Cave canes (Остерегайтесь псов).

*** Квинт Ларций поморщился, когда остро заточенное лезвие в очередной раз прошлось по его горлу, осторожно задевая кадык — кожа невозможно горела и даже ледяная вода не спасала от этой пытки. — Прости, хозяин. Осталось совсем немного, — предупредительно пробормотал смуглый раб. — Ничего, Дакий. Всё в порядке, — ответил Квинт Ларций, хотя весь вид его говорил об обратном. Дакий осторожно коснулся натянутой шеи господина, проводя пальцами по седой щетине, и коротким движением срезал последние волоски. Когда же влажное полотенце легло на лицо патриция, тот издал едва заметный вздох облегчения — его инстинкты, отточенные за годы сражений, буквально кричали, пока ему приходилось сидеть вот так, с запрокинутым горлом, в то время как острый кусок стали раз за разом скользил по его беззащитной плоти, и бритва, как сама Морта , могла одним нажатием решить судьбу достопочтенного патриция — всё зависело от того, не задрожат ли у раба пальцы. Вернув самообладание, Квинт Ларций тяжело поднялся с кресла и расправил плечи. В комнату робко заглянул раб-привратник, но, увидев хозяина в полном облачении, смелее прошёл внутрь. — Я хотел доложить… — начал он. — Люди уже у ворот. Ждут, когда ты примешь их. — Сегодня много? — спросил Квинт отрывисто — за годы службы он почти разучился говорить иначе. — Как обычно, господин. Заняты все скамьи. Квинт Ларций тяжело вздохнул и бросил взгляд на длинную тогу в руках предусмотрительного Дакия. — Ну, так открывай ворота, — взмахом руки Квинт отпустил привратника и подозвал раба. Дакий несколько раз обернул тогу вокруг всё ещё крепкого торса своего господина, закрепил в районе ключицы и, наконец, вложил свободный край в его согнутую руку. Квинт Ларций сжал в кулаке ткань и обречённо вздохнул — в таком облачении можно было разве что позировать для скульпторов и художников или лежать на смертном одре. Оставив покои, он пересёк атриум и уже на пути в таблиний услышал скрип открываемой двери, звук шагов и многочисленные голоса. Люди вошли толпой и послушно рассредоточились вдоль расписанных фресками стен — теперь им придётся ждать своей очереди. Квинт предпочёл не оборачиваться — как и всегда, верный Дакий был его глазами. Зорким взглядом окинув толпу, раб тут же оценил присутствующих и прошёл вслед за хозяином в его кабинет. — Большинство обычных граждан, они вам знакомы, — тихо доложил Дакий. — Несколько ваших отпущенников, вероятно, по вопросу отработки оставшегося долга, пара поэтов и беднота в надежде на милость. Но четверо из патрициата, скорее всего, хотят обсудить дела, а кучка поставщиков — взять новые заказы и получить плату за старые. — Сначала патрициев, потом торговцев, а дальше решай сам, — равнодушно перечислил Квинт Ларций, и Дакий бесшумно покинул кабинет хозяина, чтобы вызвать первых просителей. Глядя ему вслед, Квинт вздохнул, в очередной раз поправил складки тоги и с усилием выпрямился. Теперь доминус был готов принимать посетителей. Его день начался… Собственно, день ничем не примечательный: разговоры о политике, рядовые дела... рутина — подписать документы, произвести выплаты, дать рекомендации, помочь в трудоустройстве. Ничего особенного. Никаких невыполнимых задач, неравных боёв, смертельных ловушек и «возможно, сегодня мы все умрём». Скука. Однако, тоже смертная. Патриции, ростовщики, купцы, философы… Когда остались одни бедняки, Квинт Ларций не выдержал и, опираясь на подставку для ног, покинул свой «пыточный трон», как он про себя называл это кресло. — Дай каждому по паре монет, а тем, что с семьями, пусть выставят с кухни корзины с едой, — бросил он Дакию, и тот, согласно кивнув, снова растворился в коридоре, ведущем в атриум. Неужели долгожданная свобода? Квинт небрежно сгрёб в кипу бумаги, и, даже не просмотрев, бросил в один из ящиков стола. Щёлкнул замок, старый патриций убрал ключ и широким шагом покинул свой кабинет. Пересекая атриум, он видел оставшихся в нём бедняков — они низко кланялись ему вслед, и благословляющий шепот сопровождал каждый его шаг. Но восторга и упоения от чужого восхищения Квинт не испытывал, ему это было не нужно. Милостыню он давал не для того, чтобы приобрести доброе имя — оно и так у него было — а лишь потому, что считал это правильным. Давно почивший отец каким-то образом всё же смог вбить в его упрямую голову уважение к традициям патроната. Ну и, собственно, негоже вчерашней еде пропадать. О политике и приобретении таким образом голосов свободных граждан Квинт Ларций не задумывался — это был, скорее, удел Флавия. Вспомнив о сыне, Квинт улыбнулся. Его дитя, его единственная семья на долгие годы. Пока не появилась Тесия… Квинт Ларций вошёл во внутренний сад, где для трапезы хозяина уже было всё приготовлено. Он с удовольствием уселся на широкой скамье, вытянул ноги и со слышимым только ему хрустом выгнул спину. Голод уже начал терзать его нутро, но для пожилого ветерана более сильной становилась другая боль — в его костях. Он чувствовал её ещё с утра, тянущую и с каждым часом всё более вгрызающуюся в конечности, что означало только одно — жаре в Риме скоро придёт конец. Грядёт гроза. Убедившись, что слуг поблизости нет и он остался в саду один, Квинт Ларций с кряхтеньем склонился к ноющим коленям, чтобы круговыми движениями потереть суставы и повреждённое когда-то бедро. Он по-прежнему не любил показывать перед другими свою слабость. Хотя, скорее всего, возраст и немощь вскоре доконают его, и там уже будет не до гордости. Впрочем, Квинт никогда и не думал, что доживёт до подобного. Он всегда был уверен, что погибнет в бою, с мечом в руках и ощущением чужой тёплой крови на собственной плоти. А теперь посмотрите на него — больной старик с кучей шрамов и сожалений. Жалкое зрелище. И всё же, удивляясь сам себе, Квинт по-прежнему любил войну, хоть она и отняла у него годы жизни, искалечила и подорвала когда-то несокрушимое тело. А ещё забрала Ливию — его прекрасную, верную Ливию — и вместе с ней, как он думал, Тесию. Однако его дочь война не тронула, хотя было безумием предположить, что младенец способен выжить в той бойне: к тому времени, как Квинт Ларций добрался до Нортиона, город был стёрт с лица земли. На месте своего дома он нашёл лишь пепелище — искорёженный огнём остов посреди тлеющих головешек, откуда солдаты извлекали обугленные, разваливающиеся в руках тела. Прах было невозможно опознать, и Квинт только беспомощно смотрел на пожарище, ставшее могилой его жене и дочери. Многие годы он жил с этим, отгонял душными ночами въедливую тоску, пока однажды Юний Сабин, один из его старых сослуживцев, вхожий в семью Ларциев, не появился в его доме с волнующей и поразительной новостью. Многолетняя война с германцами к тому времени закончилась, наступило перемирие, и римляне могли пусть с опаской, но пересекать чужие границы. Путешествуя далеко на север, Сабин проник глубоко в варварские земли, к самому побережью Океана Германика, и там, у Северного моря (как сами варвары его называли), ему пришлось вести переговоры с одним из германских племён, вождем которого был Драго — один из самых хитрых и безжалостных воинов. Среди местных жителей Сабин заметил девочку, которая отличалась от соплеменников, как белая ворона. Темноволосая, с золотисто-карими глазами, смуглой кожей и словно очерченными углём бровями, она казалась здесь чужой. Рассмотрев ее внимательней, Сабин заметил и другое — на её шее на шнурке висело кольцо, символику которого римлянин хорошо знал. Оправдывая свои подозрения, старый друг Квинта осторожно расспросил жителей и узнал всё, что ему было нужно. Действительно, девочку и её мать в своё время забрали в плен с территории римлян. Правда, мать уже умерла, но вот ребёнок выжил. А кольцо осталось, как единственное напоминание о ней. Узнав об этом, Квинт потерял дар речи. Его дочь жива! Провела столько лет в плену, но жива! Потом был год, потраченный на поездки, споры и торговлю с непримиримыми германцами. Они не собирались отдавать Тесию, но после переговоров, предъявления прав на собственное дитя и, наконец, угроз Квинт познал радость обретения дочери. Но, как оказалось, самое сложное было впереди. За годы плена Тесия стала дикаркой. Родной отец был для неё чужеземцем, который хотел забрать её оттуда, где она выросла, и поначалу она этому сопротивлялась. Увести ее силой Квинт не мог, оставалось лишь просить и уговаривать дочь уехать с ним. Казалось, всё было бесполезно, и он почти потерял надежду, когда спасение пришло оттуда, откуда он ожидать не мог. В один день в лагере Квинта появился незнакомец — какой-то пожилой германец. Он поманил девочку к себе и о чём-то долго разговаривал с ней. И, о чудо — она согласилась! Перестала упрямиться. Правда, с одним условием — этот человек поедет с ней. Так вместе с Тесией в его доме появился молчаливый, рассудительный и спокойный Гарор… Прерывая поток непрошеных воспоминаний, позади раздалось лёгкое покашливание. Как всегда, Дакий был сама предупредительность. — Господин, Марий Публий ожидает тебя. — Так чего ты ждёшь, зови его скорее! — встрепенулся Квинт и нетерпеливо махнул рукой. — Нельзя заставлять ждать моего зятя. Еда чуть остыла, но была по-прежнему аппетитной, особенно для уже порядком проголодавшегося Квинта, так что он с удовольствием погрузил зубы в сочное мясо, второй рукой схватив хрустящий хлеб и придвинул ближе фрукты. Продолжая наслаждаться обедом, Квинт издалека заметил крепкую фигуру и уверенную походку Мария и, как только тот подошёл ближе, буквально расцвёл в улыбке: — Мальчик мой, я так рад тебе! — Ты же знаешь, это всегда взаимно, — почтительно склонился перед ним Марий. — Присоединишься? — Квинт указал на стол приглашающим жестом. — Благодарю, но откажусь. Марий с удобством устроился на соседнем кресле и всё же потянулся к столу — чтобы налить в два кубка охлаждённого вина. — Я слышал, у вас с Тесией вчера был праздник, — сказал Квинт, забирая один. — Надеюсь, всё прошло удачно. Сожалею, что здоровье не позволило мне присутствовать. — Сожалеешь? — приподнял бровь легат. — Марий, сын мой. Я мог быть разочарован тем, что перед тобой я как открытая книга, если бы не был так доволен тем фактом, что мы настолько похожи, — рассмеялся Квинт. — Приму это как величайший комплимент, — прижимая руку к сердцу, склонился Марий. — Однако, что касается праздника, всё прошло лучше некуда. В основном благодаря заботам Тесии. — Нисколько не сомневаюсь, — величаво поднял голову Квинт. — Прекрасная девочка. Горжусь ею. — И я каждый день благословляю богов за этот бесценный дар, — опустив глаза, произнёс Марий. Он тут же замолчал, взял в руки кубок и отхлебнул вина. Тем временем Квинт Ларций продолжал свой запоздалый обед и как будто увлечённо доедал мясо, при этом украдкой наблюдая за зятем. Он знал — легат сейчас нервничал. — Но, полагаю, ты пришёл сюда не справляться о моём здоровье? — отбросив обглоданную кость, нарушил он неловкое молчание первым. — Вот и минусы подобия наших характеров: я тоже не могу ничего от тебя скрыть, — усмехнулся Марий. Он допил кубок до дна, немного повертел в руках и поставил обратно на стол. Было видно, что он хочет что-то сказать, но не решается или не знает как. — Мы, конечно, можем для начала поговорить о погоде или обсудить ещё какую-нибудь ерунду, как любят делать в приличном обществе, — вот только мы с тобой вряд ли к такому привычны, — будничным тоном произнёс Квинт, вытирая покрытые жиром и мясным соком руки. — Так что давай перейдём прямо к делу. Марий Публий поднял взгляд на тестя. И хоть пальцы легата нервно барабанили по деревянному подлокотнику кресла, голос его, когда он заговорил, был твёрд и решителен. — Ты знаешь, что вскоре я отправлюсь в Аквитанию, и для меня эта поездка — нечто новое. Обычно, уезжая в провинцию или на периферию, я всегда брал с собой меч и был уверен, что он мне пригодится… но не сейчас. В этот раз никаких военных действий, скорее, вопрос политики. Хотя политика это именно то, чего я всегда опасался больше, чем самых заклятых врагов, и чего всеми силами старался избегать, — Марий произнёс это так, будто говорил о чём-то неприличном. — Мы с тобой хорошо понимаем, что такое военная служба, ибо провели в сражениях всю жизнь, но в то же время осознаём, какова сейчас ситуация на границах и в самой империи. Воцарились спокойствие и стабильность, и Рим больше не требует крови своих врагов. Марий прервал свои пространные суждения, собираясь с мыслями, а Квинт Ларций только наблюдал и молчал. — И хоть мне трудно это признавать, но… похоже, время, когда страна отчаянно нуждалась в таких, как мы, и в наших умениях, прошло. — К чему ты ведёшь? — с лёгким прищуром спросил Квинт, покачивая в пальцах ножку кубка. — Я могу отрицать, но правда от этого не станет менее неприятной, — устало произнёс Марий. — Мир изменился. Рим изменился. Так что пора принять этот факт и постараться жить дальше в соответствии с новыми реалиями. Квинт Ларций ничего не ответил, только расслабленно отпил из кубка. — Так что… я много думал. О том, о чём ты говорил с моим отцом. О его предложении, — легат выжидающе посмотрел на своего тестя. Квинт уже знал, о чём Марий ведёт речь, но облегчать ему задачу не собирался. — Я понимаю, что мне придётся нелегко. Не мне тебе говорить, уж ты это прекрасно знаешь: другая, мирная жизнь, непривычная и чужая… придётся ломать свои устои. Но если и делать это, то сейчас, — решительно произнёс Марий. — В общем… я думаю, что настало время оставить военную службу и найти себе место в Риме. Квинт подался назад, окидывая зятя оценивающим взглядом, и медленно расплылся в ухмылке. — Цербер пожри мою давно отбитую селезёнку, никогда не думал, что ты решишься! — вдруг рявкнул он и стукнул ладонью по столу. Одним залпом допив оставшееся вино, он, словно не веря в происходящее, снова уставился на зятя. — Ты меня сегодня просто поразил. — И чем же? — на удивление спокойно спросил Марий. — Тем, что согласился, — хохотнул Квинт. — Я поспорил с твоим отцом на десять тысяч, что ты ни за что не уйдёшь с военной службы. — Мне жаль, что из-за меня ты проиграл пари. — Не могу сказать, что я этим расстроен. Более того, я с радостью отдам деньги, — развёл руками Квинт, продолжая улыбаться. — Когда я думаю о перспективах, эта жалкая сумма кажется ничтожной. — Благодарю, что успокоил меня. Мысль причинить тебе неудобство или стать причиной твоей потери была бы для меня тяжёлой ношей. — Ты слишком высоко ценишь мнение всего лишь бывшего вояки и несносного старика, — скромно заметил Квинт, однако лукавый блеск в его глазах никак не вязался с этими словами. — Я всегда ценю людей по достоинству, — отчеканил Марий. — Похвально, — лениво кивнул Квинт и тут же посерьёзнел, сметая с себя пелену беспечности. — Однако, я надеюсь, ты помнишь, чему я вас, желторотых юнцов, в своё время учил: мнение со стороны, пусть и самое высокое, не должно быть ни для кого конечной целью или наградой. Только сам человек определяет себя и собственную ценность. — Да уж… всего лишь несносный старик, — почтительно проговорил Марий, и на миг на его лице отразилось былое восхищение. В этот момент, когда обыденность мирной жизни слетела с Квинта Ларция, обнажая остов его истинных черт, он как никогда напомнил молодому легату того человека, что дисциплиной, силой характера и собственным примером ковал из сопливых мальчишек безжалостных воинов и бесстрашно вёл их в бой. — Не думай, что я не сознаю принесённую тобой жертву. Я понимаю. И более всех других, — взгляд Квинта был холодным и тяжёлым. — Сначала станет невыносимо и захочется перегрызть удерживающую тебя петлю, но потом ты привыкнешь. Со временем все ко всему привыкают. — Твоё одобрение и радость отца станут для меня достойной наградой и подспорьем в моих начинаниях, — произнёс легат. — Поверь мне, это жалкое утешение перед тем, что тебе предстоит. Придётся основательно постараться и прогнуть себя под новую жизнь, — жёстко и без лишних сантиментов заявил Квинт. Он собирался было сказать что-то ещё, как вдруг нахмурился и, словно что-то вспомнив, обратился к Марию: — В первый раз ты отверг эту идею с таким пылом, что я был уверен: ты никогда не передумаешь. И в последующие разы ты отвечал упорным отказом. Так уважь старика, скажи, что заставило тебя изменить своё мнение? Марий Публий взял паузу, потупил взгляд и ответил: — Я подумал о том, кто мне дорог. Квинт вздохнул, улыбнулся, а потом дружески хлопнул зятя по спине и почти сочувственно потрепал его жёсткую шевелюру. — Моей дочери с тобой очень повезло, мальчик мой, — сказал он и тут же зычно крикнул, призывая невидимого, но вездесущего Дакия. — Это надо отметить! Прислуга уже суетилась вокруг стола, выставляя приборы и новые блюда и разливала по бокалам лучшее вино, а Марий смотрел на всё это рассеянным взглядом, вытирал вдруг резко вспотевшие ладони и сам не верил в то, что только что сделал. ***