Cave canes (Остерегайтесь псов).

*** Горячее масло зашипело и брызнуло во все стороны, когда в него грудой высыпали нарубленное, ещё исходящее кровью мясо. Помощник повара уже поплатился за спешку, потрясая обожжёнными пальцами, но от плиты не отошёл — на это сейчас не было времени — и тут же начал усердно мешать содержимое низкой медной посудины. Рядом на огне стояли ещё две кастрюли, на которые он мельком глянул и, оставшись удовлетворённым, сосредоточил всё внимание на быстро подгоравшем мясе. — Немедленно вытрите масло, иначе беды не миновать! — крикнул сквозь хаос кухни низенький и круглый главный повар. На его зов тут же прилетел мелкий мальчишка с тряпкой, стал на колени и тщательно вытер жирные пятна. Ему действительно следовало постараться, потому что если кто-то поскользнётся и, упаси боги, выронит уже готовое, не один час кропотливо создаваемое блюдо, то жестокого наказания ни за что не избежать. — Кто-нибудь проверял птицу? Она уже должна быть готова, пора добавлять муку и травы. Или мне опять самому соус готовить? — сердито пыхтел главный повар, пробираясь по уставленной столами кухне. Подойдя ко второй печи, он заглянул внутрь, внимательно осмотрел запекаемого целиком молочного поросёнка и только потом потянулся к крышкам огромных кастрюль. Наружу вырвались два столба густого пара, отчего повар зажмурился и резко подался в сторону. Осторожно заглянув внутрь первой, в которой варились моллюски и ракообразные от тигровых креветок до лангустов, он остался доволен. Вторая же вызвала у него сомнения. Отложив крышку, он без боязни нырнул рукой внутрь, сграбастал что-то цепкими пальцами и приподнял над кастрюлей. В его хватке оказались две ощипанные и связанные за ноги цапли, с которых потек вниз исходящий паром кипяток. Придирчиво осмотрев, повар снова сунул их в воду, стараясь затолкать как можно глубже. Впрочем, до самого конца это ему так и не удалось — длинные ноги всё равно торчали наружу, как палки. Оставив их как есть, повар ухватил по очереди глиняную миску и черпак с длинной ручкой. Помешав в кастрюле между тушками птиц, магистр кулинарии ловко зачерпнул и вылил в посуду бульон, схватил со стола пучки каких-то трав, банки с пряностями и начал священнодействовать, нарезая, растирая и смешивая всё это в только ему известных пропорциях. — Господин, слуги пришли за новой переменой блюд, — подбежал к нему один из младших помощников. — Что готово? — Утка с дамасскими сливами, парфянский козлёнок, заяц в маринаде и омары. — Так пусть подают, — бросил главный повар, глаза которого ни на миг не отрывались от мелькающего с невероятной скоростью ножа. — И скажи, пусть несут большой поднос для поросёнка. Он почти готов. Помощник кивнул и побежал обратно, передавая указания. Тут же все засуетились, раскладывая и украшая каждое блюдо. Когда всё было готово, был подан знак слугам, стоящим поодаль в ожидании. Очень бережно они забрали каждый свою ношу и вышли прочь с жаркой, душной, пропитанной густым паром и тяжёлыми запахами кухни. За пределами которой начинался совершенно иной мир. Огромный сад и лабиринт его дорожек был усыпан разноцветными лепестками и ярко освещен огнями факелов, воткнутых прямо в землю. Подвешенные вдоль колоннады светильники так же горели, создавая на белоснежном мраморе движенье теней и заставляя фрески атриума оживать. Как будто этого света было мало, в водах бассейна, помимо цветов, плавали искусно сделанные в виде лебедей фонарики — их пламя успокаивающе мерцало и отражалось на гладкой поверхности, как в зеркале. Огней было так много, что буквально каждый уголок огромной виллы был освещён, и от этого рябило в глазах. В глубине сада расположился оркестр, причём продуманно — оттуда переливы флейт, кифар и размеренные ритмы бубнов раздавались по всей вилле. Эти звуки смешивались с журчанием воды в чашах фонтанов, стрекотанием сверчков, беззаботным девичьим смехом и громкими голосами многочисленных гостей, наполняющих в этот вечер поместье Флавия Ларция Веспиллона. Праздник был в самом разгаре и, казалось, был он повсюду. В триклинии, где на низких столах были расставлены самые дорогие блюда, а на широких ложах возлегали самые ленивые приглашённые; в саду, где играли музыканты, а сытые гости неспешно прогуливались, предвкушая новые удовольствия и угощения, или сидели, утопая в подушках мягких кресел, занятые светской беседой; на высокой площадке, где среди мерно колышущихся сочно-пурпурных занавесей то под задорную, то под чувственную мелодию плясали увешанные гирляндами цветов танцовщицы… Куда ни пойди, всюду гостей ожидали роскошь и великолепие, окружало нескончаемое пиршество — Флавий умел достойно и на широкую ногу устраивать празднества, уж этого у него было не отнять. Сам хозяин вечера в этот момент находился в компании сестры около одного из фонтанов, украшенного бронзовой статуэткой-путти в виде лесной нимфы. Статуя была сделана столь правдоподобно, что казалось, складки платья вот-вот зашевелятся и затрепещут на ветру длинные волосы. — Я уже говорил тебе, что сегодня ты выглядишь по-особенному? — произнес Флавий странно нервно. — Говорил. И я до сих пор не могу понять, комплимент это был или осуждение, — вздохнула Тесия, опираясь о край фонтана и гоняя пальцем прибившиеся к каменному борту лепестки. — Нет… Я… Не знаю, — неожиданно запнулся Флавий. — Просто ты совсем другая. Его взгляд прошёлся по блеснувшим золотом узким застёжкам-листьям, скрепляющим на плечах молочно-опаловую тунику, утянутой поясом талии и струящейся по бёдрам невесомой ткани. Волосы Тесии были собраны высоко на затылке, но не были уложены в помпезную, как у остальных римлянок, корону, а ниспадали блестящим водопадом, и когда Тесия наклонилась, одна из прядей выбилась из причёски и скользнула вперёд, уцепившись за острый край драгоценного листа. Флавий заботливо поправил её, проведя кончиками пальцев вдоль линии шеи. — В этом наряде я выгляжу на твоём празднике слишком глупо, и это тебя смущает? — с сосредоточенным видом Тесия разорвала розовый лепесток надвое. — Скорее, ты выглядишь слишком непривычно… — замолк Флавий, пока вежливо кивал, приветствуя проходящих мимо гостей. — Боишься того, что могут сказать люди? — Тесия выбросила останки цветка, и они тут же потонули под струёй воды. — Опасаться следует только одного человека — себя, — продолжал Флавий с видом радушного хозяина улыбаться приглашённым. — Цитируешь кого-то великого? В духе «мы сами причина своих несчастий»? — Нет, сестрёнка, — наконец он перевёл взгляд на неё. — Личный опыт. Улыбка не сходила с его лица, но обманывало это только несведущих. — В любом случае благодарить за этот наряд мне следует твою жену, — пожала плечом Тесия. — Исора? С какой стати? — О, я же тебе не успела сказать! — оживилась Тесия. — Она приходила ко мне. — Она тебя обидела? — вскинулся Флавий, поворачиваясь к сестре. — Я знаю, она сейчас злится из-за Мария… впрочем, она злится всегда. — Нет, она была очень мила. Ну, насколько может быть мила со мной твоя жена. Лично пригласила меня на праздник и сделала этот подарок. Отвергнуть такой примирительный жест я не могла. Кто знает, возможно, она хочет сблизиться? Признаться, я была бы этому даже рада. Тебе же меньше забот. Флавий нахмурился, подаваясь вперёд и опираясь ладонями о край каменной чаши. — Я не хотел бы вашего сближения, — отрезал он. — То, чего мы хотим, и что нам приходится делать — вещи разные, — Тесия незаметно накрыла его руку своей. — Мы делаем то, что должно. Флавий промолчал. — Ну а ты? — поинтересовалась Тесия. — А что я? — Насколько ты злишься? — На Мария? — На отца. — А ты как думаешь? — Я не думаю, я у тебя спрашиваю. — И что ты хочешь услышать? — Довольно, — спокойно сказала Тесия. — Я прекрасно знаю твою игру «ответь вопросом на вопрос». И насколько ловок ты в ней. Флавий ни на миг не смутился. — Ну хорошо, — бросил он. — Я был в бешенстве. Но если ты не против, сегодня… сейчас я не хочу говорить об этом. — Ты уже решил, что будешь делать? — Я стараюсь не принимать каких-либо решений. Когда вернётся Марий, тогда и стану думать. Посмотрим, что будет. А пока… пока, возлюбленная сестра, не забивай свою очаровательную головку всякими мыслями. Тесия хотела ему что-то ответить, однако вместо этого ей пришлось приветливо улыбнуться сенатору, проходившему мимо со своей супругой. — Хорошо, поговорим после, но… просто чтобы ты знал, — она снизу вверх посмотрела на брата. — Я не согласна с отцом. — Он уже был у тебя? — Да, как раз после вашей… беседы, — то, как это было произнесено, давало понять, что Тесии известно всё. И о пощёчине тоже. — О, когда дело касается человеческой природы, отец, как всегда, невероятно слеп. Очарователен в своей наивности, — Тесии не нужно было смотреть на брата, чтобы знать, что в этот момент Флавий презрительно скривился. — Не будь слишком строг к нему. Не все так проницательны, как ты. — Да уж, только поэтому я и делаю ему скидку. Если не учитывать того дерьма, что он на меня вывалил, наш последний разговор меня порядком повеселил. Когда отец приходил, он, случайно, не поздравил тебя с предстоящим постоянным присутствием Мария в твоей жизни? А то я подал ему такую идею. — Он сказал, что рад за нас. — Ну ещё бы! — Как жена, я тоже. Флавий замер. Всё ещё ощущая тепло женской руки, он ласково, но очень крепко обхватил ладонь сестры и притянул Тесию ближе. Склонив голову набок так, что почти касался губами её виска, он тихо произнёс: — Мы можем быть удобными для других. Можем делать вид, что следуем правилам и тому, что нам говорят. Можем быть такими, какими они хотят нас видеть, но прошу, пожалуйста… — он с усилием сжал пальцы Тесии и голос его обратился в лёд. — Не лги. Мне. Взгляды брата и сестры скрестились. Их молчаливый диалог длился мгновение, а может быть, вечность. Флавий наклонился к Тесии и, придерживая рукой за затылок, мягко поцеловал в лоб. — Наслаждайся праздником, моя возлюбленная сестра, — сказал он, после чего развернулся и ушёл вглубь сада. Тесия за ним не последовала. Лишь неотрывно провожала глазами его удаляющийся силуэт. Только когда он скрылся за деревьями, она пришла в себя. Рассеянными и немного скованными движениями (было видно, что всё это ей в новинку) Тесия поправила причёску и складки своего роскошного платья. Оглянувшись в поиске знакомых лиц, она заметила стоящего невдалеке вместе с сенаторской четой отца, который жестом подозвал её к себе, вовлекая в беседу. Но вот чего она не заметила — всё это время за ней и Флавием наблюдали со стороны. Прикрыв волосы и плечи своей неизменной паллой, на широкой скамье среди платанов и буйно цветущих ирисов в одиночестве сидела Марсия. Одной рукой она опиралась на резной подлокотник и держала за ножку серебряный кубок, пальцами же другой задумчиво потирала зеленоватый с чёрной россыпью прожилок камень своего любимого перстня. Никем не замеченная, она расслабленно пила своё крепчайшее цекубское и следила за открывшейся ей частью сада и всеми, кто попадал в её поле зрения. — Досточтимая Марсия! Какая честь видеть тебя! — вдруг раздалось над её ухом. Она и бровью не повела. Наглец уже завладел её рукой, вежливо целуя пальцы, когда Марсия медленно подняла взгляд и увидела знакомые синие глаза из-под буйных кудрей. — Адриан, сладкоречивый соблазнитель, ты ли это? — поприветствовала его Марсия. — Я, моя госпожа, во плоти и во всей своей красе, — отпуская её руку и усаживаясь рядом, самоуверенно пропел Адриан. — Всегда знала, что смерть от скромности тебе не грозит. — Помилуй, скромность нужна только тогда, когда с наличием других достоинств туго. Всё равно что говорить «он хороший человек». По мне, так худшего комплимента не придумать, потому что так обычно говорят о тех, о ком сказать больше нечего. — Так по-твоему, скромность плоха для её обладателя и вовсе не добродетель? — невинно округлила глаза Марсия. — Скромность хороша, если она обдуманно и правильно подаётся. А скромность как уничижение перед другими или желание довольствоваться малым — по сути есть трусость. Подобная жизненная позиция вряд ли приведёт к чему-то достойному или, я бы даже рискнул сказать, великому. Вспомни Александра Македонского, Цезаря, Ганнибала и прославленного Луция Корнелия Суллу. Где бы они были, если бы не их амбиции и тщеславие? Фортуна всегда сопутствует дерзким и алчущим. — Что мне в тебе нравится — ты всегда владел искусством полемики с изяществом мастера, — Марсия приподняла свой кубок навстречу Адриану, на что он удивлённо произнёс: — Как? Неужели никакого, даже малюсенького наставления или порицания моей гордыни от столь благонравной римлянки? — Дорогой, не будем оскорблять умственные способности друг друга, — улыбнулась Марсия. — Женщине, как и любому политику, нет необходимости обладать добродетелями — нужно лишь выглядеть обладающей ими. Ты же прекрасно осведомлён, что благонравие сродни скромности — полезно, если обдуманно и правильно подаётся. Адриан не ответил. Лишь уважительно поклонился и поднял свой кубок в ответном жесте. Медленно отпивая из него, он не отрывал глаз от сидящей перед ним Марсии и когда опустошил, ленивым движением отставил прочь, кончиком пальца вытирая влажные и алеющие от вина губы. — Всегда испытываю особое удовольствие, когда люди, подобные нам, приподнимают маску, — произнёс он, растирая на пальцах бордовую жидкость. — Люди, подобные нам, всегда знают, когда нужно открывать карты для собственной выгоды, — Марсия сдержанно усмехнулась и опрокинула свой кубок до конца. — Так как твои труды на благо отечества и римского народа? Если Адриан и был удивлён столь резкой сменой темы беседы, то виду не подал. — Казна пополняется и приумножается, а мой скромный вклад квестора этому только способствует. — Он снова поклонился и сделал вид, что официально представляется. — Перед тобой самый лояльный и законопослушный гражданин. — Кстати, ты знал, что до того, как стать величайшим диктатором Рима, Сулла начинал свою службу квестором? — невзначай упомянула Марсия. — Но, возвращаясь к твоим словам… ты правильно заметил — казна. А как насчёт тебя лично? Адриан насторожился, но посмотрел на Марсию заинтересованно: — Ты о чём? Марсия подняла руку, щёлкнула пальцами, и перед ней возник молодой раб. Следуя её безмолвному приказу, он наполнил её кубок вином и немедленно скрылся. — Ты знаешь, что выборы в эдилитет не за горами, — спокойно продолжила она, снова утоляя жажду. — И что буквально вчера их результат был предопределен, но теперь, в связи с последними событиями в доме Ларциев, вакансия открылась. А такой человек, как ты, — проницательный, дальновидный — мог бы при желании легко занять должность эдила и мудро распорядиться открывшимися возможностями. Марсия не стала ходить вокруг да около — с Адрианом в этом не было необходимости. — Госпожа, ты застала меня врасплох. Я не думал о подобном… — Прекрати этот фарс, он совершенно тебе не идёт! — взмахнула миниатюрной ладошкой Марсия. — Конечно думал. — По ряду причин я не могу… — Я назову тебе сходу две причины, — позволила она себе перебить Адриана с видом святой простоты. — Первая: этот пост — отличный способ пополнить свой карман. И вторая: это верный шаг на пути к Сенату. Только глупец не захочет такой должности, а мы-то с тобой знаем, что ты вовсе не глуп. Ты думал о ней, ты хочешь её, и при определённых обстоятельствах и небольшой помощи со стороны ты мог бы её получить. Адриан отбросил прочь условности и настороженно взглянул на Марсию: — А тебе это зачем? Марсия поражённо замолчала. — Не могу поверить, что ты спрашиваешь о подобном! — произнесла она с трепетным вздохом, не вяжущимся со льдом её взгляда. — Эдил это не только тога с пурпурной каймой, помпезное кресло и знаки почёта. Это контроль над строительством дорог и храмов, возможность взимать штрафы, надзор за рынками, раздачей зерна, организация городского довольствия и игр. Знаешь ли ты, сколько средств уходит только на Мегалезийские и Римские игры? Сколько дармового для народа хлеба и вина тратит на них магистрат? — явно со знанием дела и цифр говорила Марсия. — Но, самое главное, как велика должна быть людская масса, что всё это потребляет? И как благодарна тому, кто так щедр… Рот её расплылся в усмешке, от которой по хребту Адриана пробежал холодок: — Ты хоть представляешь, сколько народа можно этим завоевать и сколько голосов купить? Адриан молчал, пока в его голове разворачивались красочные картины прекрасного будущего — Марсия умела быть красноречивой. — Всё просто, — сладко выдохнула она. — Мне нужна доля в строительстве, рынки сбыта и большая часть договоров поставки. Тебе — голоса для последующего продвижения в Сенат. Ведь такой человек, как ты, не станет останавливаться на малом, не так ли? Кто мог бы устоять перед подобным соблазном? — Я думал, ты сотрудничаешь с Флавием, — осторожно произнёс Адриан, — ты всегда симпатизировала ему. Впрочем, как и всем Ларциям. Марсия покровительственно посмотрела на него: — Вопрос не в том, на чьей стороне мои симпатии. Вопрос в том, с кем я могу вести дела с максимальной выгодой, — спокойно сказала она, пожимая затянутым в шёлк плечом. — Когда кто-то выходит из игры, всегда можно найти того, кто займёт его место. Кого-то достойного, — это был комплимент в его сторону, и Адриан солгал бы, если бы сказал, что тот не достиг цели. — И если Флавий выбыл из гонки, то из всех возможных кандидатов я поставила бы на тебя. Между ними воцарилась тишина. Каждый просчитывал риски. — В случае успеха…сколько? — коротко спросил Адриан. — О, мы времени даром не теряем! — довольно рассмеялась Марсия. «Раз уж играть, так по крупному…» — подумал Адриан. — Я хочу двадцать пять процентов. — Милый, ещё слишком рано говорить об этом, всё только в планах… десять, — меняясь в лице, отчеканила Марсия. — Я вообще собирался настаивать на тридцати, но из уважения к твоему уму и невообразимому изяществу я соглашусь на двадцать, — сказал он, будто сомневаясь. — Пятая часть? Сокровище моё, ты один из самых потрясающих мужчин Рима, но я не могу себе этого позволить. Пятнадцать, — проворковала она, — и поверь, сумма будет внушительной. К этому я добавлю самые лучшие и редкие товары, которые ты так любишь. Плюс можешь не сомневаться в гарантии выполнения нашего соглашения — ты же знаешь мою репутацию, я всегда держу слово. Адриан замолчал, обдумывая предложение. — Жестокие властные натуры, никогда не мог им сопротивляться! — возвращаясь к своей обычной манере, промурлыкал он. — Пусть будет пятнадцать, деспотичная Марсия. Он снова взял ее руку и поцеловал, словно скрепляя соглашение. — Ах, как бы я хотел обладать такой женщиной, — низко проговорил он, смотря на неё снизу вверх. — Мой златокудрый прелестник, не ты один. Но повезло только Плинию. — Иногда мне кажется, что он сам не вполне понимает, насколько. — Я бы могла тебе возразить, но не привыкла нагло лгать, — вздохнула Марсия, научившаяся за долгие годы терпимо относиться к чрезмерной для неё простоте манер и незамысловатости вкусов мужа, — но… тс-с-с… я тебе этого не говорила. Для всех мой супруг — образец необходимого мне идеала. В нашем единстве никто не должен сомневаться. — Я знаю, ты верна Плинию, но… — рассчитано замялся Адриан, — Ты подлинная женщина — всё ещё неприлично красива, и вполне разумно предположить, что подобное совершенство, возможно, иногда требует… столь же блистательной огранки, — голос его обратился в мёд. — Если будет желание, я мог бы помочь тебе в этом. Не лично, конечно, однако я знаю многих мужчин, готовых прямо сейчас сложить у твоих стройных ног своё сердце. Хорошая попытка. И будь на месте Марсии кто-то другой, не столь сведущий в вопросе любимых человеческих игр — интриг и предательства, он повёлся бы на приманку. — Дорогой, это так мило, все эти комплименты и забота обо мне… но утехи плоти я считаю примитивными играми для рабов и плебеев. — Ты не знаешь, от чего отказываешься. Среди них есть подлинные Геркулесы… или Амуры, если таков твой вкус, — брови Адриана игриво взметнулись. — И если ты боишься, что кто-то узнает, поверь, я позабочусь об этом. Или ты и вправду настолько предана собственному мужу? Мысленно Марсия даже поаплодировала Адриану за настойчивость, с которой он прощупывал почву и пытался найти рычаги давления на неё. А на деле посмотрела с плохо скрываемым снисхождением. — Это вопрос не преданности, мой милый, это вопрос личного выбора. И мой выбор остается неизменным. Марсия невинно улыбнулась, прикрывая осознанное превосходство: — И кстати, к вопросу о доверии — ты серьёзно? А ты сам мог бы довериться кому-то в делах, связанных с тем, что происходит за дверями твоей спальни без страха быть раскрытым? Адриану было нечего делать, кроме как признать собственное поражение. — Твой ответ должен был разочаровать меня, однако я впечатлён. Более того, сейчас я как никогда сожалею о том, что наш союз неосуществим — представь, чего могли бы добиться такие, как мы, объединившись, — проговорил он, пытливо оглядывая Марсию. — Ах, не жалей, мой дорогой, — как ни в чём не бывало сказала она, потянувшись к своему кубку. — Такие, как мы, в любовных отношениях руководствуются только одним девизом: или поглощаешь ты, или поглощают тебя. Так что, будь мы любовниками, буквально через месяц сожрали бы друг друга. Однако другие виды партнёрства нам выгодны как никому. — Она сделала несколько долгих глотков. — Такова натура любой породы тварей — чувствовать себе подобных и держаться в их окружении. Адриан хотел ещё что-то сказать, но беседа была прервана внезапным появлением раба, который торжественно пригласил всех присутствующих подняться на самую высокую точку виллы — открытую площадку, с которой открывался впечатляющий вид на соседние холмы. Как было сказано, их ожидал главный сюрприз вечера. Гости, включая Марсию и Адриана, поспешили туда явиться, ибо все удовольствия на этом празднике они уже увидели и испробовали, и нечто новенькое было как нельзя кстати. Открылось им весьма любопытное зрелище. Середина террасы была расчищена, усыпана песком и огорожена. Освещённый факелами, в самом её центре был выставлен кругом крепкий забор, в противоположных сторонах которого стояли по двое рабов, держащих на поводках здоровенных и свирепого вида псов. Усидеть спокойно на месте животные не могли: они постоянно скалились, рвались вперёд, и с каждой секундой сдерживать их становилось всё труднее — голодные и науськанные, со свежими ранами от побоев на шерстистых боках, они готовы были броситься друг на друга и немедля вцепиться врагу в глотку. Толстые ремни поводков натягивались струной, а массивные железные ошейники с шипами тихо звенели, когда собаки заходились в злобном лае или срывались с места. Вокруг ограждения уже собрались гости, и Марсия с Адрианом присоединились к ним, вливаясь в толпу и располагаясь рядом с семейством Ларциев и сенатором Луцием Прокулом, который пришёл на праздник в компании жены и трёх дочерей. — Так вот, значит, каков сюрприз! — шепнула на ухо Флавию Марсия. Флавий, которого с одной стороны крепко держала под руку Исора, обернулся и улыбнулся озорной мальчишеской улыбкой: — Это ещё не всё. Он подал знак, и Марсия увидела, как уже знакомый ей ассириец кивнул головой и скрылся на крутой каменной лестнице, уводящей куда-то вниз — кажется, к хозяйственным помещениям. Вскоре оттуда раздался шум и странный звук, источник которого сначала было не разобрать. И только когда на верхних ступенях пролёта показалась процессия, которую гордо возглавлял довольный собой ассириец, стало ясно, что это дребезжание — не что иное, как лязг цепей. В которые был закован человек. Волосы германца больше не были спутаны и не висели клочьями. Они были умащены и стянуты сзади, открывая лицо с явно нордическими чертами. Борода всё ещё закрывала большую его часть, но теперь была приглажена и расчёсана, придавая варвару не такой дикий вид. Теперь, когда его кормили вдоволь, а вечные побои прекратились, когда он был отмыт и причёсан, он больше не являл собой достойное сожаления зрелище. Талия германца была перетянута широким с металлическими пластинами поясом, а ткань под ним едва прикрывала бёдра, и это позволяло в подробностях разглядеть бугры мышц, покрывающих крепкий торс и длинные сильные ноги. Его тело было обильно смазано маслом, отчего эффектно блестело в огнях факелов, а мускулы, перекатывающиеся под загорелой кожей, казались ещё более очерченными. Германец шёл спокойно, но по рукам и ногам был скован. Сразу четверо рабов вели его, придерживая за цепи. Так же невозмутимо он шагнул в круг импровизированной арены. — О, а вечер становится всё более любопытным! — пробормотала про себя Марсия. — Неужели мы станем свидетелями настоящего гладиаторского боя? — пролепетала ей на ухо старшая, уже девица на выданье, сенаторская дочь. — Ну, очевидно так, — философски заметил стоящий рядом Адриан и подмигнул ей. Девушка покраснела, как маков цвет. — А ведь сторонники новой веры… ну, те, что верят в единого бога, они осуждают подобные зрелища. Говорят, что это великий грех — убийство. Многие им верят, — воодушевлённо обратилась она к Марсии. У той вертелись на языке слова великого оратора, которые она накрепко запомнила и которые весьма ёмко выражали суть римлян — «таким, как они, подобные игры необходимы, ибо приучают народ к виду убийства и готовят его к войне» — но вместо них Марсия произнесла другое, умильно посмотрев на юную римлянку: — О нет, дорогая, ты не того человека спросила! Я мало знаю об этом предмете, к тому же слишком закостенела в своих взглядах — предпочитаю обходить новые веяния стороной. Адриан стрельнул хитрым взглядом в сторону женщин, беседа которых его явно забавляла, однако от комментариев на этот раз воздержался. — И вообще… — вздохнула Марсия, — затронуть тему религии — это самый верный способ сделать для меня дискуссию неинтересной. Она чопорно поправила свою шаль и скромно опустила глаза — как и положено матроне. — Однако, — словно что-то вспомнив, продолжила Марсия, — эти истинно верующие, ратующие за исполнение своих заповедей, в том числе «не убий»… не они ли изгнали из Александрии племя иудеев, потопив в крови большую его часть и отдав их имущество на разграбление? Не они ли с особым усердием устраивали погромы в Египте, жгли древние храмы и резали неверных, в них поклоняющихся? Может, я что-то путаю, но, кажется, именно эти сторонники единобожия уничтожили величайшую библиотеку Средиземноморья, объявив древние свитки носителями скверны? Молодая девушка побледнела и нерешительно посмотрела на Марсию. — И не они ли, — с глубокой задумчивостью произнесла та, — были теми самыми, что распяли своего бога? Дочь сенатора сглотнула ком в горле и, казалось, так растерялась, что готова была сквозь землю провалиться. — Будь осторожна в своих пристрастиях, дитя моё, и придерживайся традиций предков, — тихо проговорила Марсия. — Твоему отцу вряд ли понравятся мысли об иной вере. Девушка испуганно посмотрела на Марсию, словно та действительно прочитала её тайные помыслы, но, тем не менее, согласно кивнула. И когда она, как и положено молодой девушке, отвлеклась на почти обнажённого гладиатора, Марсия тихо пробормотала, чинно складывая перед собой ладони: — Куда уж нам угнаться за этими праведниками, когда они первыми казнят своих святых? Тем временем ассириец вышел на середину окружённого факелами круга и поднял руку, призывая всех к тишине: — Свободные граждане! Сегодня мы чествуем благородного и достопочтимого Флавия Ларция Веспиллона. Уверен, все вы пришли сюда с уважением в душе и любовью в сердце к этому прекрасному человеку, — прижав ладонь к груди, Хэм низко поклонился своему господину. — И чтобы отблагодарить вас и выказать ответное уважение, он со свойственной ему щедростью дарит вам это, как мы надеемся, достойное ваших глаз зрелище. Ассириец широко развёл руки, словно охватывая всё вокруг. — Во славу Флавия Ларция Веспиллона, во славу Рима… да начнётся наше представление! Охрана вывела германца вперёд и сняла с него цепи, оставляя стоять посреди арены. Никакого оружия при нём не было, кроме толстых кожаных наручей, что обвивали предплечья, и таких же поножей, закрывающих икры от колена до щиколотки. Рабы начали потихоньку подтягивать к себе беснующихся собак, намереваясь освободить их. — Они сейчас будут драться? — с дрожью в голосе то ли от страха, то ли от предвкушения зрелища, которое ранее в силу возраста мать смотреть запрещала, спросила девчушка лет восьми. — Да, моя хорошая. Они будут драться, — ласково ответил Луций Прокул дочери. — До крови, папочка? — задохнулась от волнения девочка. — Конечно до крови, моё солнышко. Иначе какой смысл? — А они умрут? Собачки потом умрут? Мне жалко собачек, папочка! — с блестящими глазами запричитала она. Жена сенатора резко взглянула на мужа и хотела было увести девочку, но тот жестом остановил её. Он наклонился ближе к дочери и сказал: — Я всё понимаю, сокровище моё, но таковы правила. А правила, как учила тебя мама, нужно соблюдать. Иначе как же мы тогда сможем жить? Малышка всё ещё смотрела со страхом, но в согласии закивала кудрявой головкой. — Ты же у меня умница, такая послушная. И сильная. Так что никаких слёз. Мы же не станем расстраивать маму? Девочка шмыгнула носом и снова кивнула. Сенатор ласково потрепал её по румяной щёчке и взял за руку. — Пусть привыкает, — тихо добавил он, обращаясь к жене. Щёлкнули замки — псов спустили с поводков. Огромный молосс всей своей массой понёсся вперёд, прямо на германца, по привычке собираясь протаранить свою жертву и сбить её с ног. Однако был у этого смертельного снаряда свой недостаток — большие размеры делали его неповоротливым. Этим варвар и воспользовался, в последний момент увернувшись от чёрного, как смоль, пса. Силой инерции того унесло вперёд, и, пока он разворачивался, вторая собака, алан, всё же достигла своей цели. Уследить за двумя противниками было тяжело, но у германца была отменная реакция: он успел выставить перед собой предплечье, и острые челюсти короткой, мокрой от пены морды сомкнулись на кожаном наруче. Это была знаменитая хватка аланов, и собака повисла мёртвым грузом, не разжимая пасти и одновременно стараясь перегрызть предплечье. Она, скорее всего, уже хрустела бы костями, если бы клыки не застряли в толстом наруче. Германец пытался стряхнуть с себя эту тушу и постепенно начал пятиться назад, ища равновесия в зыбком и текучем песке под ногами. Он отвлёкся и тут же поплатился за это. Чёрный пёс в несколько прыжков покрыл разделявшее их расстояние и со спины прыгнул на варвара, погребая под собой и его, и барахтающегося алана, который, меж тем, своей добычи не выпустил. Сквозь поднявшуюся тучу песка сначала ничего нельзя было различить, слышались только хрипы и утробное рычание, но, когда пыль рассеялась, все увидели, как молосс вцепился сзади в человеческое плечо чуть ниже шеи. Можно сказать, что германцу повезло — ещё чуть-чуть, и кусок его шеи был бы оторван, а кровь из сонной артерии уже била бы на песок. Одна рука его всё ещё была в собачьей пасти, но второй, свободной, он старался схватить молосса за шкирку и сбросить с себя. Получалось откровенно плохо — чёрная лоснящаяся шкура была скользкой и вся в складках, так что пальцы постоянно оскальзывались, пока острые зубы всё сильнее впивались в ключицу. Казалось, ещё немного, и для германца всё будет кончено… Вдруг молосс взвизгнул и затрусил большой головой, словно отмахиваясь от надоедливого насекомого. Раздался общий вздох — из живого клубка кубарем выкатился грязный, помятый и окровавленный германец. Оказалось, он пожертвовал наручем, разорвав его тесёмки и оставив в пасти алана, зато освободил вторую руку и смог сбросить с себя молосса, ударив его сбоку в челюсть. Пригнувшись, германец низко и злобно зарычал не хуже любого зверя. — Дайте ему щит, что ли! — бросил Флавий Хэму, указывая на потерянный наруч. — Он и так почти безоружен. Хэму эта идея явно не понравилась, однако он коротко кивнул охраннику, и тот бросил на арену небольшой щит. Германец даже не взглянул на него. Кровь из раны стекала вниз, заливая его грудь и спину, однако на ногах он стоял твёрдо. И когда алан, взбешённый и голодный, выплюнул бесполезный наруч и с остервенением ринулся на германца, оскалив пасть, тот был к этому готов. Более того — сам бросился ему навстречу. Женщины восхищённо ахнули, когда бесстрашный варвар поймал палевое тело пса прямо в воздухе, хватая его за голову, а потом и за обе челюсти. Словно створки хищного цветка, он стал постепенно раздвигать их, приподнимая всю тушу собаки. Раздался мерзкий громкий визг, и пёс замолотил лапами, царапая германца когтями. Тот не издал ни звука. Он терпел и молчал, сжав зубы, даже тогда, когда уже испробовавший крови молосс тёмной тенью подлетел к нему и вцепился испачканной красным мордой ему в бок, стараясь перервать мышцы. Должно быть, боль была нечеловеческой — но вряд ли кто-то из присутствующих за пределами круга знал что-то об истинной боли. Все с широко раскрытыми глазами смотрели, как неуклонно ломается и рвётся пасть одного животного, пока второе наслаждается открытой, уязвимой человеческой плотью: клыки молосса с лёгкостью скользили по телу германца вниз, от изуродованного бока по бедру, разрывая при этом кожу так же умело, как резец художника вспарывает кору дерева. Громкий хруст, последние судороги — и с аланом было покончено. Его безжизненное тело отлетело в сторону. Грудь и руки германца были сплошь покрыты кровью, на рёбрах пониже сердца зияла рана с вырванным мясом, а бедро представляло собой тёмно-бордовое месиво, но с невообразимой яростью варвар вцепился в терзающую его чёрную тушу. Издав рык, больше похожий на предсмертное хрипение, он оторвал от себя пса, сграбастал за шипастый ошейник и шкуру на пояснице и на последнем издыхании поднял вверх, подтягивая ближе к груди. Внезапно он резко опустился на одно колено и ударил собаку грудью о выставленное колено другой, ломая ей рёбра. Молосс заскулил на протяжной высокой ноте. Германец придавил его тело, чтобы тот не смог вырваться, и обхватил ладонями массивную голову, сдавливая и выкручивая её. Тяжёлые лапы часто забили, взрывая песок, вой стал невыносимым, но с одним резким движением рук всё прекратилось. Пес обмяк, его глаза остекленели. Какое-то время царила глубокая тишина… но через мгновение воздух виллы взорвался рукоплесканиями, громкими криками одобрения и восторженным улюлюканьем. Гости во все глаза смотрели на арену и стоящего на коленях, истекающего кровью варвара в окружении изломанных тел, и только младшая дочь сенатора испуганно прятала лицо в подоле платья матери. — Великолепно! Изумительно! — хлопал в ладоши Луций Прокул, улыбаясь Флавию. — Не думал, что скажу такое, но ты превзошёл себя, мой друг. — Всё для моих гостей, — с достоинством поклонился Флавий. — Всё для славы Рима. Хэм уже суетился, приглашая всех присутствующих спуститься в сад на финальную часть пира — дегустацию изысканного десерта с последующим соревнованием тостов, которое обычно заканчивалось обильными возлияниями и всеобщим весельем. Возбуждённые и довольные гости с удовольствием последовали за указывающим путь молодым рабом, оставляя позади арену, на которой для них больше не было ничего интересного — судьба варвара их мало беспокоила. Луций Прокул также был вынужден уйти вслед за женой, которая спешила увести младших дочерей подальше. На террасе остались только Ларции и некоторые приближённые к семейству. Их взгляды невольно обратились к германцу, который всё ещё стоял на коленях и был обессилен настолько, что не мог подняться: его многочисленные раны кровоточили, бурые дорожки стекали прямо на жёлтый песок, грудь часто вздымалась. Он дышал тяжело и хрипло, как вдруг его горло судорожно задёргалось и изо рта потекла кровь. — Кажется, он не жилец, — заметил Адриан. — Этот северянин был обречён изначально. Я не раз видал такие дурные натуры — ни купить, ни сломать. Только убить, — невозмутимо пояснил Хэм. — Где ты его взял? — тихо обратилась Тесия к брату. — У работорговца прямо перед казнью. — А за что его хотели казнить? — При любой возможности нападал на хозяев и стражу. Беглец, — поставил клеймо Флавий. — Такие долго не живут, — со знанием дела сказал Хэм. — Вот он и не ушёл далеко от своей судьбы, — подытожил Флавий, разворачиваясь вместе с женой в сторону сада и намереваясь увлечь за собой остальных. — Позаботься о нём, — бросил он Хэму. Тот с готовностью поклонился, поманил пальцем охранника и велел: — Сбросьте его около Туллиева подземелья в Тибр вместе с телами остальных преступников. — Нет, — раздалось рядом тихо, но чётко. Глаза всех присутствующих обратились к Марсии. Не обращая ни на кого внимания, она приблизилась к Флавию и вкрадчивым, как всегда мягким голосом заговорила: — Друг мой, окажешь ли ты мне любезность? Флавий довольно улыбнулся, чувствуя свою власть, и согласно кивнул. Исора смотрела на Марсию, хищно сузив глаза. — Северяне нынче редки, а я никогда не видела подобный экземпляр так близко. Могу я рассмотреть его получше? Я бы не настаивала, но… не хочу упустить представившуюся возможность — ты же знаешь, насколько велико женское любопытство. Флавий взглянул на раба, который не стоил ему ничего, и на Марсию, которая была одним из самых выгодных вложений в этом городе. Выбор был очевиден. — Задача мужчин — угождать дорогим его сердцу женщинам, — он приглашающе поклонился. — Как тебе будет угодно, госпожа. Более того, отдаю его жизнь в твои руки — можешь сама решить его участь. Исора выглядела так, словно проглотила ежа. — Ах, благодарю покорно. Твоя щедрость может сравниться только с твоими благородством, — склонила голову Марсия. Она подобрала полы своей туники и осторожно ступила на песок, маленькими шажками засеменив в сторону германца. За ней скользнул один из её телохранителей, но это была скорее предосторожность — варвар был настолько слаб, что при всём желании не мог подняться на ноги, не то что быть опасным для кого-либо. Он лишь следил за приближающейся к нему римлянкой, ради удовольствия которой его сегодня отдали на растерзание псам, в глазах его горела ненависть… и что-то ещё. Желание избавления. Ожидание умиротворяющей мелодии песни смерти. Марсия подошла к германцу почти вплотную и стала перед ним, пытливо оглядывая. В её взгляде скользил интерес завзятого коллекционера, обнаружившего новый любопытный экземпляр. — Ты понимаешь меня? — спросила она. Он лишь презрительно посмотрел на неё. — Ты понимаешь меня, воин? — с нажимом повторила она. Огонь в светлых глазах уже угасал, но вдруг полыхнул с новой силой. — Хорошо, — спокойно сказала Марсия. — Тогда слушай: тебя собираются сбросить в реку, словно мусор, вместе с ворами, детоубийцами, насильниками и дезертирами. Для твоих хозяев ты — ничто. Ты — дерьмо под подошвами их сандалий. Но я смотрю на людей по-иному. Она внимательно оглядела германца. С той же придирчивостью, с которой осматривала весь свой товар. — Жаль, что не я первой нашла тебя, а теперь… — печально вздохнула она, — теперь непоправимый вред причинён, и уже слишком поздно. Патрицианка говорила столь непринуждённо, словно обращалась не к самому низшему существу, а беседовала со старым приятелем. — Ты славно сражался сегодня. Достойно. Показал, что у тебя есть честь, — она быстро глянула на брошенный в стороне щит. — Смог привлечь моё внимание, а это редко кому удаётся. И ты заслужил иной участи. Марсия чуть повела головой, и за её плечом тут же оказался телохранитель. Это был невысокий гибкий мужчина с грубыми, словно рублеными чертами лица, блестящими чёрными глазами, кривоватым носом и жёсткими линиями рта и тяжёлого подбородка. Темноволосый, он был стрижен столь коротко, что голова его казалась бритой. Одежду он носил на варварский манер — чуть ниже колена штаны и непривычно облегающая, по сравнению с римскими туниками, плечи и грудь рубашка. Руки, выглядывающие из-под отрезанных рукавов, были слишком длинными, но не это привлекало к ним внимание — до самых запястий они были разукрашены витиеватыми рисунками. Сине-серые завитки тонкими линиями и загадочными узорами спускались из-под края штанин до самых щиколоток, очевидно, покрывая большую часть тела мужчины. Помимо странных рисунков, было в его внешности что-то ещё… Нечто холодное, нечеловеческое. Звериное. — Пиктов, что живут на севере земель бриттов, римляне называют полулюдьми-полудемонами. Этот народ, у которого нет, как они сами говорят, «ничего, кроме волн и скал», покорить нам так и не удалось, как не удалось завоевать и их земли. Эти дикие люди, что железными иглами разукрашивают свои тела, полностью уничтожили легендарный девятый легион и заставили самого императора обороняться, выстроив против них великую стену. Марсии не нужно было оборачиваться, чтобы знать — телохранитель прямо за её спиной. — Его имя Талорк, но те, кто знают его в деле, зовут Жнецом, потому что он собирает чужие души так же быстро, как серп — спелые колосья во время жатвы, — представила она его невозмутимо, словно и не стояла в кругу смерти. — Он не раб, он свободный человек и служит у меня по собственной воле. И он величайший воин своего племени. Пикт слышал каждое слово своей хозяйки, но и бровью не повёл. Казалось, ничто не способно вывести его из равновесия и изменить застывшее, каменное выражение лица. Марсия испытующе посмотрела на германца, прежде чем сказать ему самое главное: — Готов ли ты принять честь из его рук? Варвар перевёл воспалённые, в красных прожилках глаза на верного телохранителя римлянки, твёрдо встретив его безразлично-холодный взгляд. Какое-то время он пристально смотрел на него, потом сплюнул наполнившие рот слюну с кровью и коротко кивнул. — Мы все уйдём, вопрос лишь в том как, — философски произнесла Марсия, поднимая подол своей небесно-голубой туники и собираясь идти. Неожиданно пикт зашевелился, подался вперёд и произнёс что-то на ухо своей хозяйке. Она обернулась и удивлённо посмотрела на него. — Смотри-ка, у тебя сегодня настоящий триумф! — снисходительно улыбнулась Марсия германцу. — Талорк хочет проявить к тебе уважение, предоставив выбор. Горло или сердце? Германец сделал неимоверное усилие, медленно поднял окровавленную руку, опасно покачнувшись, и прижал к груди, оставляя на ней влажный красный отпечаток. — Хороший выбор, — сказала Марсия, словно обсуждала покупку платья. — Я скажу когда, — бросила она напоследок телохранителю. Стараясь не испачкать свои золотисто-бежевые сандалии, она стала осторожно обходить большую кровавую лужу подле разорванной головы алана. Миновав её и не оборачиваясь, Марсия неторопливо пошла вперёд, при каждом шаге чуть утопая ногами в прожорливом песке арены. — Мы спорим о том, кто начнёт произносить тосты, — первым делом сообщила Исора подошедшей Марсии, со скучающим видом надув пухлые губки. — Пожалуй, десерт я пропущу. Иначе не влезу в своё новое платье. — Дорогая, ты преувеличиваешь. Твоя красота так же нетленна, как и твоё красноречие, — обратился Флавий к жене. — Однако нам действительно стоит поторопиться, если мы хотим отведать персидских яблок. Обычно они нарасхват. — Моя невестка — само воплощение Венеры, — поспешил похвалить Исору Квинт, беря её под руку. — Так что никаких ограничений, это только портит женские формы! Поспешим же, друзья мои. Исора расплылась в счастливой улыбке. В компании тестя и других гостей она направилась в сад. — Так что с северянином? — спросил Флавий, задерживаясь рядом с Марсией. — Ты решила что-то? Она безразлично пожала плечами. — Я узнала всё, что хотела. Больше мне в нём нет нужды. Не беспокойся, с ним разберутся. — Мне не о чем беспокоиться, уважаемая Марсия. Я же говорил, тебе решать его судьбу. — Его… его убьют, да? Марсия с Флавием одновременно повернули головы и посмотрели на Тесию, которая стояла в стороне и робко оглядывала истекающего кровью германца. — Да, он умрёт, — ответила Марсия. Тесия задумчиво закусила губу, став похожа на маленькую девочку, и вдруг выпалила: — Отдай его мне! — и добавила тише: — Пожалуйста. Марсия замерла в недоумении: — Зачем? — Действительно, зачем тебе подобное животное? — вмешался Флавий с явным раздражением. — Я… не знаю. Наверное, мне жаль его, — скомкано произнесла Тесия. — Но мы же… мы же можем иногда проявлять милосердие? — Дорогая, милосердие в данном случае имеет совершенно иное проявление, — сказала Марсия. — Даже если он выживет, наверняка станет калекой. Бесполезен, ни на что не годен… это не жизнь для такого, как он. — Ах, ну что ты, для Тесии это обычное дело! Сколько её помню, она всегда любила сломанные игрушки, — едко сказал Флавий, обращаясь к Марсии. — А если за ним ухаживать… ему же можно помочь? — с надеждой спросила Тесия. — Ты говоришь, словно он щенок с перебитой лапой, а тебе семь лет, — фыркнул Флавий. Тесия обиженно посмотрела на брата, сдвинув брови. — Флавий прав, дитя моё, — с убеждением сказал Марсия. — Подумай, что ты собираешься сделать. Это не домашний питомец. Это озлобленный и ожесточённый болью зверь, подобный тем, против кого он сегодня сражался. — Любого зверя можно приручить. Нужно только время, — уверенно сказала Тесия. — Этому я научилась, когда… раньше, — вдруг смутилась она, и все поняли, о чём шла речь. Марсия с Флавием быстро переглянулись. — Милая, если ты собираешься повторить прежнюю ситуацию, на этот раз поменявшись ролями со своим мучителем, то это не очень хорошая идея, — заметила Марсия, имея в виду годы плена, проведённые Тесией у германцев. Тесия отрицательно покачала головой. — Нет, я просто хочу помочь несчастному, — она просительно посмотрела на Марсию. — Попытаться, только и всего. Пожалуйста, я буду твоей должницей. Марсия с печальным видом вздохнула, при этом, однако, отметив, что слишком много должников никогда не бывает. — Ну как устоять перед этим прекрасным личиком? — она махнула рукой, давая Талорку отбой. — Хорошо, забирай его себе. Но только потом не говори, что я тебя не предупреждала. — Спасибо! — просияла Тесия. — Я скажу слугам, чтобы перенесли его. С радостью ребёнка, получившего неожиданный подарок, она побежала к охране и начала раздавать указания. — Не волнуйся. Он вряд ли выживет, — сказала Марсия Флавию, пока они спускались по каменным ступеням в сад. — Я и не волнуюсь, — хмыкнул он. — Пусть потешится. Марсия уже скрылась среди деревьев, спеша к мужу, когда Флавий потемнел в лице и ядовито добавил: — Сломанные игрушки, конечно, могут нравиться — но недолго. ***