Нить вечности.

Вечер, когда я оказался в этом гнилом склепе, вытянул из меня остатки тепла. Атмосфера, словно плотная пелена, заполняла каждую щель, каждую трещину в стенах, душила. Этот дом напоминал сырое подземелье, в котором не было ничего, кроме цепей и тлена. Стоило ступить за порог — крышка гроба захлопнулась. Комната, которую мне выделили, была просторной. Пространство — редкая роскошь, но оно здесь не радовало. Слишком пустое, слишком холодное, словно в этой пустоте было больше угрозы, чем в тесной темнице. Ночью я видел сон. Горький, до противного сладкий. Сон о прошлом, что всплыл из глубин моего сознания, как разлагающееся тело из тихого болота.

***

Это было давно. Восемь веков назад, но я помню всё так, словно это было вчера. Такие вещи не забываются. Они остаются в тебе, как пепел на коже, как шрамы, которые всегда ноют в непогоду. Я думал тот день проклятием, но понял что это — благословение. Я помню мороз, что душил со всех сторон. Холод, который не оставлял надежды, только пустоту. Мать тянула меня за руку, шаг за шагом, её движения становились всё медленнее, будто сама жизнь уходила из неё. Я видел, как её пальцы дрожали, как кровь из моих порезов рисовала след на снегу. Шрамы жгло, а снег был солью, от которой хотелось кричать. Но я не мог. С каждым шагом мои руки немели, а веки становились всё тяжелее. Мне казалось, я умираю. Осознание смерти приносило странное облегчение, даже боль начинала утихать. Я сжал руку матери, единственное, что ещё связывало меня с жизнью. Всё остальное осталось в пламени — дом, отец, всё, что мы знали. Кашель вырвался из меня, горячий, как угли, и на руках появилась кровь. Мать оглянулась, испуганно, но тут же снова взяла себя в руки и потащила меня дальше. Я смотрел на неё, понимая, что она не сдастся, но я уже потерял веру. Что может сделать восьмилетний мальчишка? Ничего. Только падать всё глубже в эту тьму. Я почти отпустил её руку, когда она вдруг закричала. Радостно. Впервые за всё время. Я слышал, как её голос хрипит от усталости, но она продолжала говорить что-то о доме. Я уже не видел его. Тьма сомкнулась надо мной. Когда я очнулся, первым, что я увидел, были серые глаза. Холодные, пустые, словно принадлежали самому ветру, что унес нас из горящего ада. Парень, на вид лет восемнадцати, смотрел на меня, и я резко сел. Ошибка. Тело прострелило болью, шрамы вспыхнули, и я рухнул обратно на мягкую кровать. — Лежи, — мягко сказал он, укладывая меня. Улыбка на его лице выглядела так, будто ей не место здесь, в этом доме, в этом мире. — С твоей матерью всё в порядке. Я хотел ответить. Сказать хоть что-то. Но горло пересохло, а голос остался там, во льдах. Глаза жгло, и я с трудом моргал, стараясь не выдать слабость. Вместо слов я смотрел на него. Он был странным. Волосы — болотного оттенка, кожа — белая, почти светящаяся. Черты лица мягкие, как у тех статуй, что я видел в книгах, с аккуратным носом и почти невидимой родинкой под глазом. На нём была ночная сорочка, и почему-то это казалось правильным. Такой, как он, не ждал гостей. Никогда. — Как тебя зовут? — Его голос был тихим, будто и сам он был призраком. — П… — слово давалось с трудом. Горло резало, но я продолжил: — Пик. Он кивнул, будто имя ничего для него не значило. Но его губы изогнулись в слабой улыбке. — Рад знакомству, маленький Пик. Я — Вару. И тогда я понял. Что-то в нём не так. Слишком тихий, слишком спокойный. Слишком другой. Его голос, его глаза: все в нём вызывало у меня мурашки.

***

Когда я очнулся, в груди осталась пустота, как будто кто-то вырвал из меня сердце и заполнил эту прореху ледяным воздухом. Всё угасло. Мне хотелось вернуть время назад, туда, где он ещё не начал эту игру — сложную, многослойную, такую, что мне ещё только предстояло её разгадать. Но Вару на то и божество, чтобы устанавливать свои правила. Смешно ли, что я не против? Каждое его решение, каким бы жестоким оно ни было, я принимал. Без вопросов, без сомнений. Он мог делать со мной всё, что захочет, и мне не суждено было понять его мотивов. Обиды? Она исчезла бы раньше, чем я успел бы её ощутить. Разве создание может обижаться на своего Бога? Но сон, оставивший по себе лишь странное ощущение тяжести, не дал мне вновь закрыть глаза. Всё, что оставалось, — это имя. Оно звучало в моей голове, в крови, в сердце. Вару. Только оно. Вару был всем, что я мог и не мог вместить в себя. Всё остальное казалось пылью. И Вару, мой Бог, принадлежал мне. Даже несмотря на то, что его тела касался чужой. Чужие руки, чужие губы, тот, кто мог так легко коснуться того, что принадлежало мне одному. Но откуда я мог это знать? Знать, что тело Вару стало чужим, что оно теперь отдаётся кому-то ещё? Мне не нужны слова или доказательства. Я наследник вечников. Это знание течёт во мне, как яд. Единственные кого я мог бы назвать собратьям были вечники. Такие же создания моего Вару: только спустя года я понял, что вечники стали отдельной рассой. Вечники. Бессмертие как дар, или бессмертие как проклятие? Сложно сказать. Мы были созданы его волей, по его образу, но не подобию. Мы — плоть, а он — нечто большее, нечто необъятное, нечто, что даже я, наследник, не могу постичь. Но это и не нужно. Вару создал нас, чтобы мы жили вечно. Без старости, без болезни, без страха смерти. Мы — его воплощённые эксперименты. Я иногда задаюсь вопросом: что двигало им тогда? Любопытство? Желание доказать что-то себе? Или он просто хотел развлечься, создать расу, которая была бы заперта в рамках времени, но не подвластна ему? Вечники могут умереть, только если он захочет. Сама мысль об этом сводит меня с ума. Мы его рабы или его дети? Мы доказательство его силы или его слабости? Может быть, мы были созданы только потому, что он не смог вынести одиночества? Каждый из нас носит на себе след его руки. В наших сердцах и в нашей крови — его присутствие. Мы бессмертны. Бессмертие — наш главный дар и наш главный крест. Я чувствую это каждый день, когда встречаю смертных. Они тратят своё время, рвут его на куски, чтобы что-то успеть. Мы же можем позволить себе роскошь бездействия, ожидания. Но в этом ли счастье? Помниться, когда я встречал других вечников за последние восемь веков, они твердил о неком культе «Безвременья». Религия которую они создали для Вару и начали его обожествелять. Вару дал нам ответ. Он создал нас, подарил нам жизнь, и попытался объяснить наш смысл. Иногда я думаю: а есть ли этот смысл вообще? Или наше бессмертие — это всего лишь чья-то случайная прихоть? Но затем я вспоминаю, что я принадлежу ему. И этого мне достаточно. Джокер. Это имя звучало в моей голове, как эхо, как что-то далёкое, чужое, но настойчиво возвращающееся. Я пытался вспомнить, пытался вытащить из памяти хоть обрывок, хоть тень его существования. Брат? Нет. Я не помню никаких братьев. Я знаю свою кровь, своих родителей, знаю свой род, каждый узел, каждую ветвь. Он в них не значится. Но он утверждал это с такой уверенностью, что на мгновение я почти поверил. Брат. Слово резало слух, вызывало глухое раздражение. Я не помню тебя. Значит, тебя не было. Это так просто. Если он существовал, то не для меня. Тогда кто он? Лжец? Фанатик, который хочет быть ближе к моему Богу, чем кто-либо из нас? Или, может, я просто его забыл? Эта мысль была самой отвратительной. Забыл. Это значило бы признать, что кто-то, кто называет себя моим братом, был настолько незначительным, что стёрся из моей памяти. Я не верю в это. Я помню всё, что важно. И он не был. Утро наступило слишком быстро и усталость пронизавало тело, однако мысль о том что его встречу успокаивает. Как оказалось позже, около семь часов утра, Джокер вызвал меня к себе. Сначала я даже думал отказаться, однако желание узнать что вообще происходит и что от него нужно, не покидало меня. На фоне основных любопытств, было желание врезать по лицу моего «братца». Кабинет Джокера встретил меня пустотой и тишиной. Казалось, воздух здесь был пропитан тяжёлым ароматом могилы, смешанным с запахом полированного дуба. Его кабинет был, мягко говоря, просторнее чем я думал. В середине расположился длиный дубовый стол и куча разбросанных на ней вещей. Мой взгляд скользнул по длинному столу в центре, заваленному бумагами, и остановился на одной вещи, способной пробудить чувства, которые я считал давно забытыми. Лунный Гримуар. Я уже и не помню когда в последний раз её видел, кажется ровно семь веков назад. Тогда как мне же исполнилось первое столетие. Мой взгляд потянулся теперь к другой особе, словно паутина. Равнодушные алые глаза встретили меня, но внезапная улыбка меня удивила. Пепельно кровавые волосы почему-то напомнили горящий костер. — Наконец то. — произнёс Джокер, его голос прозвучал резко, словно треск ветвей под тяжестью снега. Я вошёл в кабинет, борясь с желанием врезать этому ублюдку. — Что тебе нужно? — спросил я, не скрывая раздражения. Он улыбнулся, но не той лукавой улыбкой, к которой я привык, а чем-то мрачным, даже угрожающим. — Ты ведь знаешь, кто такие вечники, не так ли? — начал он, не спеша, как будто смакуя каждое слово. — Все наши истории начинаются одинаково. Ребёнок на пороге смерти. Близкий человек, готовый на всё, чтобы спасти его. Эклипс Вечности, являющийся словно из ниоткуда, чтобы подарить новую жизнь. И смерть взрослого. Всё это должно совпасть с тринадцатой луной. — Пересказывать мне не стоит, ближе к делу. Джокер щуриться, однако переводит взгляд на стоящего рядом парня. — Это Данте. Он тот кто помогает мне с переводом Лунного Гримуара. Я киваю и перевожу взгляд на так называемого Данте, тот в то же время улыбается мне. Стоит признать, что пока к нему неприязньи к нему у меня: он почему-то вызывает доверие. Может потому что он выглядит умертвореным? — Лунный Гримуар — книга которую написал тот загадочный юноша, что делал нас вечниками. — эти слова вызывают у меня удивление. «Эклипс Вечности» — это и есть Вару и видимо, Джокер не знает об этом. Это вызывает некое чувство превосходства: Вару не доверил ему эту тайну. Даже несмотря на то что создателем нашим был Вару, имени он никогда не говорил. Я - исключение. — И причём тут я? — я всеми силами надеялся на то что все же не знает о том кто наследник вечников. — В Гримуаре упоминается о наследнике, тот кто поведет вечников туда где им место. Однако, из упоминается двоя. — Джокер смотрит на открытую книгу. — Одним из этих наследников — Вару, а второй… Он теперь перевёл взгляд на меня, надежда в тот же миг рухнула. — А второй наследник это ты. Мне хотелось отрицать, однако я не смог сказать и слова. Однако, мысленно я удивляюсь тому что Вару смог убедить Джокер в том, что он наследник. В разговор вмешался Данте. — Не знаете ли вы язык котрым тут написано? — спрашивает. — Я не могу перевести абсолютно все, уходит очень много времени. Я подхожу и разглядываю Гримуар. Аккуратный, однако на непонятным языке, почерк. Я разглядывал иероглифы, после на глаза бросились рисунки на одном из которых был я. — Вы поняли, что я наследник, по рисункам? — Не только, есть несколько основных признаков. Спрашивать на этот счет не стал. В груди расплылось странное чувство: Вару рисовал меня. — Нет, я не понимаю. — быстро ответил я. — А про Шаргаим что-то знаешь? — Слышал об этом городе, его ведь построил тот юноша? — мне захотелось под играть им, сделать вид что я не знаю что происходит на самом деле. — Да, но Лунный Гримуар выкрали оттуда и город взорвался. — объяснят Данте что я и так знаю. — Город не может без Гримара, они все равно что родственные души. Данте тихо попытался, кажется хотел задать вопрос. Однако Джокер быстро показал взглядом, что ему пора. Данте быстро выходит и закрывает за собой дверь. — Не говори что только это заставило тебя искать меня. — я нахмурился. — Верно. — не отрицает Джокер. — Но другую причину тебе знать не стоит. — Как долго я здесь буду, ублюдок? — грубо говорю я. Меня почему-то разозлило его молчание, меня здесь удерживают насильно, разве я не должен знать почему? Однако, в голову лезет разной и трепетный образ. Вару живёт здесь, прелестный шанс побыть с ним. Прошло столько мучительных веков, веков поисков. В голову лезут старые тараканы: почему же я думал так мало о том что будет после? Что будет после того как я найду Вару? Я сажусь на диван и внезапно слышу открытие двери. В кабинет входит он — мой Бог. Мой Вару. «Мой» Я сдерживаю улыбку и почему то не могу оторвать взгляд от него: стол очервательнвй, столь прекрасный. Я не слышу о чем он говорит, лишь наслаждаюсь его голосом. Он мягкий, иногда тянущиеся и убаюкивающий. Его лицо было из тех, что притягивают взгляд, оставляя в душе странное ощущение необъяснимой тоски. Мягкие черты словно хранили в себе тайну, а бледная, почти фарфоровая кожа, казалась тонкой, как лист бумаги. Большие, бездонные серые глаза были скрыты под округом знакомых мне очков. Его губы, розовые и чуть потрескавшиеся, будто не привыкли улыбаться, но всё равно сохраняли мягкость. Его брови, густые и слегка нахмуренные, делали его выражение чуть суровее, чем можно было ожидать от такой нежной внешности. Однако из мыслей и транса выводит голос Джокера: холодный и грубый. Я не хочу выходить из комнаты, мне хочется смотреть на него. Я просто скучал по его взглядам, касаниям, голосу и омутам. По его мягкой фигуре, по звукам его шагов и по его движениям. Однако, мне приходится выйти. Я стараюсь имитировать отделяющийся шаги, но остаюсь за дверью. Слышу снова его голос. Он мягкий, особено к Джокеру. «Особенно к Джокеру» — эта мысль нагнятала меня. Мой Вару защищает меня, говорит что этому ублюдку стоит быть по мягче. Вару, разве он достоин твоего голос? Твоей мольбы и твоего тела? Я слишком погружаюсь в его голос, что не замечаю как внезапно он выходит из кабинета. В миг чувствую как неловкость накрывает с головой. — Я… — я неловко отвожу взгляд. — Я с вами хотел поговорить. Я не знаю почему обращаюсь на «вы». Мы вроде не чужды друг другу, но сейчас это так и ощущается. Он делает вид что не знает меня, но я же знаю что это не так. Это лишь его маленькая часть его плана. Я запимаюсь, черт. Он смотрит удевлено, и поправляет свои полу прозрачные очки. — Я вас слушаю. — По поводу того что было вчера. — я вспоминаю тот дурацкий вопрос. — Вы это…не подумаете ничего такого, просто мне и впрямь показалось что мы знакомы. — Все в порядке. — я слышу мягкость его голоса. — За всю жизнь повстречал много вечников. Мне хочется обнять его, почему же мы ведем себя так словно чужие? Наши годы вечной жизни которые мы провели вместе, как созданные друг для друга. Тогда почему так? Мне хочется также встрести его, спросить почему он ведёт себя так словно не знает меня? Почему он относится к Джокеру намного лучше чем ко мне, к своему рабу? Я смотрю на него долго, слишком долго, как на картину, которой пытаешься проникнуться до мельчайшей трещины. Серый цвет его глаз всегда казался мне холодным морем, которое с каждым разом захлёстывает сильнее, но сейчас оно затихло. Вару хлопает ресницами медленно, будто стряхивает пепел с век. — Кхм… — я кашляю в кулак, ломая тишину. — Раз вы правая рука ублю… Джокера, не хотели бы поговорить? Погулять? Неловкость моих слов режет слух, но в этом есть что-то живое. Словно дрожь в руках после долгого сна. Я осторожен, будто он стеклянный, будто одно неверное движение — и он растает. Смешно. Разве может что-то отпугнуть Божество? Он не отвечает. Смотрит. Просто смотрит на меня. Мои глаза ищут ответ, надеются на него так жадно, что мне становится больно. Потрескавшиеся губы тянутся в том самом движении, что я узнаю из тысячи. Как же это легко. Как же это просто. Лишь его улыбка вызывает трепет. — Почему бы и нет? — склоняет голову, как птица, что разглядывает нечто новое, необычное. Я сначала моргаю, а потом моё лицо озаряется так, словно солнце разорвало серые тучи. Ухмылка ломается и превращается в настоящую радость, ту самую, которую я всегда плохо скрываю. Я смотрю на это, и сердце тянется чем-то тягучим, чем-то вечным. Его счастье, его живое, простое счастье. Оно не знает времени. Не знает боли. Не знает меня.