Cave canes (Остерегайтесь псов).

*** Несмотря на глубокую ночь, Эсквилинский холм, опутанный линиями улиц и приютивший на своей спине виллы самых именитых и богатых римлян, всё ещё сиял огнями — в это время не только в доме Мария не смыкали глаз, желая отдохнуть от тягот дня и насладиться долгожданной прохладой. Высокая наружная стена наконец-то закончилась большими воротами, обозначая главный вход. Молодой раб торопливо потянулся к одной из створок, схватил железное кольцо и громко постучал, призывая привратника. Почти сразу раздались быстрые шаги, звук открываемого засова и за дверью показался преклонных лет слуга со спутанными жидкими волосами и заспанным лицом. Очевидно, в такое время он давно отдыхал в своей каморке, но годы службы вымуштровали его настолько, что он тотчас же проснулся, отзываясь на стук дверного молотка. Убедившись, что среди пришедших нет чужаков, он шире открыл створку и пропустил людей внутрь. Более того, он почтительно склонился, завидев самого хозяина. Флавий прошёл коридор, атриум с выходом к жилым комнатам и миновал мужскую половину дома. Не глядя, небрежным жестом он отпустил слугу, после чего направился вглубь поместья — сквозь окружённый рядом колонн внутренний сад. Наконец в полном одиночестве он оказался на террасе, с которой открывался прекрасный вид и на Эсквилин, и даже на отделённый глубокой долиной соседний Целий. Правда, сейчас не было заметно всех тех ярких красок, что преобладали в этом царстве роскоши — ни красных черепичных крыш, ни белоснежного мрамора шикарных особняков, ни золотого блеска начищенной бронзы. Только размытые силуэты тесно льнувших друг к другу вилл да мерцающее свечение рассыпанных тут и там огней, постепенно угасавших по мере наступления всё более позднего часа. Потянувшись к лодыжкам, Флавий с удовольствием ослабил ремни сандалий и сбросил их с усталых ног. Дёрнув край пояса, что перехватывал на талии тунику, он развязал его и отбросил к обуви. Флавий мог бы с комфортом устроиться в глубине сада в портике для отдыха, но предпочёл остаться здесь — под открытым небом, на самой высокой точке своего особняка. До широкого, рассчитанного как минимум на троих ложа была всего пара шагов, и упасть на него, бездумно откинуться на его мягкую спинку стало лучшим ощущением этого дня. Флавий вытянулся на подушках. Подняв лицо к иссиня-чёрному своду, он заложил руки за голову и попытался расслабиться, очистить свой разум от тяжёлых мыслей и неприятных событий этого вечера. Теперь Флавия окружали умиротворение ночи и блаженная тишина, которую нарушал лишь баюкающий стрекот сверчков, но успокоить злость и растворить горький осадок испорченного настроения они были не в силах. Молодой патриций всё смотрел на тёмное небо с блестящими осколками звёзд, но не видел ни складывающейся из них фигуры Пса, ни Водяного Змея, знания о которых когда-то накрепко вбил ему в голову первый учитель астрономии. Вместо этого перед глазами всё ещё стояло раздобревшее, со вторым подбородком лицо Плиния в тот момент, когда он произносил свои речи и смеялся над собственными шутками. В сердцах Флавий схватил первую подвернувшуюся подушку и бросил куда-то в темноту, вымещая таким образом своё раздражение. Глупо, совсем по-детски. И, главное, бессмысленно… Эти люди, что ведали лишь покой и уют своих размеренных жизней и рассуждали о войне, ни разу не лицезрев её, разве могли они знать подлинную цену, которую заплатили Ларции в той бойне с кровожадными германцами? Ушлый торговец Плиний, жадный политик Луций Прокул, стареющий аристократ Аргос… все они — лишь кучка пустоголовых чванливых идиотов. И как только праведный Марий мог выносить их общество? Марий… Флавий нахмурил угольно-чёрные брови. Он никогда не понимал привязанности, что отец питал к этому человеку. И уж тем более не одобрял того, что какой-то вояка (пусть и древнего патрицианского рода) был выбран из стольких претендентов и стал мужем его дорогой сестры. Это решение отца казалось Флавию совершенной глупостью. Разве мог этот грубый солдат дать Тесии ту любовь, которую она заслуживала? А сегодня, как он вёл себя сегодня! Сидеть и спокойно слушать, как этот плебей глумится над Тесией… Да после такого тот должен был просить прощения у самой Тесии! Марий поступил малодушно, замяв этот инцидент и не заставив Плиния самолично принести извинения. Если бы только Флавий был хозяином и мужем… Но это были не его владения. И не его жена. Так что единственное, что ему оставалось, это покинуть чужой дом посрамлённым. Именно так он себя чувствовал, когда уходил оттуда в такой спешке, что даже не попрощался с сестрой. Возможно, она будет на него в обиде за такое пренебрежение. Впрочем, на этот счёт Флавий не беспокоился — как только позволят приличия, он придёт к ней, подарит её любимые фиалки и снова вернёт себе её расположение. Тем более, она никогда не могла на него долго злиться. А уж когда Марий отправится в свой очередной поход, или Аквитанию, или куда там ещё он собирается, у Флавия будет сколько угодно возможностей видеться с дорогой его сердцу сестрой. Что ни говори, а один плюс у Мария всё же был — он часто не бывал дома. Все эти его военные кампании, дела империи… он так ревностно выполнял свой долг, что большую часть года проводил на её границах, а на семью у него не оставалось времени. Лишь недолгие дни он жил в Риме, прежде чем снова покинуть город и уехать в очередную завоёванную провинцию. Иногда Флавий ловил себя на мысли, что такой расклад устраивал обоих супругов — уж для него самого он точно был удобен — но вот отец придерживался на этот счёт другого мнения. Он был уже слишком стар и давно желал услышать топот детских ног по белому травертину своего загородного дома, но ему следовало признать — при подобном положении дел внуков он вряд ли дождётся, и уж точно не от этого союза. Зато какой, право, наш легат герой! Защитник слабых и обездоленных, пребывающий в неустанных трудах на благо государства. Такой честный, преданный, благородный, правильный Марий… Настолько правильный, что вызывал оскомину на зубах. Флавий освободил из-под головы руку и в задумчивости провёл пятернёй по непослушным кудрям, пропуская их сквозь пальцы. Нет, тут что-то не так. Прежде чем Квинт Ларций ушёл на покой с военной службы, Марий служил под его началом, проявив себя при этом толковым и искусным военачальником, и Флавий безусловно признавал его заслуги в данной области, тем более что сам таковыми не обладал. Как и отец, Марий провёл на войне большую часть жизни, и это, конечно же, отразилось на его характере, причём (как ни прискорбно это было Флавию осознавать) в лучшую сторону. С Тесией он отлично ладил, и в определённых моментах они хорошо подходили друг другу. Их объединяли склонность к простым вещам и отсутствие тяги к наслаждениям и излишествам, которым были так подвержены большинство жителей Рима. Их семейные будни были скромны и, можно сказать, даже скучны, а сегодняшний праздник был скорее исключением, чем правилом для того образа жизни, который они вели. Будучи истинным солдатом — выносливым и непритязательным, легко выдерживающим холод, голод, жажду и прочие тяготы походов — Марий и на личные отношения перенёс склонность к минимализму. В своей гражданской жизни он совершенно не терпел праздности, был трудолюбив, терпелив и даже мягок, хотя на решения свои не позволял влиять ни жене, ни кому-либо другому. Марий всегда был внешне сдержан, возможно, даже слишком, и иногда казалось, что вывести его из себя не может ничто. Конечно же, Флавий неусыпно следил за тем, в чьи руки попала его младшая сестра, но за всё время супружеских отношений он ни разу не слышал о ссорах в доме Публиев ни от самой сестры, ни даже от вездесущей пронырливой прислуги. Тесия никогда не жаловалась на мужа, всегда терпеливо ждала его, и со стороны казалось, что этот союз и эти отношения были идеальными. Вот только… Нет, может, большинство на это и купилось, но только не Флавий. Он был слишком умён, чтобы обманываться внешней картиной, которую услужливо демонстрировало семейство Публиев. Было во всём этом что-то неправильное, какой-то подвох, который Флавий чувствовал, но никак не мог ухватить. Он и сам понимал, что выглядел не лучшим образом, когда столь бурно отреагировал на учтивое поведение Мария — но именно эта ледяная непрошибаемость легата бесила больше всего. Словно он не был из плоти и крови, словно был неуязвим и не имел ни одной слабости. Совершенный в своей безупречности. Чушь!.. Прядь угольно-чёрных волос упала на лоб Флавия, щекоча кожу, но он как будто и не заметил этого. Устремив невидящий взор в пространство перед собой, он поднёс руку к подбородку, прижал её тыльной стороной к губам и в каком-то нервном порыве закусил кожу на костяшках пальцев. Глупо и наивно верить в чужую безупречность. Пусть обыватели и простаки вроде Плиния полагаются на людскую молву, вот только Флавий на эту дешёвую обманку не поведётся. Уж ему, как никому другому, было известно, что незапятнанная репутация — это не совокупность образцовых манер и поступков. Нет. В первую очередь это проявление ума, который не только знает, как нужно действовать, но и умеет эти знания применять. Это мудрость, осторожность, хитрость и расчёт. И чем успешней обман, тем крепче уверенность в том, что тебя не поймают, и… как следствие, потеря страха быть пойманным. Вот тут-то и заключается самая главная ошибка — в отсутствии страха. В этот момент и нужно забрасывать сеть. Флавий улыбнулся уголком губ и прикрыл глаза в довольном прищуре. С хрустом потянулся и размял затёкшие от долгого лежания конечности, при этом небрежно закинув ногу на ногу. Любимец отца, верный муж, лучший воин… даже если это и правда, вот только с одним нюансом — Марий не идеален. А всё потому, что идеальным не может быть никто. Пусть он и образец безупречности, но при этом всего лишь человек, а уж в чём Флавий и был уверен, так это в том, что у каждого человека на земле есть слабость — свой секрет, своя постыдная тайна. А если задаться целью, то при должном упорстве её можно разузнать. Нужно только приложить усилия и правильно разыграть партию. И когда-нибудь, быть может, совсем скоро он узнает слабое место Мария Публия Аттиана. С этой умиротворяющей мыслью Флавий смежил веки. Какое-то время он ещё бодрствовал, но в момент, когда порозовевшее на востоке небо предрекло неизбежный рассвет, он уже провалился в крепкий сон. ***