Нить вечности.

«Я скучал.» Мысль возникла внезапно, будто чужеродный шёпот среди звуков тишины. Едва ли она принадлежала мне — нет, это слишком просто. Бог любит играть с человеческим умом. Он кормит его иллюзиями выбора и прошептанными истинами. Он смеётся сейчас, я слышу это. Беззвучный хохот отзывается в каждом углу сознания. Он знал. Конечно, знал. Пик — его любимец. Разве я мог забыть? Разве мог подумать, что мне позволено не помнить об этом? Человеческое тело дрожит, подчиняясь законам плоти. Я чувствую, как сердце меняет ритм — неровный, предательский, как шаг лжеца по скрипучим доскам. Мне страшно, что Пик заметит. Но он не замечает. Его взор скользит мимо, даже не цепляясь за мой лик. Всё под контролем, пока я сдерживаю дыхание и не позволяю лицу изменить свою привычную маску. Когда я согласился на эту прогулку, я не был уверен, что делаю это по собственной воле. Каждый шаг — звено в цепи, которую держат чужие руки. Я иду, потому что так было задумано. Не мною. Мы движемся к выходу. Я провожу взгляд по стенам, которые видел сотни раз и будет видеть ещё тысячу. Особняк застывает во времени, не стареет и не обновляется, словно узник вечности. Каменные своды, свечи в металлических держателях, мерцание света — игра теней, которой я уже не удивляюсь. Лампы есть, но они молчат. Пыль оседает на полках книг, на корешках, чьи имена уже давно стерлись. Вещи здесь существуют лишь ради существования, ни больше, ни меньше. — Как давно вы знаете Джокера? — спрашивает Пик, небрежно, словно выбрасывает камень в пруд, не ожидая всплеска. Я лгу. Как легко лгать, когда лжи уже четыре сотни лет. — Мы встретились в Норвегии, — говорю я, осторожно, будто прикрываю стекло тряпицей, чтобы не видеть отражение. — Я тогда только узнал, что я вечник. Простая история. Лёгкая, гладкая, не цепляющаяся за углы чужих сомнений. Она была рассказана слишком много раз — мне, ему, другим. В какой-то миг я сам поверил в неё. Веру легче поддерживать, когда ложь становится неотделимой от памяти. Бог молчит. Возможно, он доволен. Возможно, он ждёт, когда я снова оступлюсь. Улица встречает нас ветром, пахнущим сыростью и холодом. Город дышит серостью, как это бывает ранним утром перед дождём. В таких местах время течёт иначе — вязко, будто густой сироп, затрудняющий движение. Люди вокруг — тени с лицами, скрытыми шарфами и капюшонами. Их шаги гулко отдаются по мостовой, но звуки растворяются в общем хоре бытия. Пик идёт рядом, как всегда уверенный в себе. Его шаги точны и непринуждённы, будто он приручил само пространство. Я же иду чуть позади, позволяя ему быть впереди. Время от времени он бросает взгляд через плечо — проверить, здесь ли я. Конечно, здесь. Разве я могу быть где-то ещё? Мне известно каждое его движение прежде, чем он его совершит. Бог, возможно, шепчет мне его намерения, или же я сам стал настолько внимателен к мелочам, что научился слышать это предчувствие. — А как давно вы здесь? — бросает он через плечо. Я молчу. Он не ждёт ответа, и я не намерен давать его без надобности. Как много вопросов на которые есть ответ, но нет сил. Мы сворачиваем за угол, и перед нами распахивается улица с витринами магазинов. Зеркальные окна отражают нас обоих: его — яркого, будто сияние в ночи, и меня — приглушённого, затенённого бликом от фонаря. Вскоре мы подходим к нужному месту. Цветочная лавка. Маленькая, почти незаметная среди каменных стен и железных вывесок соседних лавок. Деревянная табличка с выцветшими буквами, где некогда было название. Но это не имеет значения. Те, кто ищет цветы, находят их даже в трещинах земли. Я касаюсь двери, и она поддаётся со скрипом. Запах цветов ударяет в лицо — влажный, терпкий аромат земли и живой зелени. Здесь всё иначе. Здесь не пахнет пылью, здесь нет тяжести вечности. Всё меняется. Цветы живут, цветут и умирают, не дожидаясь начала новой эпохи. — Думаете, они замечают, как их рвут? — бросает Пик, входя следом за мной. Он проводит пальцами по листьям ближайшего папоротника. — Зачем им это знать? — я не оборачиваюсь. Слова слетают сами, как отрывок давнего разговора с самим собой. — Они живут, пока живут. Этого достаточно. Я прохожу за стойку. Снимаю теплое пальто и мне нужно пару секунд чтобы привыкнуть к прохладе. Здесь всё так, как я оставил: корзины с лентами, садовые ножницы, кусочки шпагата, россыпь пыльцы на тёмной поверхности. Вазы с водой, куда опущены свежесрезанные цветы — розы, лилии, эустомы. Я провожу пальцем по краю стекла, чувствуя прохладу. — Здесь уютно, — говорит Пик, теперь уже наблюдая за мной. Его взгляд, слишком пристальный, слишком внимательный. — Благодарю, я старался. — отвечаю я, продолжая касаться цветов. Каждый бутон — неслучайная случайность, сложная конструкция из лепестков и зелени. — Здесь жизнь напоминает о себе. — Напоминает о смерти, — возражает он, чуть прищурившись. — Вы знаете, чем пахнут срезанные цветы? — Временем, — говорю я. — Запахом того, что уходит. Он хмыкает. Возможно, он доволен ответом. Возможно, снова размышляет о чём-то своём. Я отрезаю стебель розы под углом, чётко, уверенно, как делал это десятки раз до того. Секунда — и стебель укорачивается, капля воды стекает срезом. Я ставлю её в вазу. — Они всё равно не заметят, — произношу я, глядя на цветок. — Даже если срезать их в полубутонах, они не почувствуют, что умерли. — Вы говорите о цветах или о себе? — Пик подходит ближе, его тень ложится на стойку рядом со мной. Тишина. Кажется он понимает, что слегка перешёл черту. Его слова оказались для меня больно резкими, однако являющейся правдой. Я поднимаю на него взгляд. На этот раз не прячусь. — Я всё ещё цвету, — отвечаю я тихо. — Я моложе тебя. Переход на «ты» смягчает атмосферу. Однако, моя ложь снова повисает в воздухе и об этой лжи знает и он. И все же точного возраста он сказать не может, в отличие от меня. Четыре миллиарда лет. Эта цифра олицетворяющая мой возраст, заставляет чувствовать себя стариком по сравнению с ним.

***

Кабинет Джокера стал для меня прибежищем, словно храм, освящённый мерцанием свечей и шёпотом старинных страниц. Пространство, пронизанное ароматом книг, пряными нотами табака и тихим гулом воспоминаний. Мне нравилось быть здесь, растворяться в тишине его мира, наблюдать, как он смотрит на меня, а потом… забывать обо всём, кроме нас. Его прикосновения — жадные, властные, — всегда находили меня в разных уголках: на столе, диване, у стены, словно он утверждал своё право на меня. Когда я вошёл в этот раз, его взгляд, как и всегда, был первым, что меня встретило. Он не гневался, нет. Но в лёгкой дрожи его ресниц и в том, как на миг исказились его губы, я уловил раздражение. Всего мгновение — и он снова спокоен, словно скрытая буря. Джокер докурил сигарету с изящной ленивостью, прежде чем мягко, но неумолимо, шагнуть ко мне, оставив после себя лишь тонкий след дыма. — Ты задержался, — прошептал он, его голос тёплой волной касался моей шеи, как бы вскользь проверяя мою покорность. — Прости, милый, — я улыбнулся той улыбкой, которую он всегда ждал. Улыбкой, сотканной из теней. Она была его, но не моей. — Было много клиентов. — И тебе помогал Пик? — Резкость прорезала его голос, руки крепче обвили меня, требуя правды. Мне всегда было весело наблюдать за его ревностью, за тем, как он утопал в своих подозрениях. — Отвечай. Я даже не удивился, что он всё узнал — кто-то, очевидно, видел нас вместе и рассказал ему. Не дожидаясь моих слов, он опрокинул меня на стол. Его движения были непривычно грубыми, а дыхание обжигало. Это был не просто порыв — это было утверждение его власти, его силы, его безумной, обжигающей любви. Деревянная поверхность стола холодила мою кожу, создавая резкий контраст с его жаром. Он навис надо мной, словно хищник, захвативший добычу, его пальцы впивались в мои запястья, удерживая их над головой. Его взгляд прожигал меня, в нём смешались гнев, ревность и то безумие, что было его неотъемлемой частью. — Ты думаешь, я не замечаю? — прошипел он, наклоняясь ближе, его голос стал тихим, но от этого ещё более пугающим. — Он смотрит на тебя по другому. Я встретил его глаза с лёгкой усмешкой, обнажая своё горло, словно бросая вызов. — Тебе кажется, милый, — шепнул я, мягко и непринуждённо, будто вовсе не был прижат к столу. — Мне не кажется, — его губы внезапно впились в мою шею, оставляя горячий след, но это был не только жест страсти. Это было утверждение, метка, которая должна была напомнить мне, кому я принадлежу. Я не принадлежал ни ему, ни Пику. Я создание Бога, а значит его принадлежность. Я чувствовал, как он сжимает меня сильнее, как в его движениях нарастает напряжение. Он не спрашивал, он утверждал, вырывая из меня ответы своей силой, своей уверенностью. — Джокер, — произнёс я его имя с той ноткой, что всегда приводила его в равновесие. — Он смотрит на меня так, но мои глаза направлены на тебя. Он замер, его пальцы, столь жесткие секунду назад, ослабли, а дыхание стало медленнее. Я ощутил, как его напряжение уходит, сменяясь чем-то более глубоким, интимным. — Тогда докажи, — прошептал он, его губы снова коснулись моей кожи, но на этот раз нежно, почти трепетно. И вновь я доказываю: сначала он овладевает мной на столе, затем у стены, и наконец, всё завершается на диване.