крепкая ладонь зажала ему рот и свистящим шёпотом кто-то проговорил прямо в ухо: — Господин, ни звука. Сначала Флавий дёрнулся, но успокоился, когда узнал голос. Рука тут же исчезла, знакомая мужская фигура бросилась к лежащему на земле Квинту, задержалась над ним, а потом так же быстро метнулась назад. — Будет больно, но ты должен молчать. Выдохни, — скомандовал Дакий. И когда Флавий подчинился, тут же ощутил, как острая боль пронзила плечо. — Не волнуйся, хозяин. Старый Дакий позаботится о тебе. Флавий почувствовал, как по груди что-то потекло. Опустив взгляд, он увидел, что это стекает его собственная кровь. В тот же миг его колени подогнулись от чужого толчка - устоять на ногах было невозможно, так что Флавию пришлось опуститься на мостовую, пока заботливые руки Дакия направляли и поддерживали его. — Вот так, господин, вот так, — бормотал Дакий. — Ничего не говори. Я всё сделаю сам. В руках его был тот самый кинжал, который он торопливо вытер и спрятал под одеждой. — Помогите! Кто-нибудь, помогите!! — вдруг истошно завопил Дакий. Флавий хотел было удивиться, почему он старается привлечь внимание к тому, что должен бы скрывать, но не успел. Рядом раздались быстрые шаги, перешедшие в топот, и в поле зрения лежащего на земле Флавия показались несколько обутых в простые сандалии ног. — Эй! Сюда! — закричал кто-то. — Кажется, здесь кого-то убили. — Помогите, прошу вас, умоляю!! Спасите моего господина! — причитал Дакий трясущимся голосом, одновременно проводя липкими пальцами по лицу Флавия, пачкая его кровью. — Что случилось?.. Кто это?.. Он жив?.. — попеременно спрашивали подоспевшие на зов Дакия люди, осматривая улицу, мёртвого Квинта и выглядевшего таким же бездыханным Флавия, над которым склонился старый раб. Похоже, это были одни из тех, кто после праздника расходился по домам. — Беда, беда, уважаемые! О боги, какой ужас, какое несчастье! — взвыл Дакий, ощупывая покрытого кровью Флавия. — Мой господин… о нет — оба моих господина мертвы, убиты грабителями! — На вас напали? — спросил обеспокоенный голос. — Да, напали псы проклятые! — очень натурально всхлипнул Дакий. — Мы шли все вместе: мой господин, его сын и я. Они были в гостях, и хозяин решил вернуться на свою виллу, хотя было уже поздно. А молодой патриций последовал за ним, хотел проводить его, презрев опасность и исполняя свой сыновний долг… он так беспокоился об отце, тот всегда был таким опрометчивым… И тут появились эти окаянные. — Сколько их было? Ты рассмотрел их? Ты их знаешь? — посыпались вопросы. — Четверо… или нет, кажется, пятеро… — потёр старый раб загорелый лоб, — я плохо помню. Они толкнули меня, я упал и ударился головой. К тому же сами видите — тут темно и не видать ни зги, а я слеп как крот, так что лица их различил смутно… кажется, двое из них ассирийцы, но я не уверен. — Проклятые ассирийцы, вечно живут мошенничеством да разбоем. — Я не слыхал о таких в этом районе, — сказал кто-то. — Может, новая шайка? — заметил другой голос и снова обратился к Дакию. — А что дальше? — Что дальше?.. Да пырнули они моего хозяина, прямо в грудь. Тот-то человек военный, гордый — даже в своём возрасте не хотел сдаваться без боя и дал им отпор. Вот только зря — пусть лучше бы брали что хотели. А когда молодой господин всё это увидел, — старый раб очень натурально всхлипнул, — как отец его упал бездыханным, так бросился на них как есть, без оружия. Они и его порезали, бесстыжие отродья, гореть им за это в пасти огненной… Дакий обхватил руками Флавия: — Что я скажу теперь его сестре, как оправдаюсь?! Такое несчастье, такое несчастье! Кто-то опустился на колени рядом с Флавием и осторожно пощупал его. — Он жив! Этот жив! — вскричал мужской голос, призывая остальных. — Найдите носилки! Нужно срочно отнести его к лекарю! В радости Дакия усомниться было совершенно невозможно. — Хвала небесам! Боги всё же защитили молодого хозяина! — в воодушевлении он упал тому грудь, якобы слушая сердце, и при этом произнёс, не разжимая губ: — Господин, ты всё слышал? Ответом ему было лёгкое пожатие. Тот же человек, который осматривал Флавия, снова приблизился к нему. — Скорее, здесь есть живой, но он истекает кровью, — скомандовал он, и несколько пар рук подхватили Флавия. Они переложили его на что-то неудобное и жёсткое, подняли в воздух и сразу же понесли куда-то быстрым шагом, почти бегом. Высокий голос Дакия, которым тот всё продолжал причитать, остался позади. Флавий понимал, что ему нужно изображать потерю сознания, и поначалу старательно это делал, но довольно быстро это не стало составлять ему труда — монотонная тряска была слишком изматывающей, а боль и потеря крови сделали своё дело, так что вскоре он действительно провалился в небытие. ***

конец первой части