Сожжённые

(Примерно 15 век)

Прошлое не имеет власти над настоящим. Или?..

      — Каждый день похож один на другой, — задумчиво протянул Хардвин Поттер, откинувшись на спинку массивного кресла. Усталость и тревоги мира томно опустились на его плечи. — За редким исключением.       Не просто философия. Признание того, что время всё чаще ощущалось как подвешенное. Неопределённость сгущалась, её невозможно не заметить.       Даже воздух в стенах древнего поместья казался затхлым, пропитанным чем-то вязким и зловещим. Мир стоял на грани, и даже стены замка — крепкие, старинные — дрожали от надвигающейся беды.       Он улыбнулся себе — улыбкой человека, который вглядывается в пустоту, ожидая увидеть там ответы. Напротив него, в высоком кресле с резными подлокотниками, разместилась Лавиния Принц.       Она прибыла невесть когда, в час ранний, когда слуги ещё только готовились подавать завтрак. Её молчание не сулило ничего хорошего. Она сидела с прямой спиной, сложив руки на коленях. Ни одна морщинка на её лице не дрогнула, ни одна эмоция не прорвалась наружу.       Жизнь вылепила Лавинию из мрамора и стали.       Только в глубине её глаз плескалось нечто тёмное — огонь или яд, Хардвин ещё не решил.       — Каждый день, — вновь повторил он, медленно, смакуя слова. — Не утомляет ли вас это, миледи?       Хардвин нравился Лавнии, хотя он и был Поттером. Для многих опасный по натуре, он право обладал мягким характером, и если этот род когда-либо унаследуют истинную власть, Хардвин сможет справиться с этим.       — Утомляет? — Лавиния приподняла уголок губ. — Сомневаюсь, лорд Поттер. Жалобы — удел слабых. Я не привыкла к таким излишествам.       Она говорила просто, почти небрежно.       Лавиния являлась женщиной, которую нельзя сломить. Презрение к миру и его обыденности жило в ней как второе дыхание. Она умела и убеждать, и манипулировать, однако сегодня что-то в её голосе, в её холодной, колючей манере говорить, выбивало Хардвина из привычного равновесия. В собственном доме он чувствовал себя чужим — как гость или, что хуже, как узник.       Тишина в комнате становилась удушающей. Сверкающие от пламени камина доспехи предков на стенах сдавались молчаливыми стражами, осуждающе взирающими на них. Где-то за окном плакала тишь зимнего утра, нарушаемая лишь порывами ветра.       И внутри, где-то под самими рёбрами, сворачивался вязкий клубок.       Странный, изломанный момент.       — Полагаю, вы уже наслышаны о происходящем, — наконец заговорил Хардвин, прокашлявшись.       Лавиния чуть склонила голову.       — Я уже встречалась с сэром Николасом и лордом Корвусом. Они глухи к опасности, — произнесла она с откровенной горечью. — Глупцы.       Последнее слово леди Принц выплюнула со слегка скрываемым ядом.       — Они считают, что это временное беспокойство, что всё уляжется само собой, — продолжала она. — Они полагают, что это не более чем стариковские бредни, пустое глупое «бумагомарание» Крамера. «Молот ведьм», — её голос дрогнул. Лавиния с трудом выносила один лишь звук этого имени. — Трактат, что называет нас порождениями дьявола. Они уверены, что это пройдёт, как и прежде, — её брови изогнулись дугой, и в зрачках сверкнула злость. — Не видят правды под носом. Их самоуверенность погубит нас всех.       Женщина не опустила взгляд, даже когда языки пламени в камине взметнулись выше, как если бы отвечали её негодованию.       — Ослеплённые собственной гордыней, они ведут нас в пропасть. Они слепы, Хардвин. Глухи к первому раскату грома перед бурей. Считая, что магия защитит их, они забыли главное — враг больше не страшится её. Враг учится. Враг жаждет крови. И жертвами первыми станут те, кто слишком долго почивал на лаврах предков.       Огонь в камине суетливо дёргался, подчиняясь её тени.       Хардвин провёл рукой по бороде, больше для того, чтобы что-то делать, чем из необходимости.       — Крамер… — вяло протянул он. — Такие, как он, рождаются в эпохи, когда магический мир слишком слаб. Когда маги забывают, что значит прятать свет в темноте. Мы — нечисть, обманувшая Церковь. Мы дети тьмы.       — И вас удивляет это? — резко спросила Лавиния. — Ничего не ново под солнцем, лорд Поттер. Но то, что было игрой для инквизиторов вчера, сегодня стало вендеттой. Он не просто подстрекает толпу. Он сеет панику. И когда искра подберётся к нашим замкам, кто встанет между факелами и дверьми?       Женщина прикусила нижнюю губу.       Она не знала, стоило ли сейчас показывать Хардвину те письма, которые она принесла с собой. Лежащие во внутреннем кармане платья, они хотели быть прочитанными. Ни Малфой, ни Лестрейндж не захотели даже взглянуть на них. Высмеяли чужой ложный испуг.       Только вот все они несли в себе морозный след тревоги, и с каждой новой весточкой душа леди Принц всё больше погружалась во мрак сомнений.       Всё же она достала и положила на стол небольшую стопку конвертов, пожелтевших, опалённых по краям, как будто смертельный пожар уже коснулся их краешка. Хардвин потянулся к ним, но не спешил развернуть.       Он знал, что именно скрывается под сургучными печатями.       Послания.       Внезапно на коже ощутилось касание сквозняка, что прорывался через щели в каменной кладке. Свеча у окна плясала, испуская чадный запах — сама природа сгорала вместе с тысячами душ на материке. Мир охватила лихорадка и страх.       Лавиния ждала, пока Хардвин начнёт их читать. Она уже давно заучила на память все строки.       Первое письмо пришло от Мари-Луизы Дефо, старой знакомой и давней союзницы из Лотарингии, где магия некогда процветала под покровительством светских князей. Записка исписана мелким, лихорадочным почерком, и пятна от слёз и пролитого вина размыли отдельные слова.       После смерти герцога Филиппа Доброго их положение стало невыносимо уязвимым.       Ветер насилия обрёл силу вновь.       «После смерти Филиппа всё пошло под откос. С ним умерла надежда. Люди, что вчера просили у нас зелья для их больных детей, сегодня кричат нам вслед «ведьмы» и «слуги Дьявола». По ночам кто-то поджигает дома наших сестёр — они сгорают вместе с их младенцами. Сен-Реми больше не наш оплот. Лавиния, ты слышишь? Они уже идут. Мы бежим, как крысы, но куда? Европа пылает кострами, и я боюсь, что скоро не останется тени, чтобы укрыться.       Моя племянница Жаклин сгорела на площади вчера. Шестнадцать лет, Лавиния. Шестнадцать! Её волосы ещё дымились, когда я уходила под покровом ночи. Я не смогла остановить их, не смогла даже шепнуть ей напоследок… Проклятие. Нам конец».       Второе письмо ещё мрачнее. От Жанны Транель, ведьмы, которая долгое время скрывалась в Бургундии. Чудовищное своей откровенностью, оно навеки отпечатывалось в сердцах тех, кто его видел.       «Инквизиция шагает бесшумно, как чума. Никаких процессий, никаких объявлений. Тьма. Они приходят за тобой в ночи, Лавиния. Постучат трижды — и ты пропала. В Ремире девять женщин повесили на старом дубе. Девять. Среди них была мать с грудным ребёнком.       Она умоляла не их, а Бога. Он не ответил.       Мы думали, что наши знания защитят нас. Мы ошибались. Теперь и наши заклятия — предательство. Мы видим их лишь в последний миг, когда цепи уже смыкаются. Верь мне, Лавиния, они не остановятся, пока каждый из нас не обратится в золу».       Из Льежа, где она когда-то прожила много месяцев, Лавиния получила весть от Рене Бенжамен — знатной колдуньи и последней из рода древних алхимиков.       Письмо, не содержащее даже просьбы о помощи. В нём только его имя — Крамер.              «Крамер идёт, Лавиния.       Его Молот уже опробован на телах наших сестёр. Говорят, что он видит ложь в глазах колдуньи и даже зашитые уста её не спасут. Мне шепнули имя: Магдалена Мёллер. Её разорвали лошади в Бамберге за то, что она исцелила рыцаря. Его жена позавидовала её молодости. Теперь её кости — трофей.       Ты должна бежать. Брось книги, брось травы, брось всё. Спасайся. Если не ты — то кто расскажет о нас, когда больше ничего и никого не останется? Кто напишет сказки нашим детям?»       Карл Ланже в своё время делал ставку на благосклонность королей и принцев. Но письмо, доставленное несколько дней назад перед рассветом, заставило Лавинию забыть о сне.       Карл намекал на странные обстоятельства пропажи Северных ковенов. Часть из тех, кого он знал и с кем работал, обвинили в колдовстве и казнили.       Жуткое. Со зловонным запахом смерти.       «Лавиния, это конец. Северные ковены исчезают. Семь сестёр из Гамбурга казнены одним днём, их тела развеяли по ветру, чтобы не осталась память. В Страсбурге Инквизиция говорит о «времени справедливости». Ах, какое уродливое слово. В Руан уже привезли печь для живых — говорят, её строили лучшими мастерами Парижа. Сколько им платят, Лавиния?       Я получил письмо от палача. Он смеётся над нашими заклинаниями, над нашими тайнами. «Сатана смеётся вместе с вами», — сказал он, перед тем как сломать руку моей ученице. Девочке было двенадцать. Она умирала медленно».       И последнее.       Маленькая записка. Без имени. Её Лавиния не дала Хардвину, оставила покоится на дне кармана.       «Я мертва. Они стучат в мою дверь».       Это уже слишком личное. Таким леди Принц не могла поделиться даже с Хардвином — с тем, кому ещё доверяла.       Когда лорд Поттер дочитывал письмо Карла, леди Принц нарушила повисшее безмолвье:       — «Сатана смеётся вместе с вами…»       Ни злости, ни страха. Лишь осознание.       — Всё началось с пустых обвинений и зависти. С каждой казнью они становятся сильнее. Мы снова станем дичью, если не встретим их первыми. Европа горит. А ветер уже дует в сторону Англии.       Лавиния видела, как легко тьма может растворить свет, как начавшееся в одной части Европы гонение на ведьм могло разрастись в нечто гораздо более ужасное, чем просто смерть.       На короткое мгновение она закрыла глаза. Перед внутренним взором вспыхнули слова, что отныне выжжены в подсознании. Ей хватило несколько мгновений, как ладони обожгло, как когда она коснулась «Молота».       Инквизитор в своем трактате утверждал, что ведьмы и колдуны, явные слуги дьявола, подлежат истреблению, чтобы очистить мир от её скверны. В его книге детально описывались пытки, которые могли быть использованы для «выявления» ведьм, и методы их осуждения, направленные на то, чтобы магия исчезла или подчинилась. Крамер требовал, чтобы каждая встреча с магией рассматривалась как преступление, а каждый проявленный дар — как доказательство союза с тёмными силами.       Его идеи, пустые, но страшные, распространились по всей Европе. И теперь, как зеркало, отражающее заблуждения людей, магический мир вот-вот мог оказаться в их власти.       — Всё началось в Нормандии, — хрипло сказала Лавиния. Горло неприятно ссаднило, как от едкого дыма, которым пропахли её воспоминания. — Альсас пылает, Бургундия заливается кровью, а теперь и Британия дрожит под дыханием того же ветра. Во Франции уже не осталось места, куда не ступила бы тень инквизиции. Пепел забивает колодцы, огонь пожирает стены, а мольбы затихают на языках тех, кто ещё дышит. Мы все теперь стоим на краю, Хардвин. Дальше — бездна. Или мы бежим. Или мы встаём.       — Встаём? — Хардвин скривил губы в усмешке, в которой ни радости, ни вызова — сплошная усталость человека, много повидавшего. — Что, по-твоему, значит «встать», Лавиния? Поднять посохи и грозить небу, что вот-вот обрушится на наши головы? Обратиться к старым союзам? — он качнул головой и сощурился, вглядываясь в дали за пределами окна. — Крепостные стены не защитят нас. Замки падают один за другим. Вальденцы? Их сожгли дотла. Женева? Там камнями закидали собственных колдуний. Пути к отступлению больше нет.       — А куда же идти? — сорвалось у неё, и в её тоне впервые проскользнула слабость. — Предки молчат. Духи отвернулись. Я зову — и пустота отвечает мне, словно вековечная пропасть. Карты — ложь, камни — молчание. Сама магия решила отринуть нас. Впервые за все века я не знаю, куда склонить голову, кому молиться о спасении.       Хардвин ощутил, как холодок пробежал по его спине.       Эти слова, сорвавшиеся с уст женщины, прозвучали страшнее любых новостей, принесённых письмами. Она не врала. Её глаза, чернеющие от бессонных ночей, не умели лгать. Лавиния, как и он, потомок старших родов, чей дар нерушим, их голоса знали и слушали даже бесплотные духи древней земли. И если теперь и она не могла достучаться до потустороннего, то тьма, разрастающаяся вокруг них, была куда глубже, чем казалось на первый взгляд.       Перед его глазами снова встали эти картины: обугленные тела, гниющие у колодцев, закаменелые на крике рты, что не успели договорить. Костры, вспыхивающие так часто, что ночное небо затянулось сизой гарью.       Люди больше не прятались в церквах, не тянулись к алтарям в поисках милости.       Нет, они тянулись к оружию, к цепям, к факелам. И каждый шаг инквизиции сопровождался гулом колоколов — о спасении, о правосудии, о конце. Но конец, как и встарь, приходил лишь для магов.       — Ты видела их? — тихо спросил лорд Поттер.       — Тех, кто исчезает? — выдохнула Лавиния.       Ей не хотелось об этом говорить, рассказывать о туманных и далёких видениях, что лишили её сна, но ведь так нужно. Хардвин — едиственный, кто говорил с ней и прислушивался.       — Зачастую это женщины. Безымянные, как утратившие память. Их судьбы стирает сама ткань времени: не осталось ни записей, ни следов, ни могил, ни голосов. Ни единой слезы, пролитой по ним. Дома, где они жили, срывают до основания, а пепел уносят ветра. Это не война с нами, Хардвин. Это война с самой памятью о нас. С тем, кем мы являлись и ещё могли бы стать.       Хардвин молча перевёл взгляд на трепещущий огонь в камине. Было в нём что-то жуткое, насмешливое — как будто даже этот крохотный язык пламени понимал, чем обернётся его полыхающий собрат в руках гонителей. Костры не просто сжигали тела. Они выжигали символы, корни, историю, пока не оставалось ничего, кроме паники и тревоги.       На его собственных глазах, там, в Нормандии, горели нодья. Жженые тела ведьм, оставшиеся после инквизиции, уносили с собой звуки истерических криков, поднимались ввысь с ядовитыми языками яркого зарева. Трупы, превращённые в прах, а с ними — и отчаяние, что распространялось, как заражённая язва. На глазах у тех, кто осмеливался призвать магию, случались трагедии.       Истребляли всех, кто мог бы стоять на пути Церкви.       Наступили тёмные времена.       Хардвин был не из тех людей, кто проявлял нетерпимость к неопытным или младшим. Однако, в этом случае, он не мог не признать, что некоторые из Священных, будучи ещё слишком молоды и полны амбиций, не могли осознать всей глубины того, что происходило. Люди их возраста могли бы поддаться желаниям и пустым надеждам, что всё образуется само собой.       — Нужно встретиться с Гормлайт, — сказал он, словно бы это приговор, не подлежащий обжалованию. Он верил, что Гормлайт Мракс, несмотря на её жестокую репутацию, не отвернётся. Она слишком давно являлась частью этого мира, слишком связана с его тёмными и неведомыми глубинами.       Лавиния не ответила сразу.       Её окатило холодным потоком. Молча она откинула голову назад, погружённая в размышления. Хардвин заметил, как её лицо побледнело. Она всегда держала себя в руках, но теперь, по мере того как её руки начали подрагивать, лорд Поттер понял, что речь шла… о чём-то ином.       — Леди Принц? — мягко позвал он, увидев, как её тело сотрясается от незримой тени.       Лавиния никак не отреагировала. Она молчала.       Хардвин подался чуть вперёд.       — Думаю, что вы поспешны в своих выводах. Гормлайт давно не появлялась на собраниях. Она… недовольна тем, как Священные нынче ведут дела.       За окном завывал ветер. Старые створки, казалось, скрипели от холода, норовя распахнуться. Слабый свет факелов во дворе то и дело угасал в ледяных порывах, а за кромкой виднелось только беспокойное, обложенное тучами небо.       — Сейчас не время думать об этом, — Хардвин заговорил тише, но не ослабил натиска. — Не вы ли пришли ко мне в поисках союзника? Возможно, что это тот самый вариант. Или, вы считаете, что мне приятна сама мысль о том, чтобы возраждать хоть какое-то сотрудничество с этой семьёй? Вам ли не знать всей истории, миледи.       — Вы путаете решимость с отчаянием, лорд Поттер, — резко ответила женщина. — Или же теперь и вы утратили разум, раз готовы на такую глупость?       Хардвин стиснул зубы, его терпение истончалось.       — Я не позволю вам увести разговор в сторону, — он сделал шаг к ней, его тень легла на её фигуру. — Не играйте со мной, Лавиния. Если у вас есть иные предложения, выскажите их. Или признайтесь, что боитесь её так же, как все прочие.       Леди Принц встала со своего места и подошла к книжным полкам. Сердце глухо, но часто билось под рёбрами. Разговор явно зашёл в тупик, за что Лавиния теперь саму себя ругала. Она даже помыслить не могла, что имя этой ведьмы всплывёт в их разговоре. Этого не должно было случиться.       Забытая и отвергнутая всеми, безумная и в высшей степени жестокая Гормлайт, продолжала преследовать Лавинию. Наступала ей на пятки, гналась и вот снова настигла.       — Боюсь? — леди Принц повернулась к Поттеру так резко, что складки её платья взметнулись подобно тяжёлым волнам. — Не говорите о страхе так, словно это оружие, которое можно вложить в чужие руки. Я не боюсь ни Гормлайт, ни её прихвостней. Но приглашать её к нашему столу… — она покачала головой и с силой оперлась ладонью о стену. Пальцы побелели от напряжения. — Это всё равно что отворить врата в Преисподнюю и надеяться, что демоны не потребуют платы.       — Лучше они, чем небытие, — отрезал Хардвин, но тут же пожалел о своём тоне. Он едва не сорвался.       — Небытие, — передразнила она, фыркнув в раздражении. — От вас, лорд Поттер, не ожидала такой наивности. Вы мечетесь в панике, как мальчишка с мечом.       — Прекрасно, леди Принц. Тогда скажите, что вы предлагаете?       Лавиния медлила. Слова застревали у неё в горле. Отойдя подальше от хозяина поместья, она скользнула ладонью по гладкой поверхности каминной полки, уставившись на потемневшие старинные часы, которые мерно тикали, отсчитывая время.       А его оставалось так мало.       — Вы думаете, что она вас выслушает? — бросила женщина, вновь глядя на него через плечо. — Вам бы следовало меньше полагаться на слухи и побольше думать головой. Гормлайт не помогает тем, кто приходит с дружескими просьбами. Она требует подчинения. А вы не из тех, кто преклонит колено, Хардвин. Разве не так?       — Если ради спасения нашего мира мне придётся встать на колени — я это сделаю, — холодно и без каких-либо колебаний ответил Поттер.       — Тогда я сочту это концом, — отрезала Лавиния. Она долго смотрела на него исподлобья, взвешивая все сказанные и услышанные слова. — Но вы не понимаете, с чем играете. Гормлайт — не союзник. Она — бедствие, Хардвин. Которое будет гораздо страшнее того, что уже ползёт по нашим землям.       — Это только слухи, не более. И плачевная репутация её рода. Или, может быть, вам известно больше, чем вы хотите мне сказать? Или всё дело… в культе?       На этот раз Лавиния отпрянула, словно он хлестнул её по лицу. Это ощущалось, как наглая и мучительная пощёчина. Легкий румянец вспыхнул на её щеках, и маска спокойствия дала трещину.       — Вы не смеете… — надорванно протянула она, и голос её дрогнул, как тонкая струна лютни. — Не вам говорить о подобных вещах, лорд Хардвин Поттер. Вы понятия не имеете, о чём толкуете.       Тишина упала на комнату, как тяжёлый саван. Пламя факелов на стенах в который раз дрогнуло. Где-то в темноте, за тяжёлыми дубовыми дверями, просвистел ветер, пробираясь сквозь щели старого камня. Шум дождя, который не утихал ни на миг, теперь казался отдалённым, мир за стенами замка остался позади — вне этих стен осталась только пустота.       — Гормлайт, — заговорила Лавиния вновь, — она так отдана этому… Так верит… в культ. В культ, лорд Поттер, — она неосознанно обнялла себя руками. — Вы не понимаете. Это нечто большее. Само его название кричит за себя. Бафомет! Вот уж кто дети дьявола.       Воздух вдруг стал плотнее. Сам мир, его магия, начал сжиматься в узкую, вязкую нить.       — Если мы отступим, не встретившись с ней, все окажется напрасным. Мы не сможем остановить их, не поговорив с Гормлайт. Если она всё ещё верит в старую магию… Она сможет нам помочь.       — Она уж точно верит в неё, — Лавиния злобно усмехнулась. Улыбка вышла кривой, болезненной. — Возможно, из-за таких, как она, нас и хотят всех сжечь. Отправить в ад к Нему, — она сплюнула на пол, само это слово осквернило её уста. — Та магия, которой она верна, разрывает саму ткань мира.       — Но вы не можете и дальше избегать этого, — громко рявкнул Хардвин. — Время не на нашей стороне. Разве не поэтому вы явились ко мне в такую рань?       Внутри неё всё всколыхнулось, и стало трудно дышать. Плотные рукава её платья сжимались на запястьях, как тугая хватка лично взращенных демонов, которые не отпускали её ни на минуту.       Рука Лавинии дёрнулась к горлу, к серебряному кулону в форме круга, висевшему на шее. Пальцы сжали его так крепко, что костяшки неестественно побелели.       — Это не то, о чём вы думаете. Я не хочу об этом говорить. Я не хочу, чтобы вы даже представляли себе, что происходит в тех залах и подземельях.       Хардвин сделал шаг вперёд. Его сапоги тяжело ступали по каменной кладке, будто погребальный марш. Он не отводил взгляда, не давая ей ни мгновения на бегство — не из этой комнаты, а из его вопросов.       — Против нас все и всё. Я не хочу слышать, что это не важно. Гормлайт и её культ — это не просто чьи-то личные взгляды. Это организованная сила. Огромная мощь. Насколько мне известно.       Лавиния внезапно отскочила в сторону, как напуганная загнанная в угол кошка.       Оказавшись на достаточно безопасном расстоянии от своего собеседника, леди Прниц одними лишь губами прошептала заклинание.       Её бархатное платье распахнулось, обнажив изуродованные шрамы на руках, скрытые от посторонних глаз. Агрессивный и прямой жест, совсем не к лицу знатной женщине её статуса… На её коже, в местах, где когда-то оставили глубокие порезы и ожоги, теперь просвечивала тусклая, почти неприметная память о боли. Шрамы, которые она получила много лет назад во имя того, во что её заставили поверить. И теперь эти отпечатки остались немыми свидетелями того, что она пережила, и того, что она потеряла.       Белёсая кожа, изуродованная кривыми линиями, скрывалась под дорогими тканями одеяний. Карты, ведущие в никуда.       — Это не просто культ! — сорвалась она. — Это не просто магия, которой можно насытиться или управлять! Это чёрное чрево, пожирающее души. Это Ад, созданный руками людей! Это, лорд Хардвин… это чистое разрушение. Это то, с чем я столкнулась, когда была ещё молода и глупа. Это поглотило меня, поглотило многих из нас. И, к моему огромному сожалению, не всех отпустило. Не смейте мне говорить о том, с чем ни разу не сталкивались.       Она резко выбросила руки вперёд, как если бы хотела оттолкнуть всё вокруг себя, как если бы сама память о культе Бафомета начала душить её.       — Ты думаешь, я могу спокойно произнести её имя? Гормлайт, — почти прорычала Лавиния. — Великая ведьма? Великое чудовище! Она верит в магию, которая разрывает плоть, крошит кости и сушит души, будто это какой-то подаяние богам. А те, кто не магической крови… они для неё — скот. Пища. Инструменты для её ритуалов.       Её плечи сотрясались. На её лице больше не оставалось привычного лоска хладнокровия.       — Ты не видел, что я видела, — прошипела леди Принц. — Как невинных сгоняли в храмы, как овец перед забоем. Мужчин отправляли в ямы, ломая их тела до хруста, пока их кровь не пропитала камни. Женщин — на алтари. Живьём. Живьём, Хардвин! — её голос взвился к потолку, как крик гончей. — Они резали их, выкалывали глаза, оставляли голодать, чтобы те молили о смерти.       Она медленно опустила взгляд на свои руки, сжатые в кулаки.       — Когда пришёл мой черёд, мой ритуал Луны, мою жертву подвесили на крюк. Просто кусок мяса, а не человек. Шипы прокалывали кожу. Мы находились там — день, ночь, неделю… не знаю. Время перестаёт существовать, когда каждое дыхание — это пытка. А потом… — Лавиния закрыла глаза, стараясь не дать воспоминаниям поглотить её. — Потом нас ломали в угоду культу. Нас убеждали в том, что ничего другого нет. Только культ сможет нам раскрыть величие истинного могущества.       Женщина опустила голову, а волосы упали вперёд, скрывая лицо.       — Когда я была в их власти, — надломленно продолжила Лавиния — я не знала, на что я подписалась. Я думала, что это путь к правде. Я верила, что наша магия, магия нашего рода, представлялась единственной формой в этом мире. Но это… — её слова оборвались, и она сжала челюсти, пытаясь удержать в себе что-то, что оказалось чревычайно страшным, чтобы озвучить.       Мало кто видел леди Принц в подобном состоянии. Лорд Поттер уж точно прежде не мог представить, что эта женщина — со льдом в сердце — может так гореть в жару собственных отравляющих эмоций. Всегда сдержанная, рассудительная и отдалённая от них, сейчас она погружалась в себя. Буквально задыхалась от слов, срывающихся с уст, но не останавливалась, обнажая свои страдания дальше.       — Это всё не просто обряды и заклинания. Это кровь, это жертвы, — её голос слышался теперь таким хрупким, как трещина на стекле. — Это магия, которая обвивает разум, которая ведёт к уничтожению всего, что мы когда-либо знали. Культ питается этим. Он забирает жизнь, но не для того, чтобы отдать её взамен. Он забирает всё, чем мы были, и превращает нас в безликие оболочки.       Её грудь больно сжалась.       Сколько раз она стояла перед этим выбором, сколько раз её призывали к Ритуалу Первой Кровавой Луны, сколько раз её заставляли приносить свою душу в жертву в угоду чужим идеалам?       Столько раз уничтоженная, она чудом возрождалась из пепла. Но, похоже, что больше никакого чуда с ней не произойдёт.       — Это никогда не заканчивается. Мы потеряли всё, что могли потерять. Теперь нам не останется ничего, кроме этой пустой силы. Я не хочу, чтобы это повторилось. Никакое бессмертие этого не стоит… Ничего в мире этого не стоит. И спасение тоже.              Слова ложились в воздух, как ледяные осколки. Лавиния замолчала на мгновение, осознавая всю тяжесть сказанного, а затем, взглянув на Хардвина, опустилась прямо на пол, не обращая уже внимания на своё порванное платье.       — Я сбежала, — прошептала она — Не потому, что я сомневалась в их магии. Они забрали у меня всё. Когда я огляделась и поняла, что никого не осталось, — ни друзей, ни семьи, ни даже тени самой себя, — я захотела уйти.       Она замолчала. Давила в себе этот поток воспоминаний — эту горящую смолу, готовую обжечь каждого, кто прикоснётся.       — Мне даровали шанс, — она фыркнула, эти слова сами по себе были злой насмешкой. — Я предала. И меня отпустили. Но иногда я думаю, был ли это жест милосердия или просто ещё одна из их игр. Или же они знали с самого начала, что это случится.       Её глаза потемнели, а взгляд проникал куда-то в прошлое, в саму тьму тех ужасных событий.       — Когда-то… я увидела её. Ту, о которой передавались легенды. Ту, о которой говорили в шёпоте даже самые древние ведьмы. Деву, поцелованную Смертью. Когда они поняли, что я увидела, они сказали, что я должна предсказать её приход. Они ждали моего пророчества, Хардвин. Порой я думаю о том, что Гормлайт всё знала с самого начала. Я нужна была ей только потому что я — наследница пророческого рода. Каким бы величием не обладали Мраксы, заглядывать в будущее они не могут.       По её щеке скатилась слеза.       — Я пыталась молчать, Хардвин. Но у них свои способы, — она подняла руки, показывая лорду Поттеру изуродованные шрамы, пересекавшие её кожу. — Они не сразу обратились к ножам. Нет, они начали с заклинаний. Мягких, скользящих, как шёлк, — Лавиния дёрнула плечом, будто до сих пор ощущала их липкие нити. — Эти проклятия терзали мой разум, вытягивали из меня всё, что я знала. Тени ходили за мной по пятам, нашёптывали сны, в которых я задыхалась от ужаса, но не могла проснуться.       Она приглушённо рассмеялась. В этом смехе сквозило безумие, горе и боль. Ничего другого.       — А потом началась кровь. Куда же без этого. На ней и построен весь культ, ею же он и скреплён. Они резали не сразу. Сначала они оставляли на моей коже символы, выжигали их серебром, пока запах жжёной плоти не наполнял подземелье, пока я не начала кричать. Они ждали, когда моя воля сдастся. И она сдалась, конечно же. Я же живой человек.       Хардвин не решался её перебить. Да и вообще казалось, что под давлением чужого, но столь откровенного рассказа, он окаменел. Не мог выдать ни единой эмоции. Просто слушал, не веря собственным ушам.       — Они снова и снова требовали, чтобы я сказала, когда эта девочка родится. Когда она явится в мир, чтобы всё изменилось. Когда её кровь будет не только проклятием, но и ключом. Я должна была дать им точное время, как это сказано в древних писаниях. Они заставили меня. Я не могла отказаться. В их руках сосредоточилась вся моя жизнь, вся моя магия. Я не могла ничего сделать, кроме как поддаться этому. Они знали, что я чувствую.       Она обняла себя, хотела укрыться в своих же объятиях.       Её рассказ увлекал, сковывал, манил.       — Я предрекла. Поведала им, что девочка с платиновыми волосами родится в час, когда солнце слабеет и лето склоняет голову в скорбном прощании перед осенью, когда последнее дыхание тепла тает в золотом сиянии заката, а осень обнимает землю своим холодным саваном, заворачивает её в пелёну увядания; когда каждый лист, словно слеза прошлого, опадает на землю, как прощальная песня лета, — леди Принц слышала собственный голос откуда-то издалека. Она повторяла страшное пророчество, ощущая, как горло саднит и по глотке разливается жидкий свинец, обжигая связки. — Я им сказала, что тогда и родится Дева, рождённая меж двух миров. И когда я это сделала, они отпустили меня. Но я знала — для них я уже мертва. Я дала им то, что они искали. И что осталось мне? Только проклятие, которое я несу до сих пор.       Лавиния пыталась удержать оставшееся тепло в теле, но внутри уже пусто. Всё, что она изложила, оставило её без слов. Так много лет она держала в себе свои тайны, несла это бремя, и теперь, когда она выпустила его наружу, почувствовала, как тяжесть сжала её грудную клетку. Наконец-то боль стала ощутимой, физической.       Отношение к этому не изменилось, но стало легче. Легче в том смысле, что она не единственная, кто это знает. Но всё равно…       Она не могла смотреть на Хардвина.       — Я не хотела этого. Я не хотела… Я не хотела говорить им это. Но они знали, они всегда знали, как меня сломать. И я… Я отдала им её. Я предала её. Я выдала то, что не должна была. И теперь, когда я думаю об этом, я чувствую, как теряю её снова. Эта девочка. Та, чьё рождение принесёт беду всем. Если бы я могла вернуть тот момент, когда я сказала им это, я бы сделала всё, чтобы никогда этого не произнести. Я жалею. Но не о себе. Я жалею её. Эту девочку. Ту, которая даже не знает, что её кровь будет и ключом, и проклятием. Она будет рождена, чтобы погубить всё, что мы знаем. И всё, что я могу сделать теперь, — это молиться, чтобы она никогда не узнала своей судьбы. И чтобы культ никогда её не нашёл.       Она почувствовала его взгляд, но не решалась встретиться с ним. Не хотела понимать, как вся её боль и отчаяние перешли на того, кто сидел рядом.       Внутри неё всё рвалось на части, но она не могла выдать больше, не могла отдать ещё. Она сама стала частью этой тени, которая теперь сжимала её сердце в своей безжалостной хватке.       — Я проклята, Хардвин. Проклята ими. Но и они прокляты мной. И если придёт тот день, когда Деву найдут, небо зальётся кровью. А земля… Земля задохнётся под тяжестью их падения. Вот поэтому Гормлайт — это не та, к кому нужно идти за помощью. Я не сомневаюсь в том, что у неё хватит мощи остановить пламя инквизиции, но она разожжёт свой костёр.       Лавиния дрожала. Не от холода, но от того ледяного ужаса, который годами сковывал её душу. Она знала, что выболтала больше, чем следовало, но остановиться не могла.       Это конец.       Хардвин сидел молча, поглощённый её откровением, но теперь что-то изменилось. Он видел её душу. Или то, что от неё осталось.       Всё, что он знал о мире, раскололось, как старый щит под ударом молота. Мраксы. Эта фамилия с детства звучала как зловещее эхо в его доме. Поттеры сторонились их, как беды, и всегда молчали, когда речь заходила об этом семействе. Это давняя, неназванная вражда, длившаяся столетия. Никаких открытых конфликтов, но и дружбы между их домами быть не могло.       Однако услышанное сейчас заставляло кровь застывать в жилах.              Как это могло укрыться от внимания? Как всё это время подобное зверство оставалось тайной? Почему о культе Бафомета говорили только шёпотом, как о плохом предзнаменовании, и никогда — громко, как о врагах всего живого?       Всё рассказанное вонзалось в его разум, как лезвие. Но сильнее всего потрясло не пророчество, а сама Лавиния. Та, что всегда держалась сдержанно, как и полагалось наследнице дома Принц, теперь обнажила перед ним всю глубину своей боли. Она сидела напротив, раздавленная своими воспоминаниями.       Хардвин ощущал странный гул внутри себя. Её судьба. Её страдание. Её проклятие. Всё это вдруг стало личным. Всё, что тревожило до этого момента, потеряло своё значение. Инквизиция, Крамер — даже эти угрозы отступили куда-то в туман.       Мраксы. Этот культ. Их деяния. Кто ответит за содеянное?       Всё размылось по щелчку пальца. Все это стало ничем. Пустым. Это больше не имело значения.       Он не знал, как именно должен ответить. Все слова казались неуместными.       Он не знал, что будет завтра или когда появится та Дева. Но сейчас перед ним в слезах сидела женщина, открывшая и обнажившая без желание своё сердце. Или что от него осталось после деяний Гормлайт.       Вздохнув, Хардвин тихо встал с места и, не издав ни звука, подошёл к Лавинии. Поколебавшись всего миг, осторожно взял её руку. Её кожа была холодной и гладкой, как мрамор.       — Лавиния… — его голос сорвался, но он продолжил, склонив голову чуть ближе, — простите. Я многое знаю о мире… Но ваше бремя… — он умолк. Какие слова могли описать, что он чувствовал?       Она чуть дёрнула пальцами, но не убрала руку. Этот жест — еле заметный, непроизвольный — такой же хрустальный, как сама Лавиния сейчас. Молчаливое согласие.       — Вы истощены, миледи, — продолжил он мягко, — и в праве на это. Мы все сейчас на грани, но отдых… Это та роскошь, которую мы можем себе позволить.       Он запнулся, смиряясь с неизбежностью.       — Пока что, — добавил он чуть тише.       Лавиния сглотнула.       Она не смогла сдержать этого жеста, хотя всё внутри неё кричало о том, что слабость недопустима. Всё пошло не по плану. Она так сильно рассчитывала на благосклонность Хардвина. Примчалась к нему ранним утром с охапкой писем от друзей, с жаром на устах и надеждой на то, что он примет её сторону. Но вместо этого она оказалась здесь, на полу, с мокрым от слёз лицом.       Это унизительно. Для Леди Принц, наследницы славного рода, воспитанной в строгом обличии непогрешимости, подобный момент был равносилен поражению.       — Поговорим об этом завтра, — сказал лорд Поттер, наконец, уже твёрже. — Вы правы. Соберём Совет Священных. Пусть правда станет известна всем, кто ещё не утратил разум или душу в тени этих проклятых.       Лавиния закрыла глаза на мгновение, прежде чем подняться.       Она встала легко, без видимого усилия, словно обрела заново утраченный контроль над собой. Лёгким движением руки она пригладила складки платья, и магия подчинилась ей мгновенно: ткань вновь стала безупречной, никаких пятен и пыли.       — Вы проявили редкостную рассудительность, лорд Поттер... мой друг, — произнесла она совершенно спокойно. — Моё признание было тяжёлым, и я надеюсь, что вы простите мне эту слабость.       Лавиния почтительно склонила голову, прощаясь. В её взгляде скользнуло что-то, что могло бы показаться благодарностью, но так и не раскрылось до конца.       — Благодарю вас за то, что выслушали меня. Возможно, именно ваша выдержка и знание станет тем, что уравновесит чашу.       С этими словами леди Принц резко повернулась, и прежде чем Хардвин успел ответить, её силуэт исчез. Остался лишь короткий звук, как крылья птицы коснулись воздуха.       В гостиной стало тихо, и только слабый аромат её духов ещё какое-то время витал в воздухе.

***

      Холодный вечер опустился на округу, окутывая старинное поместье плотным покрывалом тумана. Оно высилось среди кривых и сгнивших, деревьев, с чернеющими на фоне тёмного неба башнями и высокими окнами, из которых пробивались слабые, мертвенно-жёлтые огни. Эти проблески жизни не делали его более приветливым — наоборот, они усиливали гнетущую атмосферу.       Всё вокруг нашёптывало, что нежданные гости здесь не приветствуются.       Хардвин Поттер спешился с коня, позволив жеребцу обнюхивать влажный мох на массивных каменных воротах. Их старинная арка была увита плетями дикого плюща, обросшего мелкими белёсыми грибами, и вся конструкция выглядела так, что сама природа хотела спрятать поместье от чужих глаз.       Он не любил это место.       Всякий раз, когда долг приводил его сюда, создавалась впечатление, что стены поместья дышат — шепчут, следят, оценивают. Замок, который питался страхом своих посетителей. Хардвин бывал здесь раньше, но лишь вынужденно. Уходя, он всегда чувствовал себя как человек, покинувший клетку, но теперь его собственное решение привело его сюда вновь.       Сердце нериятно ёкнуло, когда взгляд скользнул к башне, где угадывались тонкие очертания женской фигуры, подсвеченной свечой. Она стояла неподвижно, и Хардвин не был уверен, что это не игра света. Он встряхнул головой, прогоняя видение, но внутренний холод не отпустил.       Дорога от ворот к массивной двери когда-то лавно выложили гравием, на который этим вечером спустилась изморозь, превращая камни в острые зеркала. По краям дорожки высились тёмные кусты боярышника, их колючки напоминали когти.       Здесь никто не посадил сад — только дикая, некрасиво торчащая растительность.       Из самого поместья доносились звуки: где-то хлопнула дверь, скрипнуло что-то тяжёлое, раздался смех — звонкий, неприятный, женский. Жизнь струилась по стенам поместья. Хардвин вдруг уловил едва различимый аромат — смесь воска, трав и чего-то горьковатого.       — Тьма их корнями уходит глубже, чем мне бы хотелось, — пробормотал он, поправляя плащ.       Кончиками пальцев он коснулся холодного железа кованной ручки. Легкий всплеск магии пробежал по коже, оставляя за собой ощущение покалывания. Заклинания, плетённые с особой тщательностью, отзывались древней силой, предупреждая: он вторгается на чужую территорию.       — Без сомнения, хитроумно, — пробормотал Хардвин, уголки его губ дёрнулись в тени усмешки.       Но прежде чем он успел хоть что-то ещё сделать, тяжёлая дверь с протяжным скрипом распахнулась сама. На пороге, подобно ожившему призраку тёмной легенды, стояла Гормлайт Мракс.       Высокая, стройная, воплощение чего-то недостижимо прекрасного и опасного. Бледная кожа с оттенком фарфора. Большие, глубокие чёрные глаза, смотрящие на него с насмешливым интересом. В них пряталась бездна, где разум граничил с безумием. Волосы цвета вороньего крыла свободно ниспадали на её плечи, длинные пряди струились вдоль спины, блестя в тусклом свете фонарей.       Одетая в тёмное, изысканно сшитое платье, украшенное серебряными нитями, которые мерцали при каждом её движении, Гормлайт выглядела безупречно. Аккуратный ворот подчёркивал её тонкую шею, а узкие рукава открывали изящные кисти рук. На одной из них поблёскивало массивное кольцо с рубином, тёмным, как запёкшаяся кровь.       — Лорд Поттер, — проговорила она, слегка склонив голову, но не улыбаясь. Мягко и даже с весёлым укором. — Как приятно, когда старый друг так заботится о том, чтобы прийти без приглашения.       Она окинула его взглядом, оценивая с головы до ног.       — Или я должна сказать «по старой привычке»? — добавила она.       Хардвин, сохраняя невозмутимость, склонил голову в знак приветствия.       — Леди Мракс, — ответил он ровным голосом. — Не мог оставить столь важное дело до утра.       Она рассмеялась, звонко и с язвительной ноткой, и от её смеха Хардвину стало неуютно. Звук отзывался в самых тёмных углах его сознания.       — О, неужто настолько важное? Что ж, я привыкла к вашим внезапным визитам. Но давайте не будем устраивать представление на пороге. Прошу, входите.       Она отступила в сторону, делая приглашающий жест.       — Позволите предложить вам чай, лорд Поттер? Я, как известно, славлюсь своим гостеприимством.       — Ваше гостеприимство, миледи, столь же известно, как и ваши шутки, — ответил он, проходя мимо неё в холл.       Гормлайт лишь улыбнулась, её взгляд задержался на нём чуть дольше, чем того требовала вежливость.       Внутри поместья царил странный полумрак, не столько от недостатка света, сколько от его неправильности. Тени от свечей, зажжённых в изысканных канделябрах, плясали на стенах, принимая причудливые формы. Потолок в высоком холле показался выше, чем он запомнил.       Громоздкие портреты предков Мраксов с суровыми, живыми взглядами заполняли стены, а их рамы, украшенные витиеватыми узорами, отбрасывали отсветы. В их лицах мерещилось что-то извращённо знакомое.       Всё вокруг подстраивалось под хозяйку, отражая её непредсказуемость.       — Вы, как всегда, точны в оценках, — проговорила она, закрывая за ним дверь. Тяжёлый звук щеколды отозвался в ушах Хардвина. — Но не будем тратить время на пустые разговоры. Что за столь важное дело привело вас в эту холодную ночь?       Она обернулась, на миг склонив голову, подобно хищнице, примеряющаяся, с какой стороны удобнее напасть. Вместо того чтобы сесть или отдать распоряжение слуге, Гормлайт направилась к массивному камину в углу.       — Я обещала вам чай, лорд Поттер.       Хардвин едва заметно напрягся.       Он невольно проследил за её движениями, пытаясь уловить смысл её неожиданной заботы. Мраксы не славились гостеприимством, а уж тем более желанием марать руки ради чужих удобств.       — Благодарю, леди Мракс, но… — начал он, но замолк, видя, как она ловко наклоняется к низкому столу, открывает старинную жестяную шкатулку и извлекает из неё сухие травы с тонким пряным ароматом.       Она принялась неспешно заваривать чай. Будто бы ждала его визита на самом деле.       — Удивлены? — спросила Гормлайт, не оборачиваясь, но по голосу он понял, что её усмешка стала ещё шире. — Разве я похожа на женщину, что будет полагаться на чёрствых слуг в столь интимном деле?       — Признаюсь, вы меня удивляете.       Она поставила чайник на угли в камине, позволяя воде закипеть естественным образом, и, обернувшись, сложила руки на груди.       — Как мило. Вижу, вы всё так же склонны искать смысл там, где его нет. Или, возможно, боитесь, что ваш чай будет чем-то… дополнен?       — Скажу честно, я уже давно знаю, что от вас можно ожидать чего угодно.       Её смех, похожий на звон расколотого стекла, прорезал тишину зала.       — Это правда, лорд Поттер. И всё же вы пришли сюда. Стало быть, я всё ещё более предсказуема, чем вам хотелось бы.       Гормлайт подошла ближе, её мягкие шаги почти не нарушали тишину, но заставляли воздух сгущаться вокруг неё. От неё исходил дурманящее сладкое благоухание, граничившее с ядом — тем самым, от которого умирать было бы сладостно. Её платье из густо-чёрного бархата с длинными, как живыми, рукавами слегка касалось пола, подчёркивая фигуру. Свет свечей играл на тонкой ткани, делая её движения похожими на колебания воды.       — Вы знаете, в Европе всё неспокойно, — наконец проговорил он, заставляя себя смотреть прямо ей в глаза. — Инквизиция уже добралась до северных земель. Лишь в Британии пока что сохраняется призрачный порядок.       — О, инквизиция. Их любовь к огню восхищает. Такая преданность своему делу. Я даже завидую их фанатизму.       Она обернулась и вернулась к столу, забирая две чашки.       Её пальцы скользнули по ручке чайника, и будто бы дрогнули — или это всего лишь иллюзия, вызванная игрой света. Вода, закипевшая над углями, зашипела, когда она обдала чайник острым движением, а затем осторожно всыпала в него ещё одну щепотку душистых трав.       Её движения одновременно механические и гипнотизирующие, как у опытного кукловода. Она наполнила первую чашку, а затем вторую, изящно наклоняя чайник. Поднимая чашку, она на миг задержала руку возле лица, вдыхая аромат, а затем обернулась к Хардвину.       — Чай готов, лорд Поттер. Я сама собирала травы для него.       Она приблизилась к нему. Кружева её манжет легко коснулись его запястья, когда она вручала чашу. Момент стал неоправданно личным.       — Благодарю, — сухо проговорил он, хотя горло пересохло.       — Видите ли, я всегда предпочитаю делать всё собственными руками. В этом есть… красота.       — И всё же, леди, ваша репутация заставляет задуматься, стоит ли пить чай, который вы приготовили сами, — бросил он, стараясь вернуть себе контроль.       — Лорд Поттер, — протянула Гормлайт, присаживаясь напротив и сложив руки на коленях, — неужели вы думаете, что я стала бы отравлять вас, не получив от этого должного удовольствия?       — Предпочитаю о подобном не думать, миледи, — Хардвин сделал небольшой глоток, поражаясь тому, насколько вкусным оказался чай. — Поговаривают, что сэр Бёрк вернулся со своего путешествия?       Гормлайт склонила голову чуть набок, её тонкие пальцы обвили ушко чашки, словно она держала не хрупкую керамику, а сердце гостя.       — Поражаюсь тому, как быстро новости распространяются в нашем мире, — протянула она, подобно речь шла о тривиальных слухах о погоде. — Не успел крошка Герберт вернуться, как благородный лорд Поттер уже в курсе.       — Знаю, что вы взяли его под своё крыло, леди, — он поставил свою чашу на гладкую поверхность дубового стола, наблюдая, как в её тёмных глазах вспыхнула искра раздражения. — Мой интерес к его персоне вызван лишь искренним беспокойством. Не оттого ли он так поспешно вернулся, что в Европе разгораются огни беспорядков?       — Огни беспорядков? Какие изящные слова для описания хаоса. Герберт всегда был слаб к огню, знаете ли. Горящие книги, горящие дома, горящие люди. Каждый его шаг — это пепел под ногами.       — Слышу в ваших словах поэзию, миледи, но истина ли за ними стоит? Не к лицу мне, мужчине из Британии, встревать в чужие дела, но слухи тревожат многих. Бёрк не из тех, кто возвращается без причины.       Она поставила свою чашу и наклонилась вперёд, её локти опёрлись на стол, лицо оказалось ближе к его.       Снова этот дурманящий аромат, сбивающий с мысли.       — Ах, лорд Поттер, вы и правда столь наивны, или это всего лишь часть вашего очарования? Герберт не тот человек, чьи дела можно назвать чужими. Он слишком умён для простого странника, слишком горд для простого мага. Но его цели… неужели вас это действительно волнует?       Хардвин ощутил, как его затылок покрылся холодной испариной.       — Лишь настолько, насколько могут затронуть чьи-то амбиции общий порядок.       — Общий порядок, — она склонила голову, её длинные волосы упали на плечи, — такое скучное выражение для столь изнеженной вещи. Но, раз уж вы упомянули это… Герберт вернулся из тех мест, где порядок сгорел дотла. Инквизиция, фанатики… Они оставляют пепел и боль. Но знаете, что хуже всего?       Она выпрямилась и посмотрела на гостя по-настоящему. С призрением и недовльством.       — Ложь. Терпеть не могу, когда мне лгут, лорд Поттер. Раз уж вы пожаловали ко мне в столь поздний час, неужели я не могу рассчитывать на ваше откровение? К чему эта пыль в глаза? «Священные» отвергли мой род, как грязь, когда сами якшаются с магглами и подобными им отродьями.       Гормлайт могла кому-то сдаться прекрасной в своём безумии, но эта красота скрывала звериное, хищное нутро.       Высокие скулы. Немигающие глаза, как у ястреба. Бледное лицо, будто вырезанное из воска.       — Вы ошибаетесь, леди Мракс. Я не пришёл к вам с ложью. Скорее, с правдой, которую вы не захотите услышать.       — Ах, как благородно! — цокнула она. — И в чём же заключается ваша правда, лорд Поттер? Что этот мир прогнил, а вы пришли спасти его?       — Вечные вражды, кровавые клятвы, гордость, что затмила разум. И всё это ради чего? Чтобы однажды остаться в темноте, преданной собственным потомкам?       Гормлайт не двигалась, но в её чёрных зрачках заплясал опасный свет.       — Вы смеете обвинять меня? Меня — в безумии, в гордости? — прошипела она. — О, я вижу, как дрожат ваши пальцы. Вы боитесь, лорд Поттер. Вы здесь не для проповедей. Вы хотите меня уговорить.       — Я здесь, чтобы понять вас. То, чего вы хотите. Ваши истинные цели, скрытые за яростью и пылью времени, — он выдержал её взгляд. — А в ваших словах больше правды, чем вы думаете. Я действительно боюсь. Но не вас. Я боюсь того, что вы можете натворить, если вас оставить одну в этой темноте.       — Смешно! — она встала со своего места, обошла стол, и пол содрогнулся под её каблуками. — Вы, Поттеры, — выплюнула она. Это фамилия жгло её язык, — жалкое слабохарактерное семейство, всегда были позором нашего мира. Люди, жаждущие компромиссов там, где их нет, — её голос зазвучал громче, резче, а пальцы впились в ткань рукава, она из последних сил сдерживала ярость. — Вы и подобные вам подвели наше существование к грани. Недопустимой. Я не нуждаюсь в жалости. Ни вашей, ни чьей-либо ещё. Жалеть, скорее, нужно вас. Таких убогих, как ты, Хардвин. И твоя подруга, Лавиния.       При упоминании леди Принц под рёбрами что-то больно отозвалось. Рассказ Лавинии оставался слишком свежим в сознании.       — Не смейте произносить её имя с таким неуважением.       В голове замелькали картинки. Множество шрамов, скрываемых под дорогими тканями, которые Лавиния ему обнажила.       — Ах, затронула больное место? — Гормлайт хохотнула. — Я не удивлена. Ваш род всегда притягивал к себе глупых и слабых. Умалишённых, что ищут спасения в чужом милосердии. И она, и ты — бесполезные блуждающие огоньки в тумане. Жалкие, потерянные, без цели, без будущего.       Хардвин сдержал рвущийся из груди гнев.       Её слова — плеть, били по живому.       — Слова — ваша единственная сила, леди Мракс? Вам приятно видеть, как они отравляют всё вокруг вас?       — Не пытайтесь меня упрекать! — взорвалась она. — Милосердие, сострадание, вера! Это слабость, лорд Поттер! Слова тех, кто боится силы. Кто дрожит, как жалкая овца, у ног палача!       Она шагнула ближе, и в полумраке зала, где чадили восковые свечи, её фигура выглядела нереальной — мрачным силуэтом из легенд и страшных сказок.       — Вы не понимаете этого, потому что сами — пустота. Вы живёте в иллюзиях, в своих жалких мечтах о равенстве, о мире. А Лавиния… — её голос изменился, стал холодным, как зимний ледник. — Ваша драгоценная Лавиния была ещё слабее вас. Ещё более глупой и слепой.       — Не смейте произносить её имя с такой ненавистью. Она чище и сильнее, чем вы можете себе представить.       — Чище? Сильнее? — усмехнулась Гормлайт, и её тон наполнился ядовитым любопытством. — Разве чистота оправдывает предательство? А, лорд Поттер? Разве вы, великие праведники, не видите правду? Она понесла справедливое наказание за свою слабость. За то, что она не смогла держать рот закрытым. Молчи и верь — вот правило. Она нарушила его. А ты… ты был настолько наивен, что думал, что найдёшь ответ в её словах. Но что ж, будь уверен, лорд Поттер. Я лично позаботилась о том, чтобы её голос замолк навсегда.       Внутри Хардвина что-то неприятно зашевелилось. Далеко, на задворках сознания и души, но даже это ему уже не нравилось.       — Что вы сделали?       — О, лорд Поттер, какой же вы всё ещё глупый, — усмехнулась Гормлайт, её пальцы коснулись висящего на шее серебряного амулета в форме свернувшейся змеи, которая кусает себя за хвост. — Думаете, я говорю о прошлом? О бедной, слабой девочке, которая нашла в себе смелость проговориться?       Гормлайт выдохнула. Она устала от этого представления. Это больше не удовлетворяло в необходимой степени.       — Думаете, она сбежала от этого?       Она подняла руки, и с тихим, рвущим воздух звуком пространство вокруг дрогнуло. Гостеприимный, пусть и мрачный зал внезапно треснул, как хрупкое стекло. Хардвин вскочил из-за стола и попятился назад, когда стены и потолок начали «плавиться» — свет факелов сменился зловещим багровым сиянием. Тени, притаившиеся в углах, стали расти, сплетаясь в узоры, похожие на рога и когти.       Мгновение — и реальность рассыпалась, как куски иллюзии.       Зал превращался в пульсирующий, живой кошмар.       Запах ударил в нос первым — густой, металлический, приторный.       Запах крови.       Потом он увидел.       Стены больше не были стенами — они дышали, тёмные потёки, похожие на сосуды, разветвлялись по камню, как корни мёртвого дерева. Потолок давил на него, скрипя, готовый рухнуть. Кровь струилась по нему же, как дождевая вода, капала на его плечи и сливалась с лужами на полу.       Тела домовых эльфов, горы тел, беспорядочно разбросанные по гостиной, словно кто-то швырял их с яростью. Один из эльфов сидел, прислонённый к стене, его вытаращенные глаза всё ещё смотрели на что-то в вечном, окаменевшем ужасе. Пальцы — тонкие и окровавленные — вцепились в собственное горло, он пытался вырвать из себя что-то невидимое. У другого грудная клетка была разорвана, а обрубок рёбер торчал наружу, как колючий капкан. Изувеченные конечности валялись тут и там, как детали сломанной марионетки.       Некоторые тела изувечили так сильно, что их невозможно узнать: руки оторваны, лица исполосованы до мяса, а на стенах — небрежные мазки безумного художника — виднелись тёмные следы ладоней.       И всё это свежее.       Кровь — густая и почти чёрная — ползла к его сапогам. Она липла, тянулась за каждым шагом, как живое, голодное существо.       — Мерлин… — его нога соскользнула на мокром полу, и он едва устоял.       — Красиво, не правда ли? — донёсся до него голос Гормлайт. Она стояла в центре, раскинув руки, её фигура выделялась в этой жуткой, кровавой реальности. — Это и есть правда, лорд Поттер. Вечная. Неизменная.       Но хуже всего было не это. Не самое страшное.       Он не сразу заметил её. Возможно, потому что его разум просто отказывался принять увиденное.       В центре комнаты, там, где когда-то стоял резной стол, теперь лежало человеческое тело.       Хардвин замер. Воздух вырвался из его лёгких, как от неожиданного удара.       Она.       Лавиния.       Волосы, тёмные, как весенняя ночь, спутались и липли к лицу от крови. Бледные руки вытянулись вдоль тела.       Она была раскинута, как фарфоровая кукла, которой вывернули суставы. Её дорогое платье — то самое, в котором он видел её утром — теперь превратилось в грязный лоскутник, промокший от крови. Грудь Лавинии располосовали. Какой-то хищный зверь пробрался к ней когтями и рвал до тех пор, пока не добрался до хрупкого, ломкого ребра. Рана зияла отвратительной пропастью, а из неё что-то медленно стекало на пол.       Она не просто умерла, её мучили, долго и жестоко.       — Лавиния… — имя слетело с его губ сдавленным стоном. Он сделал шаг вперёд — автоматический, инстинктивный — и тут же поскользнулся. Он выставил руку вперёд, чтобы удержать равновесие, но пальцы смачно плюхнулись в лужу тёплой крови.       Хардвин застыл.       На его ладони — кровь Лавинии.       Гормлайт издала короткий смешок — хриплый и полупьяный от ликования.       — Ах, какая жалость. — Гормлайт подошла ближе, ступая по крови, как по воде. — Бедняжка, не правда ли? Её правда стоила ей жизни. И твоей веры. Я её отпустила, когда она захотела, но при одном условии… Молчание. Она поклялась. Обет Молчания дала. Знаешь, я даже поверила ей. Оставила ей её поганый язык в то время, как все остальные своего лишались. И вот видишь, как это обернулось против меня.       Хардвин с трудом поднялся. Глаза жгло, как если бы он смотрел на раскалённое железо. Он не мог дышать — каждый вдох, как колючая проволока, протянутая через горло.       — Нет… — голос сорвался на крик. — Нет! Мы разговаривали! Сегодня утром! Она была живой! Как… Как это… — он сделал ещё шаг и вдруг почувствовал, как что-то хрустнуло под его ногой. Он опустил взгляд и увидел… голову домового, наполовину вдавленную в пол, с расколотым черепом. Пустые глазницы уставились на него.       Его вырвало.       Его рвало долго.       Резко и болезненно. Всё нутро выворачивало наизнанку. Желудок сжался, выплёскивая на залитый кровью пол ком тёмной желчи, и только сухие спазмы заставляли его хрипеть и дёргаться. Звуки получались глухими и хриплыми, как у раненого зверя, и они тонули в липкой тишине комнаты, где даже смерть представлялась живой.       Пахло кровью. Сырой, густой, тёплой кровью.       Он не мог от этого отделаться.       Он чувствовал её вкус на языке — металлический, приторный. Запах сдавался таким густым, что забивал лёгкие, пробирался в каждую пору кожи, прилипал к гортани. От одного вдоха его опять скручивало, но теперь выходить было нечему, только сиплое, булькающее дыхание.       Хардвин дрожащими руками опёрся о пол. Кончики пальцев сразу же провалились в мокрую, скользкую кровь и ошмётки плоти. Она растекалась под ним, как мёртвая вода пробиралась под ногти и впитывалась между суставами. Он поднял голову — медленно, будто шею скрутили в тиски.       — Нет… — слабо выдохнул он снова, но даже сам не понимал, кому адресовал этот жалкий, рваный всхлип.       Всё вокруг как наваждение, но слишком детальное, слишком реальное, чтобы быть иллюзией. Кровь текла по изломанным канделябрам, скапливалась в углублениях и стекала ручьями, медленными, как смертный приговор. Багровые потоки превращали каменные ступени в караваны вязкой, густой склизкости.       На стенах, где раньше висели гобелены, теперь виднелись пятна, похожие на языки пламени или когти дьявола, вырывающегося наружу из Ада. Они дрожали, словно дышали. В одном месте кто-то явно царапал камень пальцами — нацарапанные следы выглядели глубокими, ногти, должно быть, ломались и рвались под давлением. В углу комнаты стоял небольшой сундук, открытый, и из него свешивалась тонкая рука одного из домовых — мёртвая и бледная. Фаланги неестественно выгнулись, что-то в последний момент вывернуло их наружу.       Их глаза.       Глаза эльфов. Они повсюду.       На лицах, обезображенных смертью, ещё остался ужас — вечный, застывший в пустых глазницах. Кто-то разорвал одному из эльфов рот до ушей — багровая дыра вместо губ, как маска праздничного шута, но кривого, извращённого.       Лавиния.       Она всё ещё лежала, как икона безумия. Одной рукой она тянулась вверх — за помощью, которой так и не дождалась. Некогда бездонные тёмные глаза остались полуоткрыты, а из уголка рта стекала тонкая струйка застывшей крови.       Хардвину думалось, что он и сам вот-вот умрёт. В висках стучало, пульс бился так громко, сердце пыталось выбраться наружу.       — Мерлин, останови это… — выдавил он, захлёбываясь то ли слезами, то ли очередной волной подступающего рвоты. Он обернулся в сторону Гормлайт, но та не изменилась в лице — она смотрела на него с восхищением, как на искусство, которое сама сотворила.       — Видишь теперь? Разве это того стоило? Она ничего не изменила. Даже, если бы случилось чудо, и ты остановил бы меня, всё равно судьбу не изменить. Сегодня, завтра, а может через сотни лет, всё встанет на свои места. Дева будет рождена, ритуалы вспомнятся и мир всё равно сгорит в пламени. Не инквизиции тебе стоит бояться.       — Они знают… — в горячечном бреду выдавил Хардвин. — Малфой, Лестрейндж… Они знают.       — Они понимают цену величия, лорд Поттер. Твоя семья — это позор. Вам никогда не достичь величия, потому что вы слабаки.       Гормлайт подошла ближе и лёгеим движением толкнула Поттера на пол. Тот повалился к её ногам и распластался. Он повалился в кровь и тут же поднял взгляд — теперь, когда он оказался так близко к полу, он видел детали, которые не заметил сразу.       Небольшой клубок одежды на другом конце комнаты начал шевелиться.       Нет — это не одежда. Это было тело.       Маленький эльф, ещё живой, слабо похрипывал, лёжа на животе. Его пальцы дёргались, оставляя следы на скользком камне. Он отползал, медленно, жалко, бесполезно, как насекомое с оторванными лапками.       — Помогите… — прошептал эльф беззвучно.       Хардвин замер, потому что он видел, как из-под его рубашки вываливались внутренности. Маленькие, розоватые, они извивались. Эльф пытался удержать их рукой, но пальцы сильно дрожали.       — Вот он, ваш удел, — голос Гормлайт напоминал мягкую и обволакивающую шёлковую петлю. — Ползать в грязи, быть в ногах у истинных магов.       Лорд Поттер сжал кулаки, кровь и грязь просочились между пальцев.       — Но есть и другие семьи… Они всегда понимали цену величия. Это то, что отличает великих от всех остальных. Их не нужно спасать. Они не слабы. Они — охотники, лорд Поттер, а не слабое звено. Ваш род всегда был позором. Бесконечная цепь слабаков и глупцов, которые верили в иллюзии добра. Что хорошего в вашей крови? Никто из вас не способен достичь величия или узреть суть мира. Вы раз за разом бросаетесь в бой, не осознавая, что вы — мясо, которое просто забивают.       Её пальцы обхватили его подбородок, не давая отвернуться.       — Величие — это не спасать, — её слова скользили по его сознанию, как холодные змеинные языки. — Это контролировать. Величие — это видеть мир таким, какой он есть, а затем подчинить его себе, сломать его колено и заставить поклоняться. А что сделали вы, Поттер? Что сделал твой жалкий отец? Он бросился в бой и сдох, как собака. Как и его предки. Как и его наследники. Ни один Поттер никогда не познает истинной силы.       Её слова прожигали его, как раскалённое железо, но он ничего не мог ответить. Потому что Гормлайт права. Потому что эльф умирал прямо перед ним. Потому что Лавиния лежала, разодранная на куски. Потому что всё, что он ни делал, всё разрушалось.       Он не мог защитить никого.       — Ты не понимаешь… — хрипло протянул он, но Гормлайт рассмеялась — смех был мягким и мелодичным, как звон фарфора, который в конце концов разлетается в дребезги.       — Нет, Поттер. Это ты не понимаешь. Вас всегда будут убивать. Вас всегда будут загонять в угол. Если не инкизиция, то какая-то смешная чума. Всегда что-то будет, что будет вам мешать, потому что вы не осознаете, что должны править, а не просто существовать. А если вам и доведётся выжить, вы превратитесь в тех, кем презирали быть. Потому что только власть делает тебя свободным, а не эти жалкие крики о справедливости и чести.       Она наконец отпустила его подбородок, отшвырнув, как кусок тряпья. Хардвин снова упал в кровь и теперь просто лежал. Дышать было трудно. Перед глазами плыло. Всё, что он видел, — это смерть. Всё, что он слышал, — это её голос, который стучал в черепе, как колокол:       «Вы — слабое звено. Вы — слабаки».       — Наступит день, когда один несчастный Поттер вновь склонится перед величием другого мага. Может, это будет кто-то из моего рода. А может и нет. Это не столь важно. Важно лишь то, Хардвин, что судьба всегда всё расставляет по своим местам, — Гормлайт взмахнула руками, призывая магию. — Все низшие существа и грязные отродья этого мира должны или умереть. Тебе не дано постичь этого. И никому из вас.       Хардвин закрыл глаза, и в его ушах снова заговорила тишина.       Предки с ними не говорили больше, как сказала утром Лавиния. Так почему тогда он видел своего отца?       Тот стоял вдали. Молодой. Совсем юный даже. Его изумрудные глаза сияли в лучах утреннего солнца. Облаченный в чёрную длинную мантию он улыбался своему сыну, протягивая тому руку.       — Отец…