Cave canes (Остерегайтесь псов).

20 лет спустя.

*** Приближалась полночь, и для изнурённого, пропитанного зноем летних дней Рима это было лучшее время — духота почти спала, уступая место вечерней свежести, а затем и лёгкой прохладе. Воздух внутреннего сада поместья Мария Публия был наполнен благоуханием лилий и олеандров, и ночные бабочки, привлечённые этим ароматом и янтарным теплом светильников, подвешенных вдоль мраморной колоннады, суетливо порхали среди них. Под дуновением сонного ветра огонь дрожал, а его мерцание отражалось в водах просторного бассейна, на поверхности которого по случаю праздника мерно колыхались цветы. Спрятавшись в листве, громко стрекотали цикады, но их голоса терялись в звуках кифары, струны которой перебирали пальцы умелого музыканта, и вторившей ей свирели, что проказливо сопровождала их. На самом краю бассейна сидело несколько гостей сегодняшнего праздника (в основном юные девушки), которые пришли сюда, чтобы охладиться. То и дело они опускали в воду ладони или ступни и поглядывали в глубину сада, где собралась большая часть приглашённых — как уважаемые матроны, несмотря на жару набросившие на плечи и голову длинную шаль-паллу, так и молодые, не скрывающие своих прелестей жёны присутствующих здесь почтенных граждан Рима. Громко переговариваясь, гостьи неспешно бродили по лабиринту дорожек, и их светлые руки мелькали в череде жарких жестов. Оставив своих спутников, женщины восхищались ухоженными клумбами и искусной красотой фонтанных статуй, предоставив мужьям, несомненно, более серьёзные вещи — разговоры о делах. Почти все присутствующие на вилле мужчины собрались в триклинии . Продолжая вечернюю трапезу, они возлегали на огромных ложах и смаковали вино. Атмосфера ленивого удовольствия царила за уставленными множеством блюд столами, и яркие фрески на стенах терялись среди этой праздности. — … да эти носилки были сами по себе ещё тем нелепым сооружением! — продолжал рассказывать свою историю массивный, добродушного вида римлянин, похлопывая себя по заметному брюшку. — Совершенно огромным, его несли четыре раба. Но самое забавное — с каким невероятно помпезным видом Фигул восседал в них и что-то читал. Вернее, пытался делать вид, ибо читать в городской тряске решительно невозможно. — Я считаю, уважаемый Плиний, носилки только для самых немощных, либо изнеженных и тщеславных. Тех, кто желает возвыситься над другими, вульгарно продемонстрировав своё богатство, — презрительно заметил сын одного из сенаторов и пригубил из своего бокала. — Не могу не согласиться, молодой человек, — ответил Плиний, взмахнув ножкой запечённого фазана. — Но сколько себя помню, а живу я уже давненько, Фигул всегда преследовал иную цель — больше другого ему хотелось иметь репутацию личности образованной и утончённой. Зачем ему это — не знаю. Но когда в театре Помпея я в очередной раз вижу, как он клюёт носом на трагедиях Эсхила или драмах Сенеки, меня только смех берёт. Мужчины дружно расхохотались, однако Плиний привлёк их внимание, снова взмахнув рукой: — Друзья, поверьте мне, тут нечему радоваться. Знали бы вы, как больно наступает мне на ногу моя супруга, пока я стараюсь не смеяться в голос, глядя на умирающего от скуки Фигула, а на сцене в это время мучается Прометей. И потом дома я выслушиваю кучу жалоб на моё поведение. Столько лет прошло после свадьбы, а она всё ещё пытается сделать из меня приличного человека. Снова раздался взрыв хохота. Усиленный и отражённый эхом стен, он донёсся до самой глубины сада, где в этот момент вели беседу женщины. Одна из них, маленькая и тонкая, с благородным орлиным профилем и светло-серыми глазами, бросила беглый взгляд в сторону триклиния — это и была Марсия, жена неуёмного весельчака Плиния. Сам Плиний был родом из плебса. Его отец смог высоко подняться по лестнице богатства, однако политического влияния в обществе и места среди знати при этом не приобрёл, а так как человеком он был весьма предприимчивым, то эту проблему он решил, договорившись с обедневшим, но весьма родовитым представителем патрициата — отцом Марсии — о браке их детей. С тех пор богатство Плиния неуклонно увеличивалось, чему весьма способствовало участие в делах мужа практичной и рассудительной Марсии, а их чета заняла своё законное место среди элиты города. Эти двое имели разное происхождение и воспитание, между их образом жизни не было ничего общего, но, как ни странно, их союз считался одним из самых прочных в Риме. Все знали, что Плиний уважал Марсию, всегда прислушивался к её мнению, часто баловал дорогими подарками и никому не позволял хулить её имя, что в то же время совершенно не мешало ему изображать себя как жертву уз Гименея и иногда подтрунивать над собственной женой. Впрочем, только в её отсутствие. — Ты слишком привередничаешь, достопочтенный Плиний, — выкрикнул, перекрывая громкий смех, его сосед. — Благонравная Марсия всего лишь учит тебя манерам, моя же последняя жена хоть и красива, как сама Венера, но, клянусь своими залысинами, задалась целью разорить меня и обобрать до нитки! Эти «слёзы нимф», как она любит называть самый дорогой в империи жемчуг, скоро станут моими слезами. — Жемчуг ты хотя бы сможешь потом продать, дорогой Аргос, а вот что делать со всем тряпьём, коим наполнены мои сундуки? — вклинился в разговор римлянин преклонного возраста. — Лично мне достаточно одной тоги, чтобы присутствовать в Сенате, но нет, проклятая мода свела с ума и жену, и дочерей. Конца и края нет новым туникам, платьям, лентам — и всё это, прошу заметить, исключительно из тончайшего шёлка. Я прожил целую жизнь, но до сих пор не могу понять, на кой женщинам сдалось такое количество нарядов. Присутствующие одобрительно загоготали. Обильные возлияния разогрели их кровь, а также сделали жадными до веселья и удовольствий, а что может быть более приятным, чем обсуждение недостатков собственных жён? Во все времена считалось, что сплетни это удел исключительно женщин — вот только секрет в том, что мужчины подвержены данному пороку ничуть не меньше. — Человек не без слабости, а женщина не без изъяна. Но если уж мы всерьёз начали вести счёт, — громким голосом снова привлёк к себе внимание Плиний, — то в выигрыше в том споре, что мы затеяли, непременно окажется наш виновник торжества. Не так ли, доблестный Марий? Хозяин сегодняшнего праздника, мужчина крепкого сложения и достаточно молодой, лет тридцати, в этот момент о чём-то живо переговаривался со своим соседом, но на вопрос Плиния всё же откликнулся. — Помилуй, приписывать мне победу в делах, связанных с женщинами… в этом на свой счёт я никогда не обманывался. Уж в чём я и могу быть силён, так это в военном деле, — скромно ответил он. — Ну полноте прибедняться, друг мой! — всплеснул рукой Плиний. — Между весьма успешными, замечу, походами ты успел жениться на прелестной Тесии, о кротком нраве которой знает каждый. Конечно, мы осведомлены о трагедии почтенного Квинта Ларция и соболезнуем ему, но… даю руку на отсечение — большинство присутствующих с охотой согласились бы, чтобы их жён украли ненадолго варвары, лишь бы добиться от них той же простоты и скромности, коими обладает твоя прекрасная супруга. Все снова рассмеялись, оценивая шутку Плиния, пока сквозь шум не раздался звук лопнувшего стекла. Общее веселье мгновенно стихло, и всё внимание обратилось на одного из гостей — разбитые остатки его бокала валялись теперь на полу, окрашивая рисунок мозаики бордовыми разводами растёкшегося вина. Тёмные глаза из-под растрёпанных чёрных кудрей смотрели зло и холодно, а пальцы всё ещё сжимали хрупкий обод стекла. Плавные линии чувственных губ изогнулись в гримасе, и по всему было видно, что их обладатель еле сдерживается, чтобы не выплеснуть сейчас свой гнев. Флавий Ларций Веспиллон был взбешён. Марий настороженно посмотрел в сторону Плиния, потом на своего шурина, и в успокаивающем жесте поднял руки, призывая к миру и спокойствию. — Флавий, дорогой брат! Не стоит так серьёзно относиться к остротам Плиния. Уверен, у него не было намерения оскорбить мою супругу и твою драгоценную сестру. Это была всего лишь шутка. Теперь, когда столько лет Тесия благополучно живёт в родном доме, я полагаю, мы можем позволить себе легче относиться к тому ужасному происшествию в её жизни, как позволяем себе с долей юмора говорить о вещах пусть и неприятных, но давно минувших. Флавий не произнёс ни слова, и возникшая тишина показалась давящей. — Дорогой Флавий, у меня и в мыслях не было обидеть твою прелестную сестру! — спохватился Плиний. — Такое невинное создание, да кто бы на подобное осмелился? Если я невольно задел тебя, то прошу меня извинить. Я, как и многие обиженные тиранией собственных жён несчастные, всего лишь завидую счастливой доле нашего героя Мария. Флавий всё ещё напряжённо смотрел на добродушного толстяка, но чувства свои обуздать сумел. Коротко кивнув, как бы принимая извинения, он произнёс: — Не думаю, что кто-либо из присутствующих знает истинное значение этого, как Марий изволил назвать, происшествия, но опустим это. Не стоит портить праздник спорами. Одна из рабынь уже суетилась у ног Флавия, собирая осколки и вытирая пролитое вино, и через секунду от них не осталось и следа, как будто ничего не было. — Так поднимем же ещё раз наши кубки! — наигранно весело произнёс Плиний, наполняя свою чашу. — За виновника торжества, за отважного легата Мария Публия Аттиана, что столь доблестно проявил себя в боях за нашу империю и снова отправляется защищать её границы! Триклиний наполнил одобрительный гул голосов и звон кубков. Равновесие было быстро восстановлено, и вскоре беззаботное веселье снова царило среди гостей виллы Мария, однако от её хозяина не ускользнул тот факт, что Флавий только пригубил свой бокал ради приличия, и как только внимание от него было отвлечено, тут же поднялся со своего места, желая незаметно покинуть залу. — Флавий! — зычно окликнул его Марий в коридоре, ведущем в атриум . — Уже уходишь? Флавий замедлил шаг, вполоборота повернувшись к Марию своим точёным профилем. — Считаешь, не стоит остаться? — Ты всё ещё злишься на Плиния? — удивился Марий. — Из-за такой глупости… — Это вовсе не глупость! — отчеканил Флавий, резко поворачиваясь и сокращая расстояние между ними. — Тесия провела у варваров долгие четырнадцать лет, прежде чем отец вернул её. Четырнадцать лет в преисподней кажутся тебе шуткой? Марий выдержал тяжёлый взгляд Флавия и не стал ничего отвечать. За годы, проведённые в военных походах, он научился различать момент, когда следует отступить или, как в данном случае, промолчать. — Отец решил, что ты станешь твёрдой опорой и настоящим защитником для Тесии, — тихо проговорил Флавий в лицо Мария, а потом медленно склонился к его уху и, почти задевая коротко стриженные пряди губами, еле слышно добавил, — а вот я всё думаю — не ошибся ли он? Только мгновение Флавий позволил себе оставаться в подобной близости от Мария, прежде чем резко отстраниться и пойти прочь. — Передай Тесии мои наилучшие пожелания! — бросил он напоследок, удаляясь столь стремительно, что полы его тоги разлетались. За ним молчаливо последовал его слуга, и Флавий Ларций вышел за большие ворота, покинув виллу. Всё это время Марий не двигался с места и наблюдал за ним. Рассеянным жестом он вскинул руку и провёл широкой ладонью по виску, приглаживая растрёпанные волосы и словно стирая едкий отпечаток последних слов Флавия, а потом развернулся и направился вглубь дома, чтобы присоединиться к своим гостям. Там по-прежнему царила атмосфера праздника и всеобщего веселья, и ни поздний час, ни неприятная сцена не смогли испортить настрой гостей. Вернувшись на своё место и удобно устроившись на просторном ложе, Марий рассеянно потянулся к своему кубку и отпил из него. — Что-то не так? — тут же услышал он за спиной насмешливый голос. Марий резко повернул голову и, увидев того, кто заговорил с ним, вежливо улыбнулся. — Адриан, ты застал меня врасплох. Впрочем, со времён нашей учёбы ты единственный, кому это удавалось. Адриан Либерий, тряхнув кудрявой головой, без зазрения совести плюхнулся рядом и, поправив белоснежную тунику, так выгодно подчёркивающую его синие глаза, откинулся на мягкую спинку. В отличие от высокого и крепкого сложением Мария, закалённого постоянными физическими упражнениями, он был более строен и гибок, однако при этом вряд ли можно было заподозрить его в изнеженности: рука, сжимающая чашу, была крепкой, а тонкая ткань натянулась на широких плечах. — Ну конечно, бесстрашный и непримиримый солдат, гроза всех врагов Рима, — с нотой издёвки проговорил Адриан, явно подражая кому-то. — Я всё ещё помню, как нахваливал тебя Квинт Ларций. Ты всегда ходил у него в любимчиках. Подозреваю, уже тогда он присмотрел тебя в зятья. — Зависть — постыдное чувство, ты не находишь? — Да пусть бы мне предложили все сокровища империи — если с ними в придачу идёт Флавий, то защитите меня боги, — скривился Адриан. — Хотя само по себе родство с благородным Квинтом является честью. — Не мне тебе говорить, каков Квинт Ларций — ты тоже служил под его началом. — Это было так давно, что я мог и позабыть. — Всего-то за два года, что ты провёл в Риме? Короткая же у тебя память, — хмыкнул Марий. — Моя память занята намного более важными вещами. Моей службой, например, — задумчиво протянул Адриан. — Нашёл чем кичиться. Постыдился бы — променять военную карьеру на кулуары казначейства и подсчёт монет. — На твоём месте я бы не стал столь опрометчиво отзываться о предмете моей деятельности, — ответил Адриан, лениво отпивая из своей чаши. — Монеты правят миром. — А на твоём я бы осторожней выражался в присутствии тех, кто лучше тебя владеет мечом, — хищно ухмыльнулся легат. — Миром правит война. Адриан сделал вид, что всего лишь допивает вино, слегка прищурив при этом глаза и не отпуская Мария цепким взглядом, и явно готовил подходящий по остроте и колкости ответ, однако перепалка старых сослуживцев была внезапно прервана вмешательством со стороны. — Господа, господа! — неожиданно и громко вклинился в разговор пожилой сенатор Луций Прокул. — Хватит нам на сегодня противостояний. Лучше расскажи нам, Марий, как долго ты будешь отсутствовать и хоть намекни, не следует ли нам готовиться снова потрясти казну на военные нужды и открыть ворота храма Януса Квирина ? — Если речь о том, что такой хрупкий и редкий для Рима мир, благодаря которому эти ворота сейчас закрыты, может быть нарушен, то эти предположения ошибочны, — уверенно заявил Марий. — Воинственная Кантабрия давно завоёвана, а только кантабры и ожесточённые астуры непримиримы настолько, что сражаются отчаянно и до последнего бойца. Но сейчас там, как и на всех границах, затишье, так что направлен я совсем в другую провинцию. Меня ждут на побережье Аквитании, но эта поездка скорее формальность. Обычная проверка и визит к пропретору, не более того. — Не более? Ты уверен? — всполошился до этого уже начавший клевать носом лысеющий патриций. — Уважаемый Аргос, ты так говоришь, как будто разочарован, — заметил Марий. — Мы просто хотели убедиться, — развёл руками сенатор, поддерживая Аргоса. — Для империи столь не характерно пребывать в спокойствии и никого не завоёвывать, что подобное состояние кажется совершенно неестественным. — Но, представьте себе, так и есть. Скорее всего, мне даже не придётся ни разу обнажить свой меч. — Какое разочарование для тебя, — тут же вскользь заметил Адриан. — Не боишься потерять боевую хватку? Ничто так не подрывает дух солдата, как спокойная жизнь. — При всём уважении к тебе, дорогой Марий, не могу не согласиться с Адрианом Либерием, — прокряхтел пожилой сенатор, потянувшись за запечённой улиткой на большом серебряном блюде. — Войны — это благополучие Рима. Это наш хлеб. Утратив их, не размягчимся ли мы настолько, чтобы дать слабину? Марий на мгновение задумался, а затем спокойно сказал: — Я отвечу чужими словами. «Тот, кто желает мира, пусть готовится к войне. Тот, кто хочет победить, пусть усердно обучает солдат. Тот, кто стремится к благополучному исходу битвы, пусть не сражается наудачу, а использует стратегию. Никто не смеет мешать или препятствовать воину, который понимает, что будет побеждать, если будет сражаться». Луций Прокул увлечённо поглощал своё угощение, но то, что солдат до мозга костей, всю свою жизнь проводящий в походах и под открытым небом, имел столь глубокие познания об исторических трудах, заставило его в некотором удивлении оторваться от трапезы. — Наша империя досталась нам не по прихоти фортуны и не как подарок, а в качестве награды за доблесть, — гордо и с достоинством продолжил легат. — И если вы думаете, что в мирное время солдаты останутся праздными, а их подготовка и обучение остановятся хоть на мгновение, вы глубоко ошибаетесь. Наши воины участвуют в манёврах, проводят учения и упражняются с оружием каждый день, и делают они это так, как будто действительно участвуют в войне. Мы закаляем и тело, и дух железной дисциплиной так, чтобы быть не просто лучшей в мире армией, а единым и совершенным в своей мощи организмом. Война — это ваш хлеб, уважаемые друзья. А для нас война — сама жизнь. Мужчины одобрительно зашумели, захлопав в ладоши в знак уважения, а пожилой сенатор даже приложил руку к груди и склонил голову, демонстрируя своё одобрение подобным речам, и только Адриан Либерий продолжал лениво пить из своего кубка, глядя на происходящее взглядом, значение которого было трудно определить. До конца праздника он больше так ни с кем и не заговорил. ***