ядовитая клятва

— Ты проверил? — Тэхён делает глоток и отставляет стакан на тумбу подле кровати. Он не любит решать рабочие вопросы в спальне, но сейчас другие обстоятельства. Тёмный халат облегает его бёдра и покачивается от лёгкого сквозняка, просачивающегося через открытое окно. Чимин прижимается к двери, скрещивая руки на груди. Нет, он не проверил, потому что это была бы глупость — мальчишка мог не рассчитать силы и убить его. На такое пойдёт только глупец или сумасшедший, а Чимин, конечно, больной на голову, но не настолько. — Нет, не проверил. — У нас ещё будет время убедиться в правдивости его слов, — выдыхает Тэхён, опускаясь на кровать. — Хочешь его оставить? — по голосу Чимина слышно, что ему эта затея не нравится. Он не готов пригреть на груди змею, которая может придушить их во сне, только дай повод. — Пока не уверен. Посмотрим, что он скажет мне завтра. — Скажет завтра… Тэхён, я понимаю — ты смотришь на Чонгука как на способ отомстить, возможно, хочешь использовать его в каких-то ещё целях, но мы ни черта о нём не знаем! — Мой отец тоже ни черта о вас не знал, ни о тебе, ни о Кихо, когда принял в свой клан. Вы были мальчишками, как и я, просто одноклассниками, которые никогда не были замешаны в грязных делах, если не считать тех попыток украсть газировку из автоматов. И всё равно, когда ты лишился отца, а дом Кихо сгорел, он пустил вас к нам. Он тоже не доверял, присматривался и держал руку на пульсе. Несмотря на то, что мы были ещё детьми, он относился ко всем новым членам клана с осторожностью, ведь даже десятилетний мальчик, коим ты был, может запросто затянуть леску на чужой шее, если захочет или если на него надавят. Я это к чему… Если человеку нужно будет тебя убить, он найдёт миллионы способов это сделать, но преданность демонстрируется лишь однажды, и вы её показали. Если Чонгук, оставшись с нами, докажет свою верность один раз — я окончательно поверю ему.

***

— Чимин сказал, — Тэхён щёлкает зажигалкой, стоя позади Чонгука, сидящего на стуле в его кабинете, — что ты умеешь убивать прикосновением. Это так? — Так я сказал Чимину, — Чонгук сжимает кулаки, скользит взглядом по кабинету. Ничего примечательного: стол из коричневого дуба поблёскивает под искусственным светом, позади — журнальный столик, по бокам которого диваны из тёмной кожи — цвет не различить, по крайне мере, сейчас, и стеллажи с аккуратно составленными папками. — Хорошо, — Тэхён выдыхает сизый дым. — Думаю, больше ты ничем не можешь быть полезен. Раз ты не знаешь, где Субин, кормить задарма ещё один голодный рот не в моих интересах. Чимин вколет тебе сыворотку и ты забудешь всё, что было за прошедшие сутки, и будешь волен уйти. От этого «уйти» веет стылой безнадёжностью. Чонгук не знал другой жизни, кроме служения Субину. Он умеет только одно — убивать того, на кого укажут, не задавать вопросов и ждать. Жить в таком темпе с самого рождения и вдруг пуститься в вольную жизнь — всё равно что убить себя. — Господин, — слова даются с трудом. В горло точно впиваются сотни шипов, не дающих договорить. — Да? — Тэхён опускается в кресло, поднимает взгляд на Чонгука, наблюдая, как тот подаётся вперёд, держа руки на коленях, и смотрит себе под ноги, как кадык ходит туда-сюда под кожей, а на лбу проступают чуть заметные капли пота. — Мне некуда идти, — спустя минуту молчания, под тихий писк часов на столе выдавливает Чонгук. — Это моя проблема? — Нет. Конечно, нет. Спасибо, что сохранили мне жизнь, — Чонгук не договаривает, потому что попроситься на службу к тому, кто его прежнего Господина хочет убить в ближайшем времени, как-то по-детски наивно. Если Тэхён не рассмеётся, то как минимум откажет. Вот только идти ему и правда некуда, а если люди Субина его найдут, не поверят ни единому слову. Его смерть всё так же близка, как и днём ранее. — Если я оставлю тебя здесь, где гарантия, что ты не убьёшь меня или моих людей? Звучит логично — никто не должен ему доверять, не в этом доме. — Никакой гарантии нет. Даже если я поклянусь вам в верности, вы не поверите, поэтому я просто скажу «спасибо» за то, что не убили меня. — Но ты… — Тэхён задумывается, закуривая новую сигарету. — Ты хотел бы остаться, я правильно понимаю? — Да. Жизнь, для которой меня растили, и клан, которому я был предан… Я не умею ничего, кроме как служить, — Чонгук, понурив голову, мелко трясётся. Он всё ещё не пережил то, что произошло. Перед глазами не меркнет картинка горящего дома, в ушах стоит гул из криков людей и автоматных очередей. Сердце замирает. — Верой и правдой, — добавляет Тэхён, туша сигарету в пепельнице. Чонгук и правда мог бы им пригодиться. Чего только стоит его дар… Он мог бы помочь Тэхёну восстановить справедливость одним щелчком пальцев. Стоит запустить его в «Алую Лагуну» и попросить пощупать там каждого — и уже через пару минут половина клиентов будут лежать мёртвыми друг на друге. Звучит интересно, но только звучит. У Тэхёна нет никаких оснований доверять Чонгуку. Он полон сомнений. Рядом с ним люди, которые проливали ради его плана кровь и слёзы, никогда не подводили и много раз доказали свою преданность. Что же касается Чонгука, он, как минимум, может отомстить за смерть Субина. Эти азиатские кланы те ещё фанатики — за своего Господина без вопросов встанут под пули и до последнего вздоха будут защищать тех, кому преданы. Но предан ли ещё Чонгук, после того, как его оставили подыхать? С другой стороны, понять можно: Тэхён со своими людьми сжёг его дом, отобрал жизнь, к которой он привык, и буквально вышвырнул на улицу. Сколько он протянет без «семьи»? Он ведь ничего другого и не знал толком, только выполнял приказы Субина, был у него на поводке, столь коротком, что дёрнешься — и тебе тут же свернут шею. — Ты не можешь сейчас поклясться подчиняться мне, — спокойно произносит Тэхён, — потому что я не поверю, но ты обладаешь действительно интересным даром, который может быть нам полезен. Останешься ты у нас или окажешься за дверью, зависит от тебя. У Чонгука на этих словах душа крошится и опадает под ноги. Он глубоко вдыхает, пока в груди не начинает болеть. — Как ты попал к Субину? — Тэхён хочет собрать как можно больше информации о Чонгуке, чтобы сложить все кусочки пазла воедино. Это поможет принять верное решение относительно его судьбы. — Я родился в их клане, — в голосе отчётливо слышится тоска, приправленная грустью и болью; слова застревают в горле, и Чонгук произносит их через силу, словно признание вины. Тэхён хочет выдохнуть: «Вот чёрт», но успевает себя остановить. Значит, он был воспитан в служении Субину, он жил этим и не видел ничего, кроме клана и своего Господина. Он был выдрессирован — идеальный киллер, которому стоит только указать на цель. Мысль об этом опьяняет на долю секунды, но Тэхён всё же берёт себя в руки. — Получается, твоя верность Субину воспитывалась годами, — задумчиво произносит Тэхён. С каждым ответом в голове появляется одна навязчивая идея — избавиться от этого мальчишки, и дело с концом. Но что-то его останавливает. — Верность… Преданность… — тихо бормочет Чонгук, сжимая кулаки. Он будто сам не до конца осознаёт значение этих слов. Для него служение было обязанностью, выученной моделью поведения. Другого ему и не показывали вовсе. Его ломали с пелёнок: вместо игрушек — учителя, вместо беззаботного детства — постоянная отточка боевых навыков. Уже к пятнадцати годам он был идеальным киллером — тихим и неуловимым. Верность. Преданность. Действительно ли он служил с этим чувством, а не просто жил по инерции, потому что так было нужно, потому что другого ему не показывали, и выбора у Чонгука не было?.. Клан не стал для него семьёй — Чонгук просто был его деталью, незаменимым орудием, и ничем большим. Так может ли орудие испытывать преданность? Может ли оно вообще что-то чувствовать, иметь мнение, желания или мысли? — Это ты чувствовал, служа своему клану? — вопрос риторический, потому что Тэхён уже знает ответ. Он видит его в смятении, которое Чонгук пытается скрыть, видит в том, как тот бездумно смотрит вниз, изредка поднимая взгляд, как всё глубже убегает куда-то в себя, чтобы понять, какой ответ будет правильным. Чувства. Чонгук не совсем понимает, что это такое, или понимает, но не так, как того хочет Тэхён. — Я не уверен, — тихо начинает Чонгук, и слова словно оставляют порезы и царапины во рту, — что знаю, что это такое. Тэхён вопросительно вскидывает брови, скользя взглядом по фигуре Чонгука. Тот вряд ли может говорить о чём-то, чему его не учили — приходиться копаться в себе слишком долго, чтобы дать ответ на такой, казалось бы, простой вопрос. — Ты останешься у нас, Чонгук, — потому что Тэхёну интересно, каким путём Чонгук пойдёт дальше, потому что оружие не умеет действовать без приказа, потому что он не будет мстить за Субина, если не знает, что такое верность. Он умеет только убивать по приказу. Если сейчас Тэхён выставит его, Чонгук будет бесцельно шататься по городу, пока его не заприметит себе другой клан. В голову Чонгука можно заложить всё, что угодно, но Тэхёну это не интересно. Он хочет увидеть, как тот будет действовать самостоятельно, и какой выбор сделает в самом конце.

***

Хосок срывает шуршащую слюду-упаковку с новенькой пачки «Malboro» и, смяв её, закидывает в качающуюся металлическую урну рядом с борделем, на котором висит красная неоновая вывеска «Trail». Всё для постоянных клиентов, даже название американизировали, потому что гости Сеула любят оставить здесь не только свою сперму, но и деньги. Позади него Намджун закрывает дверь серого «Ауди» и останавливается подле Хосока, чиркает зажигалкой и закуривает, отвернувшись в сторону — к запаху за столько лет он всё ещё не привык, и как в первый раз, тот жжёт глаза. Хосок выдыхает дым себе за плечо, не сводя взгляда с вывески. У него дрожат руки, но не от нервозности, а от предвкушения момента, который он смакует в воображении. Требуется огромная выдержка, чтобы не сорваться и не разнести весь чёртов район, потому что владелец борделя задолжал его клану кругленькую сумму, а после перестал выходить на связь и появляться на рабочем месте. Можно подумать, действительно верил, что это его спасёт. Там были какие-то жалкие отмазки про неудачное время, про то, что нет прибыли и поэтому рассчитаться с Токкэби нечем… Старая песня, от которой у Хосока во рту оседает привкус металла — настолько сильно он впивается зубами себе в язык. Намджун молчит, потому что приказа двигаться и начинать не было. Если его лидер сейчас решит развернуться и уехать, он последует за ним, забыв о первоначальном плане. Вокруг люди снуют туда-сюда, но никто не обращает внимания на двух мужчин, застывших подле дверей «Trail». Здесь это привычная картина. Кто-то настраивает себя на долгую ночь, кто-то сомневается, нужно ли ему это вообще или лучше вернуться домой к семье, жене, которая не может дозвониться до разгульного мужа уже несколько часов, а кто-то и не подозревает, что это за место, даже красные огни ни о чём не говорят. Намджун проверяет пистолет под тяжёлой джинсовой курткой, но ему это не пригодится, никогда не пригождалось. Оружие нужно как успокоение, и таков приказ Хосока. «Я понимаю, что ты у нас дохера особенный, но свинец в голову всегда быстрее, поэтому бери и не возникай» — каждый раз говорит тот, когда они собираются на очередную вылазку. Хосок — любитель растягивать приятные моменты, и если совсем честно, не только их. Он считает, что лучше насладиться процессом, чем закончить всё по-быстрому. Они всё равно не ждут, и прежде чем парень за стойкой успеет понять, что происходит, в его лбу уже будет красоваться раскалённый свинец. — Без приказа никого не трогать, — Хосок тушит сигарету об урну, достаёт платок из кармана лиловой рубашки и вытирает пальцы от пепла. — Как скажете, — Намджун произносит это с лёгкой улыбкой. За столько лет он научился читать Хосока, едва на него посмотрев. Знает, о чём говорит этот звериный оскал и глаза, в которых всегда горит жажда крови — он не умеет её скрывать. Возможно, перед кем-то другим, но не перед Намджуном, что сейчас открывает стеклянную тонированную дверь и пропускает лидера вперёд. Приглушённый неоновый свет разливается по просторному холлу. Администратор за стойкой занят бумагами, но тут же подскакивает с кресла и, выпрямившись, кланяется. На нём приталенная белая рубашка и брюки; отросшие рыжие волосы заколоты на затылке, поэтому можно рассмотреть родинку под левым глазом. Он улыбается совершенно искусственно, как и подобает персоналу подобных заведений. — Добрый вечер, — на бейджике только имя — Джейк, и настоящее ли оно, неизвестно. Возможно, просто псевдоним, под которым парень может спокойно работать в таком месте. — И вам, — Хосок натягивает такую же искусственно-любезную улыбку и останавливается так близко от стойки, чтобы только не упираться в неё ногами. Тишина. Здесь достаточно хорошая звукоизоляция. Сложно поверить в то, что сейчас никого не трахают на первом или втором этаже. Запах сандала от благовоний, дымящихся за спиной администратора, на небольшой тумбе, вызывает только головокружение, хотя должен бы расслаблять. — Джейк, — говорит Хосок, косясь на бейджик, — мне нужен ваш хозяин. Парень тушуется и сглатывает, но всё так же прямо смотрит на Хосока, будто обдумывает ответ. — Его сейчас нет на месте, — ожидаемо. Стоило так долго молчать? Хосок успел заскучать. Прикрыв рот рукой, он наигранно зевает. Не верит, потому что ложь замечает сразу — издержки «профессии». — Я подожду его здесь, — Хосок косится на Намджуна, который без слов отступает и запирает входную дверь под звонкое: «Что вы делаете?!» Джейка, который за секунду теряет самообладание. Когда Хосок вытаскивает из-за пазухи пистолет с глушителем и направляет в его сторону, парень успевает только ухватиться за столик, чтобы не упасть. — Подождём вместе? — предлагает Хосок нарочито вежливо. С едой не играют, но ему на это плевать. Он жадно дышит чужим страхом и выдыхает через рот, прикрыв глаза. Ему ничего не стоит пристрелить этого Джейка и навести шороху в борделе, перевернуть здесь всё вверх дном, чтобы достать свои деньги, которые должны были вернуть ещё месяц назад, но он не торопится, надеясь уладить вопрос «культурно». — Я сейчас ему позвоню, — голос Джейка дрожит, он шарит руками по столу в поисках телефона или чего-то ещё. — Без глупостей, — Хосок кивает Намджуну. Время тянется чертовски долго, так что он успевает заскучать, подперев подбородок кулаком и облокотившись на стойку. Намджун оказывается возле него привычно быстро. Его глаза скрыты светлой чёлкой, обрамляющей лицо с обеих сторон, и он не произносит ни слова, когда Хосок отстраняется и кивает, глядя себе под ноги и натянуто улыбаясь. Затянувшуюся тишину и нервное дыхание Джейка прерывает звук расстёгивающейся молнии брюк. — Да, да, я понимаю, да, сэр, — сбивчиво, заикаясь, тараторит Джейк. Наверное, тяжело говорить, когда в твою сторону направлено дуло заряженного пистолета. Вытянувшись, как струна, Джейк не сводит взгляда с разворачивающейся перед ним картины. Намджун опускается на колени, громко выдыхает и прижимается к паху Хосока, трётся носом о грубую ткань тёмных брюк, высовывает язык и с нажимом делает первый мазок, оставляя влажный след. Глубоко и шумно дышит, когда на его затылок опускается тяжёлая рука и вжимает лицом в пах. Желание туманит разум, но он сдерживается, сам не понимая, как, чтобы не наброситься на Хосока, не подмять его под себя. Останавливает только мысль о том, что такую самодеятельность не оценят, поэтому остаётся довольствоваться малым. Хосок поглядывает изредка вниз, всё ещё держа Джейка на мушке. Тот так и не смог договориться с «хозяином» — кажется, он просто бросил трубку, оставив мальчишку разбираться со всем самостоятельно. Щелчок курка разбавляет тишину, смешавшись с тихим стоном Намджуна, стоит только толкнуться в его тёплое горло. — Ты меня утомил, — тянет Хосок, свободной от пистолета рукой загребая волосы на затылке Намджуна в охапку и без какой-либо стеснительности насаживая его на член, и прикрыв глаза, нажимает на спуск. Хосок не предпринимает никаких попыток отойти, знает, что не запачкается чужой свежей кровью, стекающей по размозжённому лбу. Замертво упавший за стойкой Джейк не отвлекает его от основного занятия, поэтому, кинув пистолет на стойку, Хосок толкается в раскрытый рот Намджуна рвано и быстро, игнорируя кашель и то, что его пальцы пачкают слюной, стоит только опустить руку, чтобы ухватить за горло. Тело словно раскалено до предела от будоражащего запаха крови, от тихих шагов сверху. Стоило бы быстрее закончить и убираться отсюда, пока никто из персонала не спустился проверить, что с администратором. О, эта мысль ещё больше распаляет. Хосок знал, что всё закончится именно так, что сегодня кто-то умрёт и это будет не он. Он за волосы отрывает Намджуна от члена и мажет головкой по распахнутым губам, тихо кончая на подставленный язык. Намджун дышит рвано, облизывает ещё твёрдый член и расплывается в усмешке, потому что он тоже завёлся, потому что они с Хосоком прекрасно дополняют друг друга вот уже несколько лет. — Поднимайся, — Хосок поправляет рукава рубашки, забирает пистолет и кладёт его за пазуху, бросив безразличный взгляд на лежащий на полу труп. Только короткое хмыканье срывается с губ. — Что дальше? — наконец интересуется Намджун, когда, отряхнув брюки, утирает губы тыльной стороной ладони. Хосок мог бы сжечь это место — чтобы другим было неповадно, мог бы ворваться в каждую комнату и расстрелять не только персонал, но и гостей… Это не входит в его планы, да и другие не должны расплачиваться за долги владельца. Вопрос с деньгами остаётся открытым, поэтому он оставляет короткое послание, чтобы тот знал, что о нём не забыли. На лбу Джейка теперь красуется вырезанный лезвием ножа ромб. Все поймут, что Хосок был здесь, что он не забыл и не забудет.