Ничего никогда не терпи

Вещей у Серёжи немного – две сумки. Он запихивает их под кровать, потом садится на неё и оглядывается. 18 квадратных метров, так сказала директриса, но Серёжа здесь видит 15 от силы. Запечатанный шкаф, стол из тёмного дерева. И всё. Одна дверь уходит в санузел (конечно же совместный), другая на кухню. Кухня крохотная настолько, что стола там нет, зато есть широкий подоконник и гарнитура из советского союза. Если сравнивать комнату, которую Серёжа делил с еще тремя, и эту квартирку, то последняя выигрывает. Наверное. Серёжа не знает. Ближе к вечеру он выбирается в магазин, плутает по красивым вечерним улочкам минут 20, находит круглосуточный продуктовый, где все втридорога, но выбора у него особо нет. И это не про магазины. Очередь на удивление большая, он стоит за полной женщиной и перед мужиком, который явно перебрал с алкоголем. Когда очередь доходит до женщины, она начинает ругаться, что на ценнике цена была меньше. Она кричит и кричит, кассир равнодушно разводит руками и повторяет ей одно и тоже в четвёртый раз. Женщина думает, что кассир тупой. Серёжа думает, что тупые вообще все. Дома Серёжа варит макароны по инструкции, но те все равно слипаются в уродливые комки. Он ест их на подоконнике. Через неделю ему в новую школу, Сережа не строит никаких надежд – его статус в обществе тупых уродов никогда не поменяется, но все равно боится. Потому что переходит в школу в конце ноября, потому что в глубине души знает, что новые одноклассники могут быть хуже старых. Фраза «думать об Англии» по смыслу равнозначна фразе «не думать о белых медведях». Когда пытаешься забыть треклятых белых медведей – начинаешь думать об Англии. Дни складываются в странное подобие рутины, новой рутины, которую Сережа пытается разбавлять старыми привычками: он покупает белые розы в горшке (они засыхают через три дня), доезжает на трамвае до библиотеки и берет там «Воскресенье» Толстого. Вечером третьего дня он берет мороженное на последние деньги и идет к Адмиралтейской Набережной. Все таки жизнь хороша. Потому что у него – долгожданная свобода, стиснутая, правда, деньгами и еще кое-чем, но свобода! Никаких воспиталок и соседей по комнате! Первые досаждали своими тупыми нравоучениями, вторые доводили до тремора. Самостоятельность – самое дорогое, что может быть. А на четвертый день раздается звонок в дверь. **** – Вы, наверное, ошиблись дверью. – голос Сережи дрожит, потому что он знает, что это не так. – Издеваешься? Я сто раз адрес проверил, да и... Там на фотках пацан на тебя похож. Какой-то ты не дружелюбный. – насмешливо добавляет мужчина. Он высокий и седеющий, на вид ему немногим больше 40, он выше Сережи на две головы, да и в принципе выглядит устрашающе. «Потому что он пришел тебя насиловать» Мужик одной рукой отодвигает его с прохода и углубляется внутрь квартиры. Кажется, он что-то говорит по поводу интересного интерьера, но Сережа не слышит из-за биения сердца. Ему хочется улизнуть в открытую дверь и убежать далеко-далеко, но так взрослые дела не делаются, поэтому он покорно плетется в комнату вслед за мужиком. – Я Сережа. – неловко говорит он. – Произошла ужасная ошибка, я на самом деле не хочу. Мужик игнорирует реплику и начинает расстегивать ремень, Сережа с паникой на это смотрит и выпаливает: – Пожалуйста! Не надо! У меня в первый раз! В ответ мужик хмыкает и роняет: – Я знаю. Я за это доплатил. Не разденешься, сладкий? Сережа трясет головой, делает шаг назад. Упирается в кровать, беспомощно оборачивается туда, будто там есть выход. Потом смотрит на него. Он не выражает никакого сочувствия, и резкое осознание, холодная ясность момента добивает Сережу, он всхлипывает, отворачивается от него и снимает футболку. Такая «невинность» забавляет мужчину, он отвешивает комментарий в духе «Хорошенький ты» и подходит ближе. Руки везде, они трогают и раздевают его, Сережа деревенеет на 15 секунд, а потом ебашит локтем по солнечному сплетению вслепую и шипит «Не трогай меня, урод». Его бьют по лицу кулаком, кровь брызжет из носа и из скулы, а Сережа ревет. На нем не осталось одежды, и скоро в нем не останется ничего святого. Он не использует презервативы, ведь он чист, смазка ему не нужна – потому что Сережа обычная шлюха, таких по крови ебут. И его действительно ебут по крови, Сережа орет, потом сипит. И всегда плачет. – В рот возьмешь? – Сережа стоит на коленях меж разведенных ног. – Нет, пожалуйста, хватит, хватит, хватит, я не могу-у-у...- Воет Сережа, последняя фраза смазана – потому что его насадили на член полностью. Он не знает, сколько времени прошло, но болит все так, что кажется, что его трахали часов восемь без остановки. Мужик уходит в душ, Сережа остается лежать на смятой испачканной простыне не в силах пошевелиться. Он возвращается и целует Сережу с языком. Тот протестующе стонет, за что получает предупредительный шлепок. Он уходит. Через час Сережа доползает до душа, он облокачивается на стенку кабинке и рыдает. Горячая вода быстро заканчивается в бойлере, он сидит под ледяной, оттирает свое тело насквозь мокрой футболкой (через 20 дней он охуеет от показателей счетчика). Эту грязь хочется стерерть навсегда, но это невозможно, он теперь навсегда «такой». В аптечке от бывших хозяев находится полуприконченная пластинка обезбола, он залпом запивает все четыре таблетки, через 15 минут он почти не чувствует боли, а еще через 10 – его отрубает на полу. Сережина жизнь не делится на «до» и «после», она всегда делится на «до» и «после»; «после»; «после»... Сережа спит, рыдает и снова спит. Пару дней спустя он выбирается в магазин за едой. С отвращением повязывая шарф вокруг шеи, на которой остались следы удушья, засосы и синяки, он замечает, какие у него грязные волосы. В метро давка, какой-то мужчина задевает его и Сережа вскрикивает, на него с опаской косятся парочка людей, а его колотит еще минут 10. В магазине он прячет руки в карманы (единственные открытые участки его тела), чудом переживает очередь, но когда дело доходит до того, чтобы забрать очередной бесполезной купон у кассира, и их руки соприкасаются, Сережа снова вскрикивает, его снова колотит, он плюет на купон, н сдачу, на кассира, и уходит. Его мелко трясет до самого дома, на следующий день он покупает себе перчатки. В перчатках он теперь ходит везде. Новая школа – типичная коробка, как и предыдущая. В таких готовят к экзаменам только на проходной, в таких умные ученики знают больше учителей, в таких Сереже предстоит учиться всю жизнь. В первый день его вежливо просят снять перчатки, он вежливо отказывается. Во второй день его родителей вызывают в школу. Сережа ровным голосом объясняет классной, что их нет, та причитает и оставляет Сережу в покое. К концу недели весь преподавательский состав знает, что Сережа гений: тот решает быстрее всех контрольные, всегда знает ответ и всегда находит нестандартное решение. От одной из сердобольных учительниц по школе пошел слух: у Сереженьки недавно родители погибли в дтп. У «Сереженьки», ясен хуй, родители погибли очень давно, и не в дтп совсем. Но Сережа об этом молчит. Он вообще молчит. Он всегда сидит один, физически ощущая, как его обсуждают однокласснки, но не вслушивается, рисует. Раньше он рисовал птиц, теперь рисует руки. Разные, но всегда мужские. Иногда это повторяется. Сережа замыкается в себе все больше, теперь если его задевают в метро, он посылает нахуй того человека, за что получает неодобрительные возгласы. Жизнь становится странной кататонией. Руки-шлепки-рисунки-пробники-обезбол-«шлюха»-пластыри-обезбол-контрольные. А потом появляется Олег. Олег появляется в их школе к концу декабря. Он всегда хмурый и всегда в олимпийках. *** Сяду с тобой? – раздается справа от Сережи. Тот сначала дергается потом понимает – это тот самый новенький, которого минуту назад обсуждали девчонки. Сережа рисует, и кидает, не поворачиваясь: – Нахера спрашиваешь? Здесь одно свободное место.