Cave canes (Остерегайтесь псов).

*** Начало осени и наступление нового сезона хоть и знаменовали собой время сбора урожая и начало жатвы, но вовсе не означали уход бесконечной, казалось бы, для Рима жары. Это раннее утро было солнечным и по-летнему тёплым, так что паре спешащих по дороге путников не пришлось надевать ни шерстяные накидки, ни высокие кальцеи. Мужчины ограничились обычными тогами, и то один из них, помоложе, время от времени поправлял свою, стараясь открыть шею и руки — под двойным слоем одежды да ещё и при быстрой ходьбе в гору ему уже становилось жарко. Он был сильней и выносливей своего старшего спутника, и всё же шёл позади, всем видом выражая недовольство и нежелание идти туда, куда его ведут. Очевидно, за время прогулки его тихое негодование не возымело никакого действия, поэтому в конце концов он сдался и заговорил: — Отец, я не понимаю, зачем мне идти с тобой? Ещё и в такую рань? Шедший впереди коротко оглянулся: — Не отставай, пожалуйста. Мы не должны опоздать. — Опоздать? К чему? Перебудить всех жильцов? — юноша постарался, чтобы это прозвучало как можно ироничней. — В такое время все порядочные патриции ещё спят. — Не спорь и не возмущайся. Нам назначено. В этом доме встают рано, а его хозяева люди занятые. — А про мои дела ты позабыл? — молодой человек даже остановился. — Ты же знаешь, что сегодня до полудня я должен быть в суде. — Должен? — воскликнул мужчина, и в его тёмных глазах отразилось недоумение. Он обернулся на застрявшего позади сына и с достоинством поправил свою тогу. — Ты не только не должен, ты вообще не обязан присутствовать на этом процессе по той простой причине, что, во-первых, ты всего лишь помощник, а во-вторых, тебе за это ничего не платят. — Да не в том суть! — продолжал убеждённо говорить юноша. — Это дело ведёт сам Гней Метелл, и я хочу показать себя перед ним с лучшей стороны. — Он и так знает тебя с пелёнок, — отмахнулся патриций, продолжив следовать своим путём. — Нет, отец. Это не то же самое! — воскликнул юноша — казалось, ещё немного, и от раздражения он топнет ногой. В волнении он сорвался с места и почти побежал вперёд, петляя между прохожими и нагоняя отца. — Ох уж эти мне твои амбиции, — проворчал тот. — Ты неверно понимаешь мои мотивы, папа… да даже если и так — что плохого в том, что я хочу добиться чего-то сам, без твоего участия? Я не хочу, чтобы меня называли «сын Аргоса Лекания», я хочу, чтобы люди знали меня как Кая Басса. Того, кто сам создал себе имя и репутацию, — юноша говорил торопливо, словно времени ему было отведено в обрез. — К тому же я единственный из представителей адвоката, кто будет выступать перед коллегией судей. Сегодня по этому делу вынесут решение, и оно будет окончательным. Так что всё зависит от того, насколько убедительным будет моё выступление… Аргос поднял на ходу руку, тем самым прерывая поток слов сына. — Ну хорошо, хорошо, — пообещал он, понимая, что проще согласиться, чем и дальше противостоять напору Кая, упёртый характер которого он хорошо знал. — Обещаю, я не задержу тебя дольше необходимого. Раз это для тебя так уж важно. Кай хотел ещё что-то добавить, но Аргос очень вовремя для себя заметил: — О, мы уже пришли! Он указал на большие ворота и чуть быстрее пошёл в ту сторону. Оказавшись перед ними, он постучал в дверь железным кольцом, вызывая привратника-раба. Кай стал рядом, и пока Аргос снова проверял свою тогу на безупречность, одна из створок бесшумно распахнулась. Гостей тут же пропустили. Кай удивился, когда их встретил молодой, не намного старше самого Кая мужчина — привлекательной внешности, гибкий, с собранными в хвост волосами, судя по всему фракиец. Он вежливо пригласил патрициев внутрь и попросил следовать за ним. Им пришлось пройти по длинному коридору, атриуму с чередой комнат, и только потом они вышли в сад, в котором, как догадался Кай, и была назначена встреча. Они послушно следовали за своим провожатым до тех пор, пока не увидели среди зелени большой портик для отдыха с широким ложем, мягкими креслами и накрытым для завтрака столом, за которым гостей уже ожидали хозяева виллы. Аргос вовсю улыбался и приветственно махал рукой, когда услышал, как Кай прошептал ему напоследок: — Я готовил свою речь неделю, так что имей в виду — я ни за что не пропущу сегодняшнее заседание коллегии судей. Даже если мне придётся встать и уйти. Не меняя улыбки, Аргос процедил сквозь зубы: — Нет нужды повторять, я всё понял. А теперь будь тем, чем до́лжно, и всё закончится быстро. Кай с сомнением посмотрел на него, однако просьбу отца выполнил — спокойно и размеренно, как будто не было нужды никуда спешить, он пошёл с ним рядом, изображая приветливость. Удивительно, но впереди больше не маячила спина их провожатого. Его отсутствие обнаружилось так внезапно, что молодой патриций в недоумении оглянулся по сторонам. Кай так и не понял, когда и куда растворился фракиец. — Какое чудесное утро, моя дорогая! — пропел Аргос, приветствуя Марсию, которая сидела в кресле подле мужа, и тут же обратился к Плинию, — надеюсь, вам не пришлось нас долго ждать. Плиний, как обычно вольготно, раскинулся на своём излюбленном ложе. — Ты всегда образец пунктуальности, — ответил он. — Не перестаю удивляться, как ты этого добиваешься в нашем городе, в котором людей столько, что по улицам иногда не пройти. — Всего лишь разумное распределение времени, — Аргос уселся в кресло недалеко от Марсии. — Кстати о разумном, — вставила она и ненавязчиво кашлянула. Плиний, который воспользовался моментом и потянулся к вазе со сдобной выпечкой, посмотрел на жену с тоской и медленно убрал руку. С мягкой улыбкой Марсия пододвинула ближе к мужу тарелку с кашей, варёные яйца и блюдо с нарезанными фруктами. — Она так заботится обо мне, не знаю, что бы я без неё делал, — с безысходностью вздохнул Плиний и подцепил пальцами большой кусок яблока. — Новый лекарь сказал ему не увлекаться сладким, жареным и вином, так что мы на новой диете. Говорят, это очень благотворно для крови и полезно для желудка. — Но так тяжко… — с новым вздохом добавил Плиний. — Любовь моя, и не смотри на меня с таким укором. Это ты можешь питаться одними ягодками, зёрнышками, пыльцой цветков и слезами нимф. А нам, мужчинам, нужно что-то посущественней. — Сердце моё, обещаю — это ненадолго. Да и не моя на то воля — я всего лишь выполняю предписания твоего лекаря. — Придушил бы его, — еле слышно проворчал Плиний, но стоило Марсии молчаливо взглянуть на мужа, как он тут же послушно захрустел яблоком. — Но я не поприветствовала другого нашего гостя, — встрепенулась она. — Кай, мальчик мой, подойди поближе! Дай-ка мне рассмотреть тебя, — попросила Марсия, как будто не обладала зрением, которому позавидовал бы и юнец. Кай подошёл к ней и галантно поклонился. — Боги, за последние годы ты так изменился! Аполлон благоволит тебе — ты настоящий красавец! Не правда ли, дорогой? — Плиний согласно кивнул, доедая злосчастное яблоко. — Сколько тебе исполнилось? — Весной будет двадцать один, — ответил Кай. Правда, чувствовал он себя в тот момент на все пять, чему немало способствовало то, что его оглядывали с головы до пят, как на смотринах, да ещё и потрепали по щеке. — Какая колючая, ты стал настоящим мужчиной! — засмеялась Марсия. — Но полно, не буду тебя смущать. Иди садись и позавтракай вместе с нами. Каю пришлось занять место с другой стороны стола. При этом он заметил, что рядом стояло ещё одно кресло. И пока молодой патриций накладывал себе в тарелку сыр, оливки и запечённую рыбу, Марсия ещё раз посмотрела на него, на этот раз внимательно, а потом перевела взгляд на его отца. Аргос был из настоящих патрициев, потомственных аристократов, но какой-то особенной, выдающейся внешностью не обладал. Фигура его хоть и была стройна, но не отличалась атлетичностью, которую так ценили римляне, волосы рано покинули его голову, оставив на ней большие залысины, а лицо и вовсе нельзя было назвать примечательным: худоватое, с длинным тонким носом и ровной линией твёрдого рта, запоминалось оно, скорее, лишь тёмными проницательными глазами. Однако любое сочувствие Аргосу было бы преждевременным, ибо отсутствие внешней привлекательности нисколько не мешало ему и уж тем более не понижало успеха у женского пола — его заменяли наличие влияния и внушительное состояние. Собственно, что ещё нужно для счастья? Кай был полной противоположностью отца — настолько, что сторонний наблюдатель никогда не заподозрил бы их в родстве. Очевидно, свои черты он унаследовал от матери и, судя по всему, эта женщина была не просто хороша собой — она была писаной красавицей. Лицо Кая было таким, что взгляд, упавший на него, непроизвольно задерживался на нём и возвращался снова. Высокий чистый лоб, точёные, с плавным изгибом брови, идеально ровный, чуть заострённый нос и хищный (наверное, оттого, что чем-то напоминал кошачий) разрез зелёных глаз: светло-оливковых с изумрудным кольцом по краям — таким был Кай Басс. Свои гладкие, едва достающие до плеч волосы он зачёсывал назад, и они лежали покорной копной, в которой нет-нет да и проглядывали выгоревшие за лето светлые пряди. Но самыми выразительными были губы: пунцово-алые, тонко очерченные, словно созданные для прикосновений. Столь бесстыдно чувственные, что должны были бы достаться сладострастнейшей из женщин, а уж вовсе не мужчине. Это была именно та красота, на которую обыватели набрасываются с жаждой, что заставляет их кричать на аренах амфитеатров «хлеба и зрелищ». Та красота, которая вынуждает других, менее одарённых и удачливых, безотчётно искать у её обладателя улыбки и поощрения. Подобная притягательность более чем устраивала Марсию и играла ей только на руку в том предприятии, которое она задумала… а впрочем, не так уж это было и важно: урод Кай или само совершенство, Меланта выйдет за него в любом случае — это вопрос решённый. — Вы слышали последнюю новость? — сказал Аргос, отвлекая Марсию от её размышлений. — Ты о чём? — спросила она, непринуждённо меняя бокал со сладким вином, который «случайно» оказался возле Плиния, на такой же, только с водой, кусочками льда и лимона в нём. — Знаете, кто претендует на место Мария? — В преторианской гвардии? — уточнила она, хоть и не было нужды. — Только не говори мне, что это сын бывшего консула. — Именно. Ты же помнишь, как жаждал он этой должности, буквально вымаливая её у отца. — Юпитер свидетель, этот юнец? — удивился Плиний. — Он слишком неопытен. — О, в этом уверены все, кроме него самого. — К тому же несносный болтун. Я как-то имел несчастье сидеть с ним рядом на каком-то пире, так вот соседство с ним было хуже, чем с самим Фигулом… ну ты знаешь Фигула, — добавил Плиний, обращаясь к Аргосу, — он считает необходимым пересказать всякому встречному содержание каждой новой книги, которую прочёл, и обсудить её глубинный смысл. Этот же молодой человек весь вечер рассказывал мне о своих почивших родственниках с полным перечнем их наград и достоинств, не забывая регулярно намекать, как он сам богат и знаменит. — О да, все знают о его склонности при любом случае упоминать имя отца и его положение, — усмехнулся Аргос. — Полагаю, нужно быть в настоящем отчаянии, чтобы пользоваться чужими заслугами, прикрывая ими собственную бесталанность, — вдруг подал голос Кай. Он сделал это как будто между делом, не отрываясь от своей тарелки и продолжая аккуратно разделывать рыбу, ловко орудуя ножом и вилкой. — Как точно подмечено, мой мальчик, — похвалил сына Аргос. — Однако всё гораздо неприятней — он приписывает влияние и славу консула себе. Одним движением Кай отсёк рыбе голову и насадил на кончик ножа сочный кусок филе. Проглотив его, он потянулся к своему бокалу, пригубил из него, по очереди посмотрел на сидящих напротив патрициев и в итоге остановил свой взгляд на Марсии. Поставив бокал на место, он произнёс: — Тогда не остаётся ничего другого, кроме как пожалеть несчастного, так страстно выпрашивающего чужое внимание. Любой, кто вынужден напоминать, что у него есть власть, на самом деле её вовсе не имеет. Плиний вместе с Аргосом рассмеялись над замечанием Кая и продолжили уже вдвоём обсуждать новость, попутно вспоминая все известные им выходки Фигула, а Марсия опустила глаза на чинно сложенные на коленях руки. Губы её непроизвольно сложились в самодовольную улыбку — ей было приятно снова подтвердить самой себе, что она никогда не ошибается. — Прошу прощения, — вдруг раздалось за её спиной. — Я что-то пропустила? Марсия расцвела, приветствуя свою дочь. — Нет-нет, всё в порядке. Ты не опоздала к завтраку. Мы начали раньше, потому что у нас сегодня гости. Девушка склонилась к матери, целуя её в щёку, и Марсия отметила про себя, что всё именно так, как она хотела — служанки одели Меланту в то платье, которое выбрала Марсия, и уложили волосы так, как им было велено. В небесно-голубой тунике, с вплетёнными в волосы золотыми нитями, усеянными сапфирами, и лёгким румянцем на щеках Меланта была чудо как хороша — воплощение нежности, кротости и невинности, которые так любят поощрять мужчины. — Милая, ну что же ты стоишь? Садись. Меланта быстро обвела глазами стол. Единственное кресло, в которое можно было сесть, стояло рядом с Каем. Остальная мебель сегодня была вынесена. — Хорошо, мама, — согласно кивнула она и заняла своё место подле Кая. Тот поприветствовал её поклоном. — Думаю, Аргоса тебе не нужно представлять, не так ли? Аргос в этот момент отвлёкся от разговора с Плинием. — Доброе утро, свет очей моих! — оглядел он Меланту с головы до ног, попутно оценивая усилия, что приложила Марсия. — Ты само очарование — столь же прекрасна, как и твоя сиятельная мать. Надеюсь, сегодня мы продолжим ту нашу дискуссию о трудах Вергилия, в которую я ранее так бессовестно втянул тебя? Меланта, которая поправляла на коленях платье, ответила ему с лёгкой улыбкой: — Я всегда готова выслушать мнение эксперта. Это настолько умилило патриция, что он буквально подпрыгнул в своём кресле. — Нет, ну вы посмотрите — она прелесть, просто прелесть! — воскликнул Аргос. Если бы Кай мог (а он, конечно же, не мог), он закатил бы глаза и изобразил на своём лице крайнюю степень разочарования, уныния и скуки, но вместо этого он продолжил как ни в чём не бывало поглощать свой завтрак. Впрочем, сам он не назвал бы это каким-то достижением, ибо далось оно ему без труда — сдерживать свои эмоции и любые их проявления он научился рано. Для таких, как он, рождённых в мире власти, золота и сплетен, такое поведение не было чем-то из ряда вон выходящим — скорее, необходимостью, обычным навыком — такой же естественной частью жизни, как гигиена, приём пищи или отход ко сну. — Так чем ты занимаешься? — постаралась Марсия обратить на Кая внимание дочери. И, кажется, зря, ибо Меланта в это время была занята тем, что с особой тщательностью раскладывала перед собой еду и делала вид, что происходящее вокруг её ничуть не интересует. — Изучаю финансы, — ответил Кай. — Финансы? Необычный выбор для молодого человека. — Я считаю их самой выгодной из всех деятельностей. Марсия встрепенулась, почувствовав родную стихию: — И они интересуют тебя больше, чем война и слава? — Определённо, — усмехнулся Кай. Прикончив остатки завтрака, он отёр салфеткой уголки рта и отставил в сторону пустую посуду, которую прислуга тут же ловко заменила на новую. — Любая другая сказала бы, что это скука смертная, но… — Марсия сделала рассчитанную паузу, — не я. Не стану перед тобой лукавить, будучи немного осведомлённой о делах своего мужа, замечу, что денежный оборот и всё, что с ним связано, может быть вполне занимательным. — Он ещё и юриспруденцию изучает. Работает на добровольных началах помощником адвоката и, кстати, сегодня выступает с речью, — вставил Аргос, но в этот раз не с гордостью, а с лёгкой долей раздражения. Марсия прекрасно понимала его причину: «добровольный» означало «бесплатный», а, вразрез расхожему мнению, богачи не любили это словно намного сильнее, чем бедный люд. Конечно, если только оно подразумевало под собой отдавать, а не пользоваться. — Как интересно… — протянула она. — Ничего подобного! — фыркнул Аргос. — Я всё отговариваю его от этой затеи. Она лишь занимает его время, которое он мог бы потратить с большей пользой. И так известно, что он пойдёт по стопам всех своих предков. Его удел — служба в казначействе, управление финансами и контроль за семейным состоянием. В этом он хорош. Кай неторопливо отложил в сторону салфетку, предварительно вытерев и без того чистые пальцы. — Чтобы стать настоящим знатоком своего дела, — начал терпеливо объяснять он, — я полагаю, нужно постоянно совершенствоваться, изучать иные аспекты своей деятельности и стараться получать разносторонние знания. Осваивая юриспруденцию, я тем самым осваиваю судебное делопроизводство и глубже развиваю свои навыки, которые могу впоследствии с успехом применить. Любая сделка — всё, что связано с деньгами, — потенциальный спор и предмет тяжбы. Никто от них не защищён, так что мой расчёт таков: попади я в подобную ситуацию, буду опираться на свои знания и собственный опыт, а не полностью полагаться на чужое мнение. Разве это не выгодно? Разве это не называется… — он сделал вид, что подбирает подходящее слово, хотя знал его наверняка, — преимуществом? Аргоса речь сына определённо не заставила поменять своего мнения, ибо выглядел он всё таким же убеждённым в собственной правоте. — Это называется демагогия, сын мой, — отмахнулся он от слов Кая так же уверенно, как это делают все люди, попросту не желающие слышать иную точку зрения. — Прости, мой старый друг, что возражаю, — подала голос Марсия, — но, по мне, твой сын не так уж и не прав. Давно не слышала таких разумных речей от столь молодого человека. Кай ни за что не признался бы в этом самому себе, ибо искать чужой помощи всегда считал проявлением слабости, но посмотрел он на Марсию с признательностью. — Но даже если в его словах ложь, — продолжила она с кротостью, которой славилась, — что плохого в том, что они выстроены так умело, что невольно склоняют слушателя в свою пользу? Что плохого в том, что мудрая Минерва подарила твоему сыну великий дар убеждения и искажения истины ради собственной выгоды? Не этим ли занимались все великие ораторы? Марсия двумя пальцами схватила с подноса ярко-красную вишенку и с наслаждением отправила её в рот. — Не этим ли занимаемся все мы? — непринуждённо отбросила она прочь обглоданную косточку. Аргос сузил глаза и нарочито осуждающе посмотрел сначала на Марсию, которая как всегда изображала невинность, потом на Кая, который делал вид, что вообще ни при чём… и громко рассмеялся. — Одного поля ягоды, — бросил он безобидно. — Против вас двоих я бессилен. Плиний ткнул его в бок, одной рукой держа свой бокал, а второй предлагая другой, полный вина. — Я бессилен против неё одной, так что нет никакого стыда в твоём вполне предсказуемом поражении, — сказал Плиний, дожёвывая последний кусок яблока. Они оба расхохотались, а потом чокнулись своими кубками. Аргос снова отвлёкся на разговор с Плинием, слушая его весёлые, подчас выходящие за рамки необходимых приличий, истории. — Значит, деньги не оставляют тебя равнодушным? — будто невзначай поинтересовалась у Кая Марсия. — Всё не так просто. — Что может быть проще? — удивилась Марсия. — Как бы объяснить… Кай сдвинул брови, усмехнулся одним уголком губ и опустил взгляд на свою руку, в которой вертел серебряный нож для разделки рыбы. — Госпожа, ты согласна, что каждый в чём-то талантлив? — вдруг спросил он. — Безусловно, — сказала Марсия. — И что каждый мастер использует определённый инструмент, чтобы выразить им свой талант? — Разумеется. Кай отложил в сторону нож и поднял на патрицианку ярко-зелёные глаза. — Так вот монеты — это мой инструмент. Слишком прозаический, согласен, но вполне себе впечатляющий. А для многих — намного больше, чем кисть художника или резец скульптора. Молодой патриций продолжал пристально смотреть на сидящую напротив него Марсию. — Нас учат, что богатство приобретается тремя путями: его можно получить в наследство, заработать тяжким трудом или отобрать, — перечислил он, стуча изящными пальцами по выточенному мрамору. — Во второе я не верю, ибо это сказка для наивных простаков — тяжёлый труд сам по себе лишь изматывает человека, как скотину, а скот не знает ничего, кроме работы, до тех пор, пока не упадёт и не издохнет. Третье часто приписывают варварам и любым кочевым народам — имея склонность к насилию, им проще нападать и грабить, отбирая чужое, чем самим произвести что-то. Но и тут кроется подвох, ибо такие приобретения кратковременны и мимолётны — обычно они утекают из рук новых обладателей так же быстро, как пришли. И только первое мне кажется самым надёжным из всех способов, если подходить к этому с умом, конечно же, — посчитал он нужным пояснить. — Получать прибыль с уже имеющегося капитала намного проще, чем его заработать. Что я и стараюсь по мере сил делать. Выслушав тираду Кая, Марсия благосклонно улыбнулась. Выглядела она такой же удовлетворённой, как львица после удачной охоты. — Значит, приумножаешь состояние семьи? Весьма похвально. Оказывается, ты не только красив, мой дорогой. От кого-то другого Кай посчитал бы это оскорблением, но в данном случае принял как комплимент. — Я полон сюрпризов, уважаемая госпожа, — ответил он с поклоном. — И так галантен… не правда ли, Меланта? Меланта, которая всё это время делала вид, что занята своим завтраком, но на самом деле слышала каждое слово, оторвала взгляд от тарелки. — Я недостаточно хорошо знакома с Каем, чтобы… — начала она и тут же осеклась, встретившись со взглядом матери, — конечно, он очень вежлив и галантен, мама. Меланта снова опустила глаза и попыталась изобразить отстранённость, но Марсия ей не позволила. — Но что же ты совсем притихла, дитя моё? — спросила она, вовлекая дочь в разговор. — Кай первый раз гостит в нашем доме, должно быть, он смущён непривычной для него обстановкой, — необходимо отметить, что Кай выглядел каким угодно, но уж точно не смущённым. — Будь хозяйкой, прояви вежливость и поухаживай за ним. Мы же не хотим, чтобы он подумал, будто ты плохо воспитана? Меланта с незаметным вздохом убрала в сторону свои столовые приборы: — Конечно нет. Она как можно мягче улыбнулась сидящему рядом с ней Каю и предложила ему свежую выпечку и фрукты. Кай спокойно наблюдал, как Меланта выкладывает ему на край тарелки засахаренные апельсины и пирожное, а потом заметил: — Благодарю. Но я уже не голоден. Меланта посмотрела на него так же спокойно и невозмутимо. Только пальцы чуть крепче сжали рукоять серебряного ножа. — Я тут попыталась вспомнить… — заговорила Марсия. — Мы с Аргосом знакомы вечность, а вот вы встречаетесь… какой раз? Меланта, как и положено добропорядочной девушке, скромно потупила глаза. — Я не имела чести быть представленной Каю ранее, — сказала она. — Сегодня мы беседуем с ним впервые. Марсия отреагировала так бурно, словно действительно была возмущена подобной несправедливостью и не знала истинного положения дел. — Какая жалость! — воскликнула она. — Думаю, это упущение нужно исправить, — она потянулась ближе к Плинию, при этом обращаясь к юноше: — Кай, кажется, ты интересуешься эллинским искусством? — Да, госпожа. — Милый, — уже просила она мужа, ласково заглядывая тому в глаза, — покажи Каю те статуи, что мы заказывали. — Прямо сейчас? — нехотя спросил Плиний, которому было жаль прерывать разговор с Аргосом. — Да, любовь моя, прямо сейчас. Ведь завтрак уже почти закончен, было бы глупо сидеть нам всем без дела, а тебе, как ты, надеюсь, помнишь, лекарь рекомендовал прогулки после каждой трапезы. — Ну хорошо, — пропыхтел Плиний, уступая жене и поднимаясь с ложа. Марсия зыркнула на Меланту, и та встала со своего места: — Я с удовольствием составлю вам компанию. — Вот и славно, — расцвела Марсия. Она проводила взглядом бурно жестикулирующего Плиния, Кая, который внимательно его слушал, и Меланту, чинно шагающую рядом, и если бы Марсия могла умиляться, то именно это выражение было бы в тот момент на её лице. Не отводя глаз от удаляющейся компании, она заговорила с Аргосом совсем иным, по-деловому чётким тоном: — Как они отреагировали? Тот сразу понял, о чём речь: — Клодий был против. Марсия скривила недовольную мину и потянулась к своему кубку. Выплеснув воду с кусочками лимона, она приказала наполнить его вином. — Как же, как же, наш главный поборник нравственности, — она поморщилась перед тем, как пригубить. — Как и все, проповедует то, в чём больше всего нуждается. — Зато Луций Прокул поддержал меня. — Я же говорила, что это вложение тебе окупится, — Марсия взмахнула бокалом, отчего её любимое цекубское в нём мерно колыхнулось. — Значит, они согласились… — Будь это не так, разве я был бы здесь? — изобразил недоумение Аргос. Он взял свой кубок и протянул его навстречу Марсии, приглашая чокнуться, что она немедленно и сделала. — Ты же понимаешь, зачем я всё это затеяла? — поинтересовалась она, пока прислуга наливала им новую порцию. — Для меня, как и для каждого, важнее всего мои интересы… но да, я прекрасно понимаю тебя и твои мотивы. — Деньги, товары, доходы, сделки… — перечислила Марсия скучающе, — это всё, конечно, важно, чтобы жить в достатке и роскоши сейчас, но, прежде всего, я думаю о будущем. Будущем своего дитя. — Как и любой родитель. Патрицианка усмехнулась и медленно покачала головой: — Не любой. Вот поэтому я выбрала тебя — потому что знаю, как дорог для тебя твой милый Кай. Ты хочешь для своего сына блага и лучшей жизни, так же, как и я, и ты так же яростно желаешь ему счастья, как я желаю его для моей Меланты. Аргос не нашёл ничего другого, как кивнуть, подтверждая. — А чтобы всё это осуществилось, чтобы мои планы стали явью, необходимо, чтобы происхождение Меланты, положение её отца и деда, истоки её состояния... всё это осталось в прошлом. Марсия властно накрыла рукой свой бокал, обхватывая его резной край цепкими пальцами. — Я хочу, чтобы все и думать забыли, что она наполовину плебейка. Хочу, чтобы её дети и внуки стали полноправными аристократами, настоящими патрициями — той самой голубой кровью этого города, что господствует в нём. — Считаешь, в ином случае это невозможно? Меланта сказочно богата, она сможет… — Ты прекрасно знаешь, что такое репутация, — перебила Марсия, и губы её невольно сжались в гримасу презрения. — Владей Меланта хоть половиной империи, все всё равно шептались бы за её спиной, припоминая грех отца, который заключается лишь в том, что род его не ведёт начала от истоков Рима. С каждым новым словом лицо Марсии всё больше ожесточалось: — Я должна исправить это. Должна заставить их одобрить её, принять её, полюбить её… — в голосе и блестящем взгляде Марсии проскользнуло нечто, очень сильно напоминавшее одержимость, — и тогда она по-настоящему расправит крылья. Станет одной из тех, кто устанавливает правила, кто судит, возносит и низвергает чужие судьбы… — острые пальцы сильнее сжали обод стекла, — кто на самом деле правит этим городом. — Одной из тех, кого ты всегда презирала, — негромко добавил Аргос. Его слова вызвали у Марсии такую же реакцию, какую вызывает у кобры возможная опасность. — На тебе слишком много грехов, чтобы читать мне мораль, мой старый друг, — мгновенно подобравшись, прошелестела Марсия. — Не забывай, что я помню каждый из них. Аргос миролюбиво поднял ладонь: — Это была лишь констатация факта. Марсия продолжала буравить его светло-серыми глазами, но уже овладев своими эмоциями: — Знаю. И в моих словах не было угрозы, просто напоминание. — Потому что я тебе нужен. — Потому что скоро мы станем единым целым. Будем действовать сообща, — сказала Марсия уже мягче, придавая своему лицу приветливое выражение. — Но перед этим я должна знать, что Кай правильно понимает ситуацию. — Ты видела его? — приподнял брови Аргос. — Похоже, что он чего-то не понимает? Это до конца успокоило Марсию. Это и её любимое цекубское. — Хочу внести ясность, — сказала она, смакуя терпкий привкус последнего глотка, — лично мне всё равно, что Кай будет делать и чем будет заниматься за пределами их с Мелантой брачных отношений. Мне важно, чтобы с ней он соблюдал необходимые приличия — при всех чтил её как супругу, был рядом… — Уважал? — Да плевать на уважение, — отмахнулась она и откинулась назад, млея от тёплого ветра и вина, что скользнуло внутрь согревающей жаркой волной. — Единственное, что от него нужно, — пусть выполняет свою часть договора и делает то, что велено. Никаких требований, ущемлений прав моей дочери и ограничений, в том числе финансовых. После рождения первенца она может более не разделять с ним ложе, если таково будет её желание. А главное — часть их общего состояния всегда будет под контролем Меланты, и она сможет пользоваться им, как посчитает нужным. Марсия выглядела расслабленно, а говорила ловко и уверенно, будто по бумаге читала, — сказывался опыт сотен сделок, которые она провела за свою жизнь. — Разумеется, — согласно кивнул Аргос. — Если в ответ Меланта будет поступать так же, а финансы распределятся, как ты и обещала, то Кай непременно выполнит все свои обязательства. — Для блага Кая лучше бы это было так. Аргос знал, когда за «пожеланиями» Марсии скрывается нечто большее (к тому же обычно она не имела привычки грозить, а просто делала), и в этот раз это было всего лишь напоминание, но он не удержался, чтобы не поддеть свою старую подругу: — Что, в ином случае лично позаботишься о том, кто обидел твою девочку? — спросил он, хитро прищурясь. — Упаси меня Веста, ни в коем случае! Родного зятя! Как ты мог такое подумать? — подхватывая его настрой, округлила глаза Марсия. — Но ты правильно сказал — Меланта — моя девочка. Так что опасаться Каю следует её: она не даст ему спуску и плешь проест больше твоей, — Марсия изобразила глубокое сожаление, — а я этого совсем не хотела бы, у Кая такая прекрасная, густая шевелюра. Оба рассмеялись, и смех этот, что случалось в их окружении очень редко, был действительно настоящим. — Значит… наш договор остаётся в силе, — констатировала Марсия. — Естественно, — Аргос посмотрел на неё так, словно она подвергала сомнению совершенно бесспорную вещь. — Не имею привычки отступать от принятых соглашений. Особенно выгодных. И особенно с тобой. — Будем надеяться, всё пройдёт гладко. — Сомневаешься? — поднял он брови. — Сомнения — не мой конёк. — Угу, — хмыкнул патриций, — твой конёк — давление, шантаж и манипуляции. Что вовсе не обидело Марсию. — Ах, как можешь ты быть столь неприкрыто грубым! — притворно возмутилась она и прижала к груди изящную руку. — Как добропорядочная матрона, мать семейства и невинная женщина я опровергаю твои ужасные обвинения! Аргос снова от души рассмеялся, а широко улыбающаяся Марсия вовсе не выглядела оскорблённой, а наоборот — вполне даже довольной его дерзкими словами. Кажется, игра эта действительно захватила их, заставляя почувствовать… что-то. Возможно, мгновения далёкой молодости — время, когда дёргание за волосы, щипки и дразнилки являются просто забавой, а не подлинным намерением нанести рану или причинить боль. — Знаешь, а ведь я всегда уважал тебя за пытливый ум. Из всех девочек ты была самой любознательной и дерзкой. Он не заметил, как неуловимо напряглись пальцы Марсии, прежде чем она обхватила ими свой бокал и поднесла ко рту. — Замужество весьма успешно с этим борется и отбивает к такому охоту, — безразлично заметила она, прежде чем выпить. — Но не у тебя, — проницательно заметил Аргос. — Разве? — пожала она плечом. — Жаль, что это очевидно, я-то думала, что вполне удачно это скрываю. Впрочем, у тебя перед другими преимущество — ты знаешь меня ещё с тех времён, когда за невыученный урок мне грозили набить розгами мягкое место. Это был тот ужасный учитель-грек… как же его звали… — Гераклид, — подсказал Аргос. — Да, точно! — Я ненавидел его уроки математики. — Но, в отличие от меня, ты всегда прилежно выполнял домашнее задание, — напомнила она ему. — Просто мне не хватало смелости бунтовать так, как ты. Он замолчал, размышляя о чём-то, а потом медленно произнёс: — Иногда я думаю, что было бы… ведь будь у меня тогда выбор… Марсия тут же мягко перебила его. — О, давай сохраним моё к тебе уважение, сделав вид, что я никогда не слышала этих слов, и прекратим немедля все эти речи о свободе выбора — они столь же жалки, как и те, кто в них верит, — промурлыкала она. — Ты выше этого, мой друг. — Сомневаешься, что я мог бы… взять тебя в жёны? — спросил Аргос и, кажется, он не просто не шутил, а был даже обижен подобными подозрениями. Марсия посмотрела на него так, словно он только что ляпнул совершеннейшую нелепицу. — Прекрати! Как будто у тебя когда-то было намерение, — воздела она глаза к небу. — Мы же оба знаем, как ты выбираешь себе спутниц. И для чего. Она замолчала, выглядя при этом по-женски мягко и уступчиво, но Аргос прекрасно знал, что это было ловушкой. Уж если он в чём и смыслил после трёх браков и огромной вереницы других связей, так это в женском коварстве, так что он был более чем уверен — пауза, которую взяла Марсия, была сродни затишью перед самым кровавым и яростным побоищем. — Впрочем, винить тебя одного было бы несправедливо, — добавила она. И тут же, подтверждая его догадки, ударила самым острым оружием — правдой. — Ибо все мужчины — богатые, бедные, умные, глупые, патриции и плебеи — на поверку оказываются одним и тем же, когда дело касается их главной страсти и слабости, заключённой меж раздвинутых женских ног. Марсия томно выгнулась и вальяжно опёрлась предплечьем о ткань подлокотника, покачивая рукой с почти пустым бокалом и неосознанно выписывая им в воздухе знак бесконечности. — Мужчинам нужны свежая постель, горячий ужин, податливое тело и покорное молчание. Не более того, — пропела она сладкоголосой сиреной, впившись в Аргоса немигающим взглядом. Спустя мгновение Марсия добавила тем же бархатным голосом: — Ах, прости, забыла главное — женщины должны служить источником их радости, время от времени подкармливая мужское эго своим унижением. Она замолчала, живой статуей застыла в своём кресле, и только рука её продолжала размеренно двигаться, напоминая своеобразный маятник и ведя неумолимый отсчёт возникшей тишине. Аргос также не нарушал её — замерев на месте, он, словно под внушением, продолжал смотреть в глаза Марсии — серо-голубые, чистые, всё ещё яркие… как вдруг его осенило, и он понял, на что же они похожи, где он видел подобное раньше: глаза эти напомнили ему холодные, промёрзшие до глубин озёра, которые довелось ему как-то повстречать в горах далеко на севере. А ещё он вдруг остро почувствовал укол вины, но не понимал отчего и за что. — Я любил мать Кая, — зачем-то сказал он. — Это правда, любил, — согласно кивнула Марсия, — но как долго? Пока она не понесла и не растолстела, в итоге выдавив из себя своё великолепное подобие и твоего наследника? И прежде чем обвинить меня в жестокосердии, вспомни, как ты сам жаловался, что она так быстро утратила былую красоту. Аргос давно потерял способность заливаться краской стыда, но в душе ощутил его отголоски. — Я был молод и глуп, — опустил он взгляд. — К тому же всё произошло слишком стремительно — свадьба, беременность, рождение Кая, заботы о нём… — Он глубоко вздохнул и сказал уже тише: — А потом она слегла с горячкой и… Неожиданно Марсия как будто оттаяла, её взгляд и опущенные вниз уголки рта смягчились. Она убрала свой бокал, наклонилась к Аргосу и, придерживая на груди шаль, в успокаивающем жесте накрыла маленькой ладошкой его руку. — Я скажу тебе правду: мне её действительно было жаль. Она была трогательным созданием — нежным, по-настоящему невинным душой… — и договорила с сожалением: — но, как и все они, слишком хрупким. — Она была мне дороже всех, — покоряясь ностальгии, признался Аргос. — Я знаю, — сжала Марсия его пальцы. — Первый брак, как и первое чувство, ближе всего к настоящему. Всё последующее — лишь попытка смириться с одиночеством, каждый раз всё более неумелая. Утешающе похлопав своего старого друга по руке, она отстранилась от него. Что же касается Аргоса, он в который раз был изумлён этой неуловимой переменой — мгновенным переходом от гнева к сочувствию, от безжалостности к милосердию, от жестокости к сопереживанию — которую он наблюдал в своей жизни не раз и которая, как он был уверен, могла происходить только в сердце женщины. — Удивительно, — сказал он. — Откуда тебе знать, если тебя отдали замуж совсем девчонкой и ты всю жизнь прожила со своим Плинием, и всё же… ты абсолютно права. Всё так, — подтвердил он с горечью. — В каждой из женщин я хотел найти черты моей первой любви — её нежность, трепет и красоту. В каждой я старался разглядеть её образ. Но… как видишь, не преуспел. Марсия тихо вздохнула, покачала головой и, усмехнувшись про себя, отвела взгляд: — Ты искал в них не это. Ты пытался найти с ними самого себя, себя прежнего. Своё прошлое, свою утраченную жажду, страсть и невинность неокрепшего разума. Когда мы знаем только волшебную, а не всё более тускнеющую, вконец истоптанную любовь, — Марсия еле заметно улыбнулась, глядя куда-то вдаль. — Время, когда мы думаем, что подобны богам, ибо уверены, что сами и есть вершители собственных судеб, а происходящее с нами кажется таким ярким, незыблемым, таким настоящим… Она добавила медленно и совсем тихо: — Когда всё как будто бы навсегда. Поражённый, Аргос смотрел на Марсию. Она всё ещё оставалась в ней. Поэзия. Несмотря на все эти годы и то, как упорно Марсия доказывала обратное. — Жить прошлым нельзя. Как и вернуть его, — сказала она, снова поворачиваясь к Аргосу. — И опять ты права, моя дорогая, — устало кивнул он, признавая очевидное. — Слишком много было сделано из того, что я предпочёл бы забыть. Слишком много ошибок, обмана, промахов и вины. Он потянулся к Марсии и осторожно взял её руку в свою. С уважением, даже почтением, он поднёс её к губам, чтобы поцеловать — и в этом не было и намёка на любовную связь. — Посмотри на нас, — произнёс он, не отпуская ладонь Марсии, чувствуя под пальцами острый край её кольца и холод его пронизанного чёрными жилами камня. — Бóльшую часть времени мы притворяемся. Мы даже притворяемся, что не притворяемся, когда всё так просто — наполняешь себя в нужный момент тем, чем дóлжно, а потом изымаешь… — …что легко, когда ты выскоблен до необходимой гладкости, — не отнимая руки, Марсия договорила за него. Аргос медленно разжал пальцы, освобождая её: — Иногда я думаю… — Не нужно. К чему тебе лишние неудобства? — осекла его Марсия с удивлением, как будто бы услышала из уст мудрого друга нечто неприлично глупое. — Мы делаем то, что делаем. Мы есть то, что мы есть и, слава богам, мы с тобой это знаем. Человеку, каким бы сильным и уверенным в собственной правоте он ни был, нужна опора — поддержка, подтверждение со стороны, что выбранный им когда-то путь — единственно верный. Человеку всегда нужны единомышленники. Аргос гордо выпрямился, возвращаясь к привычному холодному высокомерию: — Чем ближе к вершине, тем сильнее ветер. А мы обязаны на ней удержаться. — Лучше и не скажешь, друг мой, — кивнула Марсия в одобрении. — Все эти размышления и духовные терзанья, конечно, прекрасны, но они — часть морали, а мораль — всего лишь идея, подкинутая волками овцам, чтобы ими было легче питаться. Зная тебя, не думаю, что ты хотел бы быть причислен к последним. Особенно в городе, который всегда был землёй волков. Что ж, теперь было ясно, почему Марсии так импонировал Кай — как и он, эта женщина при желании могла убедить кого угодно в чём угодно, но, в отличие от Кая, её искусство было иного уровня, ибо шлифовалось годами. — Мы можем быть хоть тысячу раз осуждаемы нравственностью, общественным мнением и постулатами веры, но столько же раз мы будем оправданы человеческой сутью, законами природы и самой жизнью. Я гляжу на нас со стороны и вижу главное — мы как никто хороши в выживании. Кто ещё может похвастаться таким великим даром, такой безупречностью? Аргос обвёл взглядом Марсию, окружающую её роскошь и великолепие, баснословной стоимости посуду, огромное поместье и немых вышколенных слуг, а вспомнил другое: улыбчивую озорную девочку в потёртых сандалиях и скромном платье, отец которой увлекался астрономией, знал все сочинения древних и вёл свой род чуть ли не от основателей Рима, но был так беден, что близок к нищете… и подумал, что во многом Марсия действительно близка к безупречности. К тому совершенству, которое кажется врождённым, таким чистым и естественным, на которое смотрят с восхищением и завистью — но при этом не знают, не хотят знать, что таит оно за собой горькое прошлое, жестокий опыт и самые тягостные грехи. — Ты так смотришь на меня… — заметила Марсия, покачивая ногой. — Не могу понять… Только не говори, что тоже осуждаешь. — О нет, — тут же возразил Аргос. — Дело в другом. Тёмными глазами он оглядел царственно сидящую перед ним Марсию. — Я думаю, может ли считаться противоестественным тот факт, что я нахожу твою жестокость и оголённо-бесстыдную откровенность такими… вдохновляющими. Последнее слово Аргос произнёс медленно, с недвусмысленным намёком, что неожиданно развеселило Марсию — запрокинув голову, она заливисто рассмеялась, а потом наклонилась к нему, как будто собираясь поделиться с ним «ужасной» тайной: — Здесь таится небольшой подвох. И хоть такие вещи не приняты в нашем обществе, я скажу тебе, в чём он, — она почти коснулась Аргоса, зависнув над его плечом и приблизив губы к уху. — Женщина, которая говорит то, что на самом деле думает, — что может быть более неприличным и отвратительным, однако… Марсия понизила голос, перейдя на доверительный шепот: — Однако секрет людских душ как раз в том, что отвратительное доставляет им самое большое удовольствие. Какое-то время Марсия не двигалась, и Аргос чувствовал её размеренное дыхание на своём виске, но потом она отстранилась, возвращаясь на своё место. Остатки вина в бокале плеснули, пачкая её ладонь, и Марсия брезгливо вылила их на землю, после чего с пренебрежением отставила прочь грязный кубок. — Но довольно этих речей, — решила она перевести разговор в иное русло. — Сегодня нас свели вместе приятные хлопоты и общая радость. Давай насладимся ими, предвкушая будущее соединение наших домов. — Согласен. Тем более, как я могу судить, первое знакомство наших любимых чад проходит не так уж и плохо. Марсия посмотрела в ту же сторону, куда смотрел Аргос, и увидела знакомую компанию, возвращающуюся назад: Плиний выглядел вполне довольным и возглавлял её, а Меланта с Каем шли позади — и на этот раз он говорил с ней, кажется, что-то объясняя. Недолго думая, Марсия тут же поняла, что нужно делать. Не успела она поднять руку в призывном жесте, как бесшумный фракиец уже стоял за её плечом, взявшись невесть откуда. — Рес, будь любезен, попроси моего драгоценного супруга присоединиться к нам. Скажи, что он мне нужен, — и выдохнула томно, — впрочем, как всегда. Повторять дважды не было необходимости — Рес уже направлялся своей характерной танцующе-плавной походкой к прогуливающейся троице. Очутившись около Плиния, он передал ему сообщение, и тот оглянулся, разыскивая глазами жену. Марсия встрепенулась, махнула ему рукой, и он без лишних разговоров двинулся в её сторону. Она помахала с улыбкой и дочери, на что та смущённо, но всё же ответила, а потом отвернулась к ближайшему фонтану. Расчёт Марсии был прост — она хотела оставить дочь с будущим женихом наедине, давая им возможность познакомиться поближе… и всё же при всей её прозорливости она не замечала (или, точнее, не хотела замечать) одной важной вещи. Меланте совершенно, ну вот ни капельки не понравился Кай. При первом же взгляде на его идеальные черты лица Меланта подумала, что, должно быть, этот человек — несусветный себялюбец. По иному и быть не могло — такая привлекательность всегда рождает непомерное самомнение и комплекс божества, которому все смертные обязаны поклоняться. У Меланты же она вызвала резкое, мгновенное неприятие на каком-то инстинктивном уровне — сродни боязни подвоха или ловушки, которой, к сожалению, лишены многие, как лишены несчастные мотыльки страха огня, на который они летят и в котором сгорают. Хоть Меланта и была совсем юной, но уже понимала, что красота — слишком непрочный материал, а главное, обманчивый. Вращаясь в кругах, где взрослеют достаточно рано, она не раз сталкивалась с тем, что прекрасные с виду вещи хранят в себе более чем отвратительное содержимое. К тому же Меланта твёрдо знала: привязываться к кому-то лишь за внешность — всё равно, что ценить подарок за его обёртку. Собственно, поэтому она сразу же посчитала Кая высокомерным выскочкой и, оказалось, была права. С первых же своих слов он обозначил себя: самоуверенный, амбициозный, убеждённый в собственной исключительности, с высоким самомнением — впрочем, как все мужчины. Он показался ей слишком надменным, и у неё не было никакого желания с ним общаться, вот только… когда её желания учитывались? Так что пришлось сопровождать Кая и делать вид, что его присутствие ей не безразлично. Но всё стало гораздо хуже, когда отец покинул их и она осталась с Каем наедине. — … поэтому я считаю эллинское искусство основополагающим. Как ни грустно это признавать, мы можем его лишь копировать, — закончил свою мысль Кай. — А ты что думаешь? — М-м… я думаю… — растерялась Меланта, потому что не слышала тирады Кая из-за своих размышлений, но тут же выкрутилась, — ты абсолютно прав. Кай ненадолго замолчал. В несколько шагов он приблизился к фонтану, около которого стояла Меланта, и сел на его край. Теперь их лица были приблизительно на одном уровне. — Ты ведь не слышала, что я сказал? — спокойно поинтересовался он. Меланта смутилась, но виду, конечно же, не подала. — Возможно, я немного упустила нить беседы, — произнесла она робко, изображая ту скромность, которой её обучали. — Тогда, может быть, не стоит бездумно соглашаться с чужими словами, которых ты даже не слышала? — неторопливо опираясь локтем о колено, посоветовал Кай. — Мало ли, что я мог сказать, возможно, нечто несуразное или даже глупость, а ты в желании быть вежливой её подтверждаешь. При этом выглядел Кай так, словно сама мысль о том, что он может быть способен сказать глупость, была богохульной. Робость Меланты как рукой сняло. — Наверно, у нас просто разные взгляды на учтивость, — ответила она. Кай осмотрел её, по ходу оценивая всё, что видел. — Разные взгляды — это очень тонко подмечено, — бросил он. От этой наглости Меланту кинуло в злую дрожь, но она вполне удачно её скрыла. Ей нельзя было выдавать своих чувств, какими бы они ни были, нравилось ей это или нет — так что она буквально заставила себя подойти к Каю ближе. Сев на самый краешек фонтана с ним рядом, она опустила руку под бьющие струи. — Надеюсь, моя невнимательность мне простится, — провела она пальцами по воде. — Сегодня слишком жарко, а жара плохо на меня влияет. — Так мы будем обсуждать погоду? — А что в этой теме дурного? Кай был сама невозмутимость: — Ничего. Если только тебе будет угодно говорить о столь пустой… — он сделал вид, что оговорился, — то есть обыденной вещи. «Тоже мне, умник», — фыркнула про себя девушка, а на деле и глазом не моргнула: — Обыденные вещи тебе претят? А я вот всегда находила в простоте определённый шарм. — Я стараюсь различать простоту и примитивность, но если речь о первом, то полностью согласен. Мысль о том, что он только что посчитал её глупой девицей, буквально вывела Меланту из себя. — И в примитивном есть своё очарование, — упрямо гнула она свою линию. — Например, многие считают природу и её явления чем-то примитивным, но если посмотреть глубже — земля и те дары, что она даёт, движение воды, звёзд, солнца, пламени… несут в себе особую, первозданную красоту и в чём-то бесценны, разве нет? — Согласен, есть вещи которых не купить, — подтвердил он и тут же изогнул свои чувственные губы в улыбке обманчивого огорчения. — Но, к сожалению, их не так много, как мне того хотелось бы. Стереть с его лица это высокомерное выражение — вот чего больше всего хотела Меланта. Чего проще — протянуть руку, немного толкнуть, и она получит неописуемое удовольствие в виде падающего в фонтан Кая и его мокрой физиономии… но нет, не видать ей такого счастья. Нужно осадить его по-другому. — Кстати о природе и её дарах, — как будто вспомнила Меланта. — Когда мы с мамой были на вилле Гнея Метелла, я слышала, как местные садовники говорили, что самые красивые цветы хороших плодов никогда не приносят, но… разве может такое быть? Кай недолго молчал, и по его лицу нельзя было определить, о чём его мысли и понял ли он её намёк-оскорбление, а потом ответил: — Не могу сказать, я плохо разбираюсь в сельском хозяйстве. — Ах да, конечно, ты ведь занимаешься юриспруденцией. Это так сложно… — Для меня — нет. «Вот же выскочка», — подумала Меланта и, тем не менее, с видимым интересом продолжила: — Как и выступления в суде? Слышала, сегодня тебе предстоит произносить речь. Наверно, это очень непросто — говорить перед толпой людей, ещё и перед претором, особенно когда на тебе такая ответственность. — Бояться нечего, если ты изучил все аспекты дела и всё предусмотрел. Дело в подготовке. Она — залог уверенности. Да уж, чего-чего, а уверенности Каю было не занимать, и это почему-то уже давно начало бесить Меланту; дразнить, как дразнит малое дитя чужой кропотливо выстроенный песочный замок, который так и хочется сломать. — Ты так рационален и… последователен, — только и смогла она выжать из себя. — А чем занимаешься ты? — спросил Кай. — Слышал, ты неплохо разбираешься в поэзии. Отец очень хвалил тебя, а делает он это редко. В основном, потому что считает себя главным её знатоком. Меланта не смогла удержаться: — Поэзия это так, для забавы, — махнула она ладошкой, отчего вода брызнула ей на руку и обнажённое плечо. — Больше всего мне нравится изучать домоводство, смотреть, как готовят новые блюда и как нужно вести хозяйство. И вышивать, обожаю вышивать! — воскликнула она со всем воодушевлением, на которое была способна. — Это так умиротворяет… Насладиться разочарованием, мелькнувшим в глазах Кая, было лучшей частью этого утра. — Какая целеустремлённость и вдохновение! Кажется, тебе это действительно нравится, — скучающе похвалил Кай Меланту. — Но, полагаю, сейчас я должен восхититься, — заметил он с лёгким поклоном, — это выбор настоящей женщины. — Ровно в той же степени, в которой я восхищена столь достойным и благородным мужем, — Меланта скромно вздохнула, принимая этот фальшивый комплимент и в ответ бросая такой же. Кай резко поднял на неё взгляд, и в нём мелькнуло сомнение. На мгновение он прищурился, тонкие крылья его носа чуть заметно дрогнули и сам он невольно подался вперёд, как стремится за добычей натравленная гончая, когда берёт след. Меланте же подобное сокращение расстояния между ними вовсе не понравилось, и даже более того, смутило её так, что сердце забилось сильно и гулко, а внутри комком свернулась предательская неуверенность. Зато, кажется, на этот раз у Меланты получилось раздразнить Кая. — Осторожней, твоя похвала грозит перерасти в лесть, — заметил он чуть тише. — Вряд ли. Ведь лесть — восхваление несуществующих достоинств. — О, твоя уверенность в моих достоинствах трогает моё сердце до самых его глубин, — Кай приложил ладонь к груди, но взгляд его оставался таким же холодным. — Только не говори, что она ошибочна! — как можно невинней захлопала глазами Меланта. — Неужели ты заставишь меня усомниться в твоём благородстве? Всё ещё опираясь о колено одним предплечьем, Кай положил на него другое, отчего ближе наклонился к Меланте. Теперь они оказались почти лицом к лицу — так, что она могла в подробностях рассмотреть каждую его идеальную черту и даже учуять отдающее сладким запахом вина дыхание. — Если под благородством ты понимаешь происхождение — то нет. Если же добродетельность… то да, — осклабился Кай, пока уголки его рта медленно расползались в охальной улыбке. Произнося это, Кай неспешно опустил глаза к губам Меланты, а потом снова поднял их, и этот его взгляд — вязкий, тяжёлый, с оттенком незнакомого голода — испугал её, вызвал липкий привкус непонятного страха и заставил нервно сглотнуть. С детства её слишком оберегали, а мать так и вовсе следила за ней коршуном, так что у Меланты не было возможности общаться с мужчинами (во всяком случае, подходящего для неё возраста и так близко), поэтому подобное было для неё в новинку, и если в другое время смелости ей было не занимать, то сейчас, к своему стыду, она терялась под этим властным взглядом. Но стыдиться ей было нечего, ибо её вины в этом не было — просто она была слишком юна и неопытна, чтобы знать, какова цена мужского внимания, и тем более, что такое мужская жажда, чтобы осознавать опасность, которой могла бы из-за неё подвергаться. — О, кажется, я что-то заметил у тебя в волосах, — вдруг сказал Кай заботливо. — Ты позволишь? И тут же, не дожидаясь разрешения, поднял руку и дотронулся до её волос — впрочем, Меланта от неожиданности и не подумала возражать. Она ощутила, как он прошёлся кончиками пальцев по её виску, но не успела она понять, что чувствует от этого прикосновения, как Кай убрал руку. Восстанавливая созданную умелыми служанками причёску, он аккуратно поправил переплетённые пряди и ленты с драгоценностями. — Не бойся, это всего лишь жук, — поспешил он успокоить Меланту. — Однако… мало ли, может быть, он ядовит, и я только что спас тебе жизнь. «Нет, ну каков нахал!» — возмутилась про себя Меланта. — И как ты отблагодаришь своего спасителя? — вкрадчиво поинтересовался Кай. Меланта ничего не могла с собой поделать — она залилась краской, и щёки её стали пунцовыми. — В моей благодарности можешь не сомневаться, как я не сомневаюсь в твоих достоинствах, — проговорила она севшим голосом и наконец-то позволила себе отстраниться от Кая. — Но прошу меня простить, я совсем заболталась, а меня уже ждёт учитель. Уроки по домоводству — слишком ответственная вещь, чтобы их пропускать. Она поднялась со своего места — возможно, чуть более резко, чем того требовали приличия, и Кай сделал вслед то же самое, только с ленивой грацией. — Конечно, конечно. Не смею больше тебя задерживать, — сказал он с изящным поклоном. Меланта ответила ему тем же и заспешила прочь — сначала в сторону портика, где перекинулась парой слов со своей матерью, и далее на женскую половину дома. Кай с лёгкой улыбкой последовал за ней, но остался в портике вместе с хозяевами виллы и отцом. — С удовольствием продлила бы это прекрасное утро, но всех нас ждут свои дела. Не будем же отвлекать друг друга, — провозгласила конец встречи Марсия. Аргос согласно кивнул, вежливо попрощался с Плинием, а Марсию напоследок снова осыпал ворохом комплиментов. — Так когда планируется свадьба? — тихо спросил Кай отца, когда двери ворот закрылись за ними. Тот посмотрел на сына понимающим взглядом. — Мы ещё не говорили об этом. А ты что думаешь? — О чём? О Меланте, о дате свадьбы или о браке в целом? — Обо всём. Кай устало вздохнул. — Жениться я хочу не больше, чем взгромоздиться на бешеную корову, — произнёс он безразлично. — Тем не менее, я это сделаю. — Я не сомневался в тебе, сынок, — довольно похлопал его по плечу Аргос. — Да уж, изумительная проницательность, — не удержался от сарказма Кай. Впрочем, это ему простилось. Как прощалось и многое другое. ***