Сожжённые

      Гермиона сидела на старом потертом диване, который, похоже, уже впитал в себя тоску всех, кто когда-либо на нём сидел.       Тусклый свет одинокой лампы пробивался через мутный колпак абажура, отражаясь на стенах блеклыми пятнами. За окном бушевала снежная буря, рваные клочья снега кружились в темноте, а ветер, завывая, хлестал по стёклам.       Кируна — далёкая и почти заброшенная точка на магической карте мира — идеальное убежище для тех, кто хотел исчезнуть. Для тех, кого уже не существовало.       Она больше не существовала.       Когда-то Гермиона Грейнджер была светом. Её улыбка, яркая и ласковая, могла озарить самые мрачные уголки. Она цеплялась за этот мир изо всех сил, верила в него, боролась за него. Она жила. Но теперь внутри неё поселилась пустота. Не та, что приходит после потерь, а другая — ледяная, тяжёлая, поедающая всё изнутри.       Серая паутина седых волос падала на плечи бесцветными прядями. Её лицо стало бледным, а глаза, когда-то карие, теперь сияли неестественной ярко-голубой прохладой, от которой веяло чем-то чужим. Вены на запястьях проступали красно-синей россыпью, как тонкий след чьего-то смертельного прикосновения.       Она больше не принадлежала себе.       Перед ней лежала газета — «Магический Вестник». Свежий выпуск. Она забрала его у Блейза сегодня рано утром. Вышла на кухню, когда там никого, кроме Забини не было.       Гермиона читала. Снова и снова.       Пальцы крепко сжимали пожелтевшую бумагу, ногти оставляли в ней глубокие вмятины. Слова расплывались, превращаясь в вязкую массу, как капли расплавленного воска. И всё же смысл проникал в сознание, как мерзкий шёпот за гранью реальности:       «Европа в огне: гонения на магических существ нарастают с каждым днём».       Чёрно-белые колдографии дрожали, как будто сами боялись её взгляда. Магические существа — грязные, оборванные, униженные — стояли на коленях в узких клетках. Их цепи зачаровали, они врезались в кожу.       Эльфы. Гномы. Великаны. Многорукие химеры.       Толпа вокруг них потешалась, торжествовала.       Гермиона уставилась на снимок эльфа — крошечного, дрожащего — с пустым взглядом и разбитой щекой. Он держал руки на животе, пытался спрятать себя от жестокого мира. Его глаза, огромные, опустевшие, смотрели в самый центр её души.       Она узнала эту боль. Узнала эту безысходность.       Увидев это, она вспомнила что-то давнее, из тех дней, когда ещё была той самой Гермионой. Домашние эльфы… их угнетение… её отчаянные попытки спасти их.       Пытаться изменить мир.       — Изменить… Спасти… Исправить…       Никто не услышал бы этих слов. Здесь, в Кируне, её слова растворялись в тишине, не оставляя следа.       Заголовки, один за другим, кричали на неё, всякое слово — как удар хлыста.       «Чистка продолжается: более тридцати магглорождённых исчезли за последнюю неделю. Министерство отказывается комментировать происходящее».       Рядом — снимок: женщина, закованная в кандалы, с лицом, изрезанным кровавыми отметинами. Подпись под фото гласила:       Элисон Картер, обвинённая в маггловской пропаганде.       Гермиона переключилась на соседнюю колонку.       «Пыточные палаты нового времени: что скрывается за стенами Шетландского архипелага?»       Короткая статья, написанная одним из журналистов независимого издания, повергала в шок.       «Шетландские острова стали местом нового ужаса. Источники сообщают, что там проводятся допросы под воздействием заклятий, которые заставляют жертв пересказывать события собственной жизни так, как это выгодно Министерству Великобритании. Задокументированы случаи ментального разрушения — подопытные теряли связь с реальностью, в их памяти вживляли ложные образы, лишая их прошлого. ‘Поттерский комплекс’ — так теперь называют эту методику. Ни один свидетель не вышел из этих стен прежним. Большинство — не вышло вовсе».       Ниже ещё одна колонка с небольшой зметкой.       «Новый указ Министерства магии позволяет дементорам патрулировать улицы магического мира. Гражданам рекомендуется избегать контакта с патрульными единицами и не предпринимать попыток побега. Глава департамента обеспечения правопорядка Рональд Уизли прокомментировал: ‘Мы делаем всё, чтобы обезопасить наш мир от угроз’. Однако факты говорят о другом: уже зафиксировано 17 случаев необоснованного поцелуя дементора за последнюю неделю».       И совсем крошечная колдография, сделанная в спешке. Смазанная, размытая.       Ребёнок, вытянувший вперёд руки, лежащий на мостовой. Мужчина, согнувшийся пополам, уводимый двумя аврорами. Лица тех, кого никто больше не вспомнит.       «Они даже не стараются это скрывать…»       Гермиона медленно перевернула страницу газеты, но звук хрупкой, едва ли живой бумаги оказался тяжелее, чем она ожидала. На затёртой странице уже маггловская реальность и магический мир сплетались в пугающую, болезненную синхронность.       «На юге Франции — засуха, в Испании полыхают леса, а в Лондоне — ураган, похожий на апокалипсис. Магглы пишут о природных катастрофах, но это ложь. То, что происходит в мире, — неслучайно. Скрытая магия прорывается наружу».       Не просто текст — это нож, который вонзался в её сознание и проворачивался там на сто восемьдесят градусов, оставляя рану.       Маггловские снимки, помещённые рядом с магическими статьями, говорили громче любых слов: обугленные остовы домов, люди с пустыми, потухшими глазами, стоящие среди руин. Чёрно-белые тени, чьи жизни были испепелены за секунды. И в каждом кадре мелькали детали, которые маггловская камера не могла объяснить: странные вспышки света, трещины в воздухе.       Сама реальность ломалась.       Магглы называли это несчастными случаями, техногенными катастрофами, природными катаклизмами. Но Гермиона видела правду.       Магия.       — Конечно же всё связано… — пробормотала Гермиона. — Конечно же…       Два мира.       Связаны, как два края одной разрывающейся ткани.       Она смотрела в газету, но не видела её. Плыли образы, вырастающие из её памяти: огненные всполохи, кричащие лица, ломающиеся здания. Она видела всё это раньше, на заре войны, когда магический мир начинал трещать по швам. Тогда, как и сейчас, никто не хотел видеть очевидного.       «Министерство Великобритании устанавливает полный контроль над магическим сообществом».       Ещё одна фраза, высеченная в её сознании. Она ударила её с новой силой, словно удар в грудь. Дыхание перехватило, пальцы невольно сжались.       Гарри больше не скрывался.       Его любимица, зверушка, исчезла. Его милая Гермиона куда-то пропала. Куда-то убежала или кто-то её украл. Теперь из-за этого весь мир горел в огне.       Его идеалы, однажды такие чистые, разрушились.       Человек, которого когда-то она называла другом — являлся теперь символом этого хаоса. Господин министр, безумный властелин, потерявший своё сокровище. Гермиона слабо усмехнулась. Её губы дрогнули, как будто хотели изобразить улыбку, но это был скорее оскал.       — Гарри, — сказала она почти ласково.       Не имя, а метафора. Сила и проклятье одновременно. Всё, что ранее обозначало её жизнь.       Она подняла голову, посмотрела на свои руки. Красно-синие вены под кожей продолжали пульсировать, подчиняясь какому-то другому ритму, не её. Вряд ли теперь по ним растекалась жизнь. Магия внутри неё изменилась, она чувствовала это всеми клеточками.       Её собственная мощь разлагалась и пробивалась наружу, как скрытое могущество, рвущее свет на части.       Взгляд переместился к окну. Снег закручивался в мертвенном танце, скрывая мрачные холмы Кируны за плотной белой завесой. Но где-то там, за границей этого безмолвного города, привычные законы бытия обращались в золу. Катастрофы, гонитва за властью, кровь… всё сливалось в одну глухую какофонию.       Столько всего произошло, но Гермиона не понимала, с чего начинать. На чём стоило сфокусироваться. Всё утекало между пальцев.       Но одно имя всплывало поверх всего остального. Искусная загадка, которую она разгадала. Но это ведь невозможно. Смерть не даёт второго шанса. По крайней мере, так она всегда думала.       Щёлк.       Дверь отворилась, впуская гостя. Шаги, смещение магического поля, дыхание нового присутствия. Теперь она всё ощущала иначе.       Он вошёл без стука.       Гермиона замерла, её пальцы вцепились в ткань платья, и она нарочито медленно повернула голову. Это был он.       Человек, который давным-давно для всех умер. Северус Снейп.       Он стоял на пороге, высокий, и будто вытканный из теней, чёрного шелка и неугасшего сарказма. Вырванный из глубин воспоминаний. Его фигура казалась тоньше, чем в памяти, а взгляд — холоднее и глубже, если это было вообще возможно. Угольные зрачки встретились с её, и в этот момент что-то заскрипело внутри, как старая створка на заржавевших петлях.       — Профессор.       Её голос треснул, как старое зеркало, а сердце — или то, что от него осталось — сжалось до болезненного укола.       Почему? Почему ей всё ещё не чуждо что-то человеческое?       Он не ответил сразу. Его взгляд пробежался по комнате, проверяя место на наличие опасности или нелепых сюрпризов.       — Мисс Грейнджер, — наконец произнёс он. Низко, строго и привычно язвительно, будто война, смерть и все эти годы никогда не существовали. Будто она снова превратилась в ту девочку, жаждущей признания и правды. — Вы всегда были невыносимой всезнайкой, но в этот раз превзошли саму себя. Во всех планах.       Они снова оказались в старом затхлом кабинете подземелий, где он разносил её за очередную «невовремя поднятую руку».       — Я не ошиблась, — медленно произнесла она.       Она боялась нарушить хрупкое равновесие реальности.       — Непонятно, о чём вы говорите, — отозвался он с ленивой, рутинной иронией.       Северус повернулся к ней лицом. Они находились на расстоянии вытянутой руки. И Грейнджер смогла увидеть всё.       Голос остался прежним, но вот его внешний вид… Жизнь за кулисами всё же оставила свой отпечаток на нём, и магия, которой он продолжал пользоваться, и которую подчинял себе, высекла в его облике свои знаки, неумолимые и явные.       Его кожа выглядела болезненно бледной, почти прозрачной, как старый пергамент, по которому тянулись сети тончайших, синих вен. Шрамы уродливыми линиями пересекали его лицо, как линии на ладони. Все они могли рассказать отдельные истории. Чёрные волосы, когда-то жирные и прямые, теперь смотрелись сухими, обожжёнными оккультным огнём, как если бы он слишком часто стоял под влиянием заклинаний, от которых не мог увернуться.       Взгляд стал тяжёлым, как мраморная плита. Он смотрел прямо через неё, оценивая, просчитывая, даже осуждая. В Снейпе появилась ещё одна новая грань — практически незаметный, но перманентный, отблеск усталости. Не физической, а какой-то глубинной, духовной.              Его душу испили до дна, оставив лишь её саму суть.       Снейп скрестил руки на груди и поднял бровь. Всё происходящее было для него скучной тратой времени.       — Ваша сестра, — Гермиона выдохнула. Она решила оставить все ненужные предисловия и начать с главного. — Джессика. Это ведь она? Или… то, что осталось от неё.       Впервые его плечи дёрнулись. Еле заметный жест — неуловимое, но значимое предательство эмоций, которое подметил бы только тот, кто привык изучать его любое слово и мельчайшее телодвижение.       — Интересно. Продолжайте, — ровным тоном сказал он, но в комнате что-то изменилось. Воздух пропитался затаёнными чарами.       Гермиона подняла голову выше.       — Всё это время меня не покидало ощущение, что кто-то тянет за нити. Не открыто, не грубо — но слишком тонко и изящно. Чувствовалась рука мастера.       — Вам следовало стать писательницей, мисс Грейнджер. Литературная драма — ваш конёк, — усмехнулся Снейп, но она уже не слышала в его замечании истинного пренебрежения.       — Да ну? — переспросила Гермиона. — Только после вас. Человека, которого самозабвенно решил себя посвятить такой магии, как воссоздание образа любимого и родного человека.       Снейп отвернулся, и складка проскользнула у него на лбу. Он сделал несколько шагов по комнате, двигаясь, как большая тень, лишённая спешки.       — Магия смерти, магия времени, магия памяти… — продолжала Гермиона. — И всё ради неё. Я права?       Профессор застыл. Руки, спрятанные в карманах мантии, сжались.             — Вы не правы. Как всегда, — он повернулся к ней. — И вам не стоит лезть туда, куда не звали.       — Но вы не можете остановить меня, — её седые волосы неестественно блестели в свете лампы. — Леди Джессика — её образ, её сущность… Вы воссоздали её. Вы сделали это. Вы смогли.       Северус молчал. Выжыдал, что она скажет дальше. Не спешил заканчивать этот разговор.       — Я видела калитку, — продолжила она. — Простая, кованая, покрытая ржавчиной… Но на ней были инициалы. Я тогда не придала этому должного значения. Э. П. А потом поняла — Эддерли-Принц. Поместье для встреч выбрано не случайно. Энергетическое место. Дом, где когда-то обитали ваши предки. Фамильное гнёздышко, напитанное следами родомагии семьи Принц.       Мужчина резко повернул голову, выражение его лица изменилось, пусть и на миг.       — Да, Лавиния, — повторила Гермиона, нащупывая нити, ведущие её к разгадке. — Это ведь её книга «Сказки бабушки Лавинии». Там много детских историй, но… Это как со сказками Бардля Бидля. Лавиния поведала о своей жизни через простенькие рассказы. Замаскировала под невинные байки трагический сюжет реальности. Передала таким образом потомкам ключи от множества дверей…       Она думала об этом всю ночь.       Вчера, когда Гермиона ворвалась в гостиную с единственным вопросом, её мозг пульсировал догадками и теориями, как перегретый котёл. Никто даже не попытался ответить, их молчание было красноречивее любых слов.       Оливер провёл её в спальню и попросил дождаться нового дня. И вот, теперь Снейп пришёл к ней самолично, чтобы расставить все точки на «i».       — Если бы все вокруг всматривались в детали, мир бы давно превратился в утопию, мисс Грейнджер. Или все сошли бы с ума. Я склоняюсь ко второму.       — Вы ведь знали её сказки с самого детства, не так ли? Полагаю, что и с трудами Ловенса вы знакомы.       Снейп не шелохнулся. Его фигура словно вытекала из тени. Только блеск глаз, цепкий и мрачный, выдавал в нём живое существо.       — Допустим. И как же это вся связанно с Джессикой? Пока что никакой конкретики, мисс Грейнджер.       «Никакой конкретики?»       Ярость поднималась откуда-то из груди, горячая и бурлящая. Она заговорила почти обвиняюще, стремясь пробить броню его невозмутимости:       — Кроме очевидной? Что Джессика похожа на вас. Воссоздать кого-то — значит сделать шаг против самой природы. Но вы это сделали. Для неё. Для сестры. Магия памяти… магия любви… Вам было выгодно оставаться мёртвым и действовать через неё.       Гермиона заламывала пальцы, погружаясь всё ближе ко дну, хватаясь за утекающую правду. В своей голове она понимала, что и как взаимосвязано, но ей не доставало фактов и аргументов, чтобы озвучить их для Снейпа.       — Никто о ней никогда и не знал. Для всех всегда существовал только один мальчик — Северус Снейп. Принц-Полукровка.       Гермиона выпрямилась, не сводя глаз с бывшего школьного учителя.       — Конечно, Джессика сразу показалась мне странной. Такая удивительная, с такими познаниями, взявшаяся из ниоткуда… Проворачивающая под носом у министерства свои тёмные дела, при этом оставаясь безнаказанной, — не унималась Гермиона. — Её манеры, речь, привычка оставлять едва уловимые замечания… всё в ней напоминало вас. Сначала я не могла понять почему. Но потом… — она прищурилась. — Мне понадобилось очень много времени, чтобы всё в голове соединилось в цельный пазл.       — Убедите меня в этом, мисс Грейнджер, — сухо произнёс Снейп.       — Она поучала меня. Не в грубой форме, конечно, а с какой-то непостижимой язвительностью, что-то среднее между насмешкой и… заботой. Она поправила меня, когда я неправильно назвала состав одного зелья. Она говорила о них с таким пониманием и уверенностью, что даже мастера-зельевары позавидовали бы. Но не только зелья, профессор. Заклинания. Сложные теории, которые не каждый маг осилит и за десятилетия.       — Вы удивлены, что кто-то ещё может обладать мозгами, кроме вас?       — Не кто-то, а вы, — парировала Гермиона. — Джессика — это ваше отражение. Она наполнена вами. Понимаете? В каждом её движении, каждом слове я слышала вас. Мастерство, терпение, склонность к перфекционизму. Ваша манера говорить. Ваша способность замечать то, что ускользает от других. Вы воссоздали её, но не как обычную тень или голема. Нет. Она — часть вас. Она — вы. Вы так долго её держите подле себя, что не заметили, как Джессика начала терять свои черты.       — Вижу, что работа в министерстве пошла вам на пользу, мисс Грейнджер. Вы прекрасно овладели ораторским мастерством.       — Мне сложно вообразить, какая история за всем этим скрывается. Лишь возьмусь предположить, что Джессика умерла достаточно юной. Она не успела стать полноценной личностью, оттого вы и сделали её похожей на себя... Вы не смогли её отпустить, но не знаете, какой бы она выросла.       Если бы не то, что случилось с ней самой, Гермиона обязательно начала говорить через ком в горле. Она заметила, как сам Снейп с трудом держался. Ему одновременно было неприятно, но он и нуждался в этом диалоге.       Он наконец-то с кем-то об этом говорил. Кроме Александры.       Грейнджер не могла наверняка знать, какого рода отношения его связывали с директрисой Дурмстранга, но, по всей видимости, кое-что они всё же не обсуждали между собой.       — Она была слишком совершенна, слишком идеальна. Картина, написанная заботливой рукой художника. Но картины не говорят, не спорят, не живут так, как жила Джессика.       — Не болтайте о том, чего не понимаете, — тихо проговорил Снейп, сделав шаг вперёд.       Свет лампы выхватывал из темноты контуры её лица — отточенные и строгие.       В комнате было холодно, но Гермиона не замечала этого.       — Гхотерия, — произнесла она, обойдя стоявший в центре стола стул и медленно облокотившись на его спинку. — Непостижимое уму мастерство, которое вы обуздали. Но не просто вдохнули в эту магию жизнь. Вы совершили нечто неописуемое. Отыскали баланс между тем, что по отдельности не каждому даётся. Чтобы создать что-то подобное, вам пришлось использовать нечто личное. Часть себя. Скорее всего, даже пожертвовать частью собственной души, чтобы вдохнуть в неё жизнь.       — Как забавно, что всё всегда сводится к душе. Не так ли, мисс Грейнджер? Лорд Волдеморт разбивал её. Гарри Поттер изуродовал свою. Вы теперь грезите тем, чтобы собрать свою. Драко отдал свою в жертву. С каких пор люди так беспечны к такому бесценному ресурсу?       — С тех пор, как перестали понимать, что оно собой представляет, — легко, не задумываясь, ответила Гермиона. — Видим в ней просто средство для достижения цели. Решили, что и душа имеет цену.       Она сделала паузу, разглядывая его — мужчину, в котором давно погасла искра чего-то человеческого. Он сам превратился в такой же образ, как его сестра. Они немногим отличались друг от друга.       — И раз уж вы упомянули Драко… Считаете, что справедливо с ним поступили? Или с его матерью?       — Вам не стоит ковыряться в прошлом, мисс Грейнджер, — его голос звучал жёстко, но в этой жёсткости терялся какой-то надлом. — А уж тем более тащить его в настоящее.       — Этот фокус сработает только с Нарциссой. Но не с её сыном. Не стройте из себя бессердечного, профессор.       — Вы ничего не знаете, Гермиона.       Её имя так криво соскочило из его уст. Неестественно, фальшиво и тускло. Он будто бы не умел выговаривать его. Не хотел, чтобы она в его речи превращалась в полноценную личность. Куда проще приходилось, покуда Грейнджер оставалась просто кем-то за пределами всего происходящего.       — Знаю больше, чем вы думаете. О вас. О том, как вы цеплялись за жизнь Гарри, чтобы отплатить Лили своим искуплением. О том, как вы не оставили Драко наедине с его демонами, потому что больше не могли притворяться. И, конечно, о вашей сестре. К этому всему можно ешё добавить то, как вы решились тайком помогать мне, выйдя на меня через Ли.       — Хватит, — тихо сказал он.       Она не остановилась. Она наслаждалась тем, как его слова, словно раскалённый нож, встретили ледяную стену её решительности.       — Почему? Потому что это правда? Или потому, что вам невыносима сама мысль о том, что вы хороший человек?       Снейп вздрогнул. Она заметила это. Снова.       Гермиона Грейнджер видела больше, чем другие. Она шагнула вперёд, сокращая расстояние, её голос теперь не был резким — он стал мягким, ласковым, как яд, впитывающийся в кровь.       — Вы невероятно глупы, раз считаете, что я подвожу вас к этому, — продолжала она, смакуя каждое слово. — Вы — заносчивый, хамоватый, напыщенный, зацикленный на своих травмах зельевар-отшельник, которому проще инсценировать свою смерть, чем остаться опорой для тех, кому вы действительно были нужны.       Снейп глубоко вдохнул и отвернулся. Его плечи были напряжены. Невидимый груз давил на них вот уже много лет.       — Вы оставили Нарциссу и Драко, — добавила она. — Знаете, что он рассказывал о вас?       Ответа не последовало. Он смотрел в окно, но его взгляд был расфокусированным, он видел что-то далёкое, невидимое ей.       — Что вы приходились единственным другом Нарциссе. Что она доверила вам самое дорогое, что у неё было — своего сына. А вы? Что сделали вы? Вы сбежали. Превратились в привидение прошлого, выбросившее на помойку всё, ради чего жили.       — Довольно.       Гермиона замерла, её губы дрогнули в победной улыбке. Она видела, что задевает его. Трещины пробегали по тщательно возведённому фасаду безразличия.       Снейп резко развернулся. Его взгляд омрачился, но внутри горел огонь — злой, непримиримый, как сама боль.       — И кто же вы, мисс Грейнджер, чтобы судить меня? — поинтересовался он. — Девчонка, играющая в безупречную праведницу? В учителя морали? Ты читаешь морали человеку, который давно понял, что морали — это пустая трата времени. Ты считаешь, что знаешь меня?       Снейп смотрел на неё так, словно она была глупым ребёнком, который влез в разговор взрослых.       — Вероятно, что даже лучше, чем некоторые.       — Самонадеянность погубит вас, мисс Грейнджер. И вы, наивная нежная дура, раз до сих пор этого не поняли.       Он говорил медленно, чеканя каждое слово, сливая яд в её уши.       — Всё, что происходит сейчас, — продолжил Северус, — это результат вашей удивительно придурковатой самоуверенности. Вы решили, что схватили Мерлина за бороду, и вам море по колено. Что вы умнее всех. Спасительница магического мира. Вы можете мне ещё тысячу раз повторить, что я оставил Нарциссу без поддержки или что Драко вынужден был навещать мою могилу… — его глаза полыхнули злобной искрой, — но это не изменит всей картины.       Он замолчал, но лишь для того, чтобы в следующий момент снова метко ударить.       — А что насчёт вас, Гермиона Джин Грейнджер? Вы, как слепой котёнок, следовали за человеком, который загнал вас в яму, магическую Англию — в руины, и, вполне возможно, готовится позариться на весь магический мир. Только вы в этом виноваты, мисс Грейнджер.       Гермиона стояла, скрестив руки на груди. На её лице не дрогнул ни один мускул.       — Очень удобно, профессор. Нашли крайнюю.       — Очень удобно не видеть дальше собственного носа, — выплюнул Снейп, и в его тоне появился новый оттенок — гневный, почти личный. — Пока вас, мисс Грейнджер, не коснулось превращение в Деву, вы истерили и ныли, что вам плохо. Терзались своими хрупкими, жалкими эмоциями. Вы безустанно находились в своём удобном образе мученицы. Прикрывались невинной самопожертвой во имя чего-то большего, когда на деле могли остановить Поттера в самом начале. Но вы, мисс Грейнджер, предпочли устроиться у его ног и покорно ждать, когда Золотой мальчик вновь станет хорошим.       Он усмехнулся, коротко и горько.       — Вы забыли, как все вокруг вам намекали, подталкивали к правде. Вам не нравилась сама мысль о том, что вы могли ошибиться. Даже в выборе лучшего друга. Разве Ли вам не намекал, что с Поттером что-то не так?       Вопрос застал её врасплох.       До сего момента Ли оставался лишь светлым и далёким образом в голове.       «Он будто бы точно знал, что я что-то такое пропустил…»       Обрывки далёкого ночного разговора всплыли на поверхность сознания, причиняя боль на физическом уровне.       Гермиона покачала головой и прикусила нижнюю губу. Под рёбрами что-то завибрировало. Серце так не бъётся. Тогда что именно так ощущается?       — А теперь, избавившись от человеческой сущности, включили праведницу, — вновь подал голос Снейп. — Великий моральный судья. Вы, должно быть, вообразили, что стоите выше всех нас?       Он сделал ещё шаг вперёд, и теперь их разделяло всего несколько дюймов. Прежде так близко они не стояли. И нужно было ещё понять, кому это доставляло больше дискомофорта.       — Смешно видеть, как та, кто ещё вчера визжала о справедливости, теперь размахивает своими выводами, как флагом. Вы ничем не лучше, чем те, кого презирали. Вы, мисс Грейнджер, стали… пустой.       — Пустой? — тихо повторила она. — Скажите, профессор, это признание или попытка оскорбить? Потому что мне думается, когда-то вы сами мечтали стать пустым. Отрешённым. Лишённым боли, что разъедает изнутри.       — Тешьте себя иллюзиями, — прошипел он, тень его фигуры накрыла Гермиону. — Считайте себя великой. Считайте себя неприкосновенной. Вас отличает лишь одна, крошечная деталь: вам предрекли стать кем-то.       Он произнёс последнее слово с такой издёвкой, что оно прозвучало, как пощёчина.       — Весь ваш путь был ради этого, — его тон становился всё резче и жёстче. — Ваша жизнь — не выбор, а необходимость. Вы — не героиня, не спасительница, не вершительница судеб. Вы — инструмент, мисс Грейнджер. Инструмент для достижения чужих целей.       — Вы пытаетесь сейчас меня задеть за то, что я озвучила неприятную правду для вас?       — Я лишь хочу опустить вас с небес на землю. Недостаточно загораться синим пламенем, чтобы перед вами падали в ноги и считались с вашим мнением. Вас ждали сотни лет, но это не делает вас ценной. Не делает вас уникальной. Вам не станут преклоняться, не станут восхищаться вами, как вы, быть может, того жаждете.       — Я не жду признания, — огрызнулась Гермиона. — Не навешийвайте на меня своих ярлыков.       — Увольте, мисс Грейнджер. Оглядитесь вокруг. Несомненно, вы заслуживаете похвалу за разгадку с… Джессикой. Но вы не на то распыляетесь. Вам предстоит собрать ещё очень много пазлов, чтобы у этой истории был какой-то конец. Начните считаться с миром и окружением, и тогда что-то, да и выйдет с этого.       Эта перепалка могла длиться бесконечно — пылкий огонь против ледяного яда, — если бы в дверь не постучали так настойчиво, что оба вздрогнули, как после громкого хлопка.       — Входите.       Дверь распахнулась, и в проёме появилась Пэнси, балансирующая с серебристым подносом. На нём был целый арсенал блюд: сладкие булочки с заварным кремом, круассан с сыром и ветчиной, а также что-то, отдалённо напоминающее тыквенный пирог — явно собранное из остатков завтрака. Пэнси, с нетипичной для себя небрежностью, протиснулась в комнату, ловко закрывая дверь ногой.       Она выглядела всё так же, как прежде, но вот вела себя совершенно иначе. Изменился даже тембр её голоса.       Гермиона никогда особо близка с ней не была, но с такой стороны не знала. Заботливая, с озарной улыбкой, лёгкая. Пэнси выглядела, на удивление, счастливой, если такое слово вообще применимо.       — Простите, решила, что пора прерваться на перекус, — бросила она, улыбаясь чуть смущённо, но без намёка на извинение. — Профессор, для вас осталось печенье и…       Она не успела закончить.       Северус, не удостоив её ни взглядом, ни словом, стремительно покинул спальню, оставляя после себя лишь запах зельеварского чёрного одеяния и тяжёлого раздражения. Очевидно, он был даже рад внезапному вторжению — элегантный выход из разговора, грозившего затянуться в нечто более опасное.              Гермиона опустилась на кровать и позволила пальцам потереть виски.       — Не уверена, что поступила правильно, — Пэнси пожала плечами, ставя поднос на прикроватную тумбочку, и внимательно посмотрела на Грейнджер. — Но вас уже было слышно на весь коридор.       — Это был не спор, — пробормотала Гермиона. — Просто дисскусия. Ему не понравилось, что кто-то может дать отпор.       — О, да? — усмехнулась Пэнси. — Ну, дискуссии, по-моему, реже заканчиваются демонстративным хлопком дверью. И ты, в следующий раз, если решишь устроить «дискуссию», наложи чары на комнату. Квартира не очень большая, а нас тут много.       — Конечно. К слову, спасибо за это, — Гермиона кивнула в сторону подноса, — но я не уверена, что мне нужна еда.       — Как хочешь. Я могу и сама это съесть, — Пэнс потянулась к круассану. — Я так понимаю, что «мистер зануда» решил тебя жизни поучить. Не скажу, что это приятно, но это так обыденно. Звучит как что-то, что он говорит всем подряд. «Ты не уникальна», «ты всего лишь винтик в механизме», «не смей дышать в мою сторону, ты мешаешь кислороду в комнате».             Паркинсон говорила о Северусе так просто. Для неё он не восстал из мёртвых, не пропадал на долгие годы. Гермиона не могла знать наверняка, как долго Пэнс была в курсе всего, но точно не сутки.       Да и все, кто здесь находился, в этой квартире, всё знали.       Теодор. Оливер. Блейз. Александра. Пэнси.       Но тут не было Драко.       — Ты знала, да?       — Знала.       — И ты скрывала это.       — Не пойми меня неправильно, Гермиона. Ты хорошая, и всё в этом роде, но я не твоя лучшая подружка.       — Но ты сестра Драко. От него ты тоже это всё скрывала.       — Ты бы удивилась, как часто в нашей семье секреты становятся привычным делом.        Пэнси откусила своего угощения и стала медленно пережёвывать, как будто разговор совершенно её не трогал. Но Гермиона не могла отвести взгляда. Она всматривалась в Пэнс: в её идеально гладкую кожу, блестящие чёрные волосы, лёгкий румянец на скулах.       И где-то глубоко внутри, нарушая все законы природы, пробудилось то, что должно было остаться спящим. Зависть. Её захлестнуло это чувство — тёплое, жгучее и неожиданное. Накатило волной, но тут же отступило, но Гермиона успела его узнать.       Пэнси выглядела слишком… живой. Настоящей. Той, кто обходит все удары судьбы, как танцор, играющий с огнём.       Отчего-то не всё человеческое в Гермионе кануло в Лету.       — Это не твоего уже ума дело, Грейнджер, — снова заговорила Пэнс. — Как ты верно подметила, я его сестра. И это наши семейные с ним дела. Придёт время и мы с ним обязательно всё обсудим.       — Но он имеет право знать, — начала Гермиона, её возмущение звучалп сдавленно, но она всё равно продолжила: — Ты держала его в неведении. Зачем?       Пэнси закатила глаза, но в её взгляде мелькнуло что-то мимолётное — тень вины или сожаления.       — Если, вдруг, захочешь поесть, я оставлю это.       Её рука, тёплая и удивительно лёгкая, коснулась руки Гермионы. В тот же миг что-то странное произошло внутри. Сердце, которое молчало, глухо, болезненно забилось. На миг Гермионе показалось, что воздух в комнате стал гуще, что стены сдвинулись ближе.       Секунда. Две. И всё оборвалось.       Пэнси ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь, и оставив слабый аромат чего-то пряного в перемешку с табаком и древесными нотками.       Всё исчезло. Мираж. Видение, которому нельзя верить.       Гермиона вновь осталась одна.       Она начала ходить по комнате, обхватив себя руками, чтобы унять дрожь, но мысли в голове становились только громче, навязчивее.       На подоконнике лежал лист бумаги и старая маггловская ручка. Кто-то оставил это для неё. Возможно, Пэнси.       Гермиона села у окна, уставилась на бумагу, а потом сдалась. Взяла ручку и начала писать.       Слова текли сами собой, вихрем вырываясь из подсознания. Она записывала всё, что всплывало в её голове:       Зачем я тебе? Ты знал, что я такое, зачем была рождена. Ты как-то это узнал. Раньше меня.       Ручка царапала бумагу, как будто та сама сопротивлялась этим словам.       Гарри причинил ей столько боли, но верить всё ещё в это не хотелось. Они дружили столько лет, приходились близкими людьми друг другу, но всё подводило их к этому моменту. Поттер ждал, когда его Гермиона изменится, когда превратится в бомбу замедленного действия.       Прощалось ли такое?       Неосознанно на бумаге появился второй вопрос.       Моя сила. Она не вредила тебе. Мой огонь в министерстве разрушил всё, кроме тебя.       Она избегала его имени даже на бумаге. Не хотела верить в то, что всё это о Гарри Поттере.       Ли… Ты всё знал, Ли. Или догадывался.       Гермиона взяла лист со своими заметками и вернулась на кровать. Она легла на спину, прижала записи к груди и закрыла глаза, ныряя в омут собственных воспоминаний. Ей стало гораздо легче путешествовать в ментальных лабирантах памяти. Может, это было связано с превращением.       Образ улыбающегося Ли быстро соткался из множества фрагментов.       И тот ночной разговор.       Уруз, Хагалаз, Тейваз и Вита. Сила, разрушение, воин и жизнь.       Уже тогда она должна была задуматься об этом. Руна Виты откликалась в ней тогда, но глупая Гермиона упустила это из виду.       «Гарри не мог этого сказать наугад! Он говорил так, будто бы знает, о чём идёт речь. Уверенно, ни на каплю не сомневаясь в том, что окажется прав…»       Он дейсвительно знал. Но как давно? Страшно представить. Картина собиралась из осколков в жуткий узор.       — Как ты мог? — шёпотом сорвалось с её губ.       Сомнений практически не осталось. Всё вдруг стало ясным, пелена сошла с глаз. Это Гарри обрёк тогда её на лишение сил. Это он провёл ритуал.       «Герпий описывает один ритуал, в котором паразит, забирающий колдун, накладывает заклятье на хозяина, отдающего без ведома свои силы. Для этого нужно коснуться души человека. Почти что в буквальном смысле этого слова. Забирающему нужна кровь отдающего, его светлое воспоминание и его магия, сотворенная при сильном всплеске…»       Спустя столько лет Гермиона поняла.       Заклинание, которое не давалось ей много лет. То, что она утратила и считала, что виной всему война. Травмы, потери, раны, которые никогда не заживут. Но это было ложью. Ложью, которой она сама себя утешала, не замечая очевидного. Как она могла быть настолько слепа и глупа, чтобы сразу не понять? Ведь всё находилось на поверхности.       Всё гениальное просто.       Она резко встала. Тело дрожало от напряжения и магии, ищущей способы вырваться. Лист бумаги с записями упал на пол, но она даже не обратила внимания.       Тонкие пальцы скользнули по поверхности ночного столика, замерли на палочке, лежащей так близко, словно та всё ещё могла спасти её.       «Ну же…»       Гермиона зажмурилась, заставляя себя не думать, не чувствовать. Только сосредоточиться. На светлом воспоминании. На тепле. На счастье.       Но всё, что возникло перед её внутренним взором, был его образ.       Гарри. Гарри Поттер.       Его голос. Его объятия. Его слова: «Ты сильная, Гермиона. Всё вернётся. Нужно только время…»       Его улыбка была тёплой. Его руки — надёжными. Его глаза… лживыми.       Она стиснула зубы так, что заболела челюсть. Рука, держащая палочку, ныла от напряжения, но она не могла остановиться. Не могла позволить себе сдаться.       — Экспекто Патронум! — выкрикнула она надрывно. Хотела, чтобы этот крик мог пробить глухую стену отчаяния, сковавшую её душу.       Тишина.       Никакой вспышки. Никакого потрескивания магии. Ничего.       Ваккумная глушь комнаты ударила ей в уши, как извращённое издевательство. В горле образовался горький комок.       Он знал. Всё это время он знал.       Он обнимал её, когда она плакала в ту ночь, пытаясь вызвать Патронуса. Он говорил, что это нормально, что её магия восстановится. Он смотрел на неё с нежностью, утешал, гладил её по волосам.       И лгал.       Гарри Поттер украл у неё свет.       Её лучший друг. Её опора. Её поддержка.       Гермиона медленно опустилась на колени. Её руки бессильно упали на пол, а палочка выскользнула из пальцев.       Мёртвые могут плакать? Если нет, то, пожалуй, Гермиона Грейнджер не окончательно умерла. По её изуродованному превращением лицу скатывались абсолютно реальные девичьи слёзы.       «Если дословно, то оно должно быть украдено и даровано одновременно…»       — Ты знал, что мой патронус — это воспоминание о тебе… — бессильно прошептала в никуда Гермиона. — Моё воспоминание о тебе придавало мне сил, позволяло сотворять наисветлейшую магию, и ты украл это… Я подарила тебе частичку своей души, чтобы ты под покровом ночи это бесцеремонно отнял у меня.       Тупая, разъедающая ярость вздымалась из глубины её груди, но вместо крика вырывались только новые слёзы.       Он был для неё светом, и сделал из неё свою тень.       — Я уничтожу тебя. Верну себя. Любой ценой.       Тихий обет самой себе. Она воскреснет из этого ада, в который её втянул Гарри Поттер. И если для этого придётся сжечь всё вокруг, она готова будет разжечь этот огонь.       Синее пламя возмездия. Он ведь так сильно желал его подчинить себе.       Судьба редко бывает щедрой на вторые шансы. Рождение повторить невозможно. Смерть тоже. Но Гермиона стала исключением из этих правил. Она застряла между мирами. Сама природа решила нарушить свои законы. Она больше не принадлежала ни к живым, ни к мёртвым — её существование не укладывалось ни в одну известную категорию.       Как назвать то, чем она стала? Безответный вопрос грыз её изнутри, но она уже перестала искать для себя определения. Это казалось бессмысленным, как попытка разгадать уравнение, где все переменные уничтожены.       Она больше не испытывала боли так, как её помнила. Той острой, всепоглощающей боли, которая разрывала внутренности. Теперь это была другая боль — тихая, затухающая, но постоянная. Она засела где-то глубоко под кожей, едва ощутимо шевелилась, напоминая о своём существовании.       Эмпатия тоже покинула её, как остывший костёр, давно утративший жар. И всё же, несмотря на это, Гермиона продолжала в какие-то моменты что-то чувствовать. Это похоже на призрак прошлого. Её тело и разум всё ещё пытались следовать человеческим привычкам.       Она больше не нуждалась в дыхании, но всё равно часто задерживала его в сложные моменты — по старой памяти. Говорила на выдохе, пытаясь уловить в этом остаток своей прежней жизни. Она могла обойтись без сна, но её всё так же тянуло ложиться на кровать, смотреть в потолок и теряться в мыслях, как когда-то.       Слишком много нитей оборвалось, и Гермиона не знала, как их связать.       Она поднялась с пола, пошатываясь, как человек, впервые учившийся ходить. Тело сильное, но чужое. Даже собственная тень напоминала что-то враждебное, ненастоящее.       Гермиона подошла к зеркалу, стоявшему у стены. На мгновение она замерла, не смея взглянуть на своё отражение.       «Дева… Я об этом не просила…»       Внутри что-то щёлкнуло — тонкая нить самоконтроля натянулась. Она сделала шаг вперёд и посмотрела в зеркало.       Лицо изменилось. Оно всё ещё было её, но черты стали резче, кожа бледнее, глаза холоднее. Гермиона смотрела на другой мир сквозь стеклянную преграду, незнакомая самой себе.       — Не живу. Не умираю. Существую. Для какой-то цели больного ублюдка.       Слова эхом отразились от стен, их противный смысл пробирал до костей.       Грейнджер потянулась вперёд, провела пальцами по гладкой зеркальной поверхности, оставляя на стекле практически незаметный след.       «Мне не нужно дышать. Мне не нужно чувствовать. Но я всё ещё чувствую…»       Она отпрянула так, как если бы зеркало могло её обжечь.       Воображение взбудоражилось и воспалилось.       В стороне что-то промелькнуло, и она обернулась. Тёмный угол комнаты, казалось, смотрел на неё в ответ. Ей почти послышались чьи-то тихие шаги, и на мгновение она могла поклясться, что кто-то там стоял, следил.       Но там никого не было.       Одиночество навалилось, как тяжёлая паутина, душное и невыносимое. Вытерев лицо ладонями, холодными от собственного прикосновения, она резко одёрнула платье, выравнивая складки, и направилась к двери.       Она нуждалась в чьём-то присутствии. Кто-то, кто мог бы поддержать разговор, заполнить паузу. Не обвинить, не напомнить о каждой ошибке, а просто быть рядом.       В гостиной царила полутишина. Блейз сидел на диване с газетой, развалившись с аристократичной леностью. Его словно выгравировали из мрамора. Напротив, в кресле, угнездился Тео. Угрюмый, мрачный, с книгой, которую он держал так, будто собирался использовать её для самообороны.       Нотт поднял голову первым, и его взгляд выдался тяжёлым, как камень, брошенный в глубокий колодец. Обида и раздражение читались так ярко, что атмосфера комнаты мгновенно похолодела.       Ни Оливера, ни Александры, ни Пэнси, ни Снейпа. Никого больше в квартире не было.       «Вопросов, почему мы в этом городе, больше нет.»       — Ого, — буркнул он и с заметной демонстративностью захлопнул книгу. — Решила нас поощрить своим присутсвием.       Гермиона остановилась в дверях, не реагируя на укол.       — И тебе привет, Тео.       Вчерашний разговор между ними закончился резкостью и взаимным раздражением. Тогда Тео попросту послал её, и она бы, возможно, обиделась, если бы это было в первый раз.       Но нет.       На диване Блейз медленно переворачивал страницу газеты, не спеша включаться в перепалку. Его голос прозвучал мягко, но с лёгкой примесью упрёка.       — Рад, что ты вышла к нам. Наконец-то. Вообще Тео обещал быть милым хотя бы раз в неделю, но, по всей видимости, сегодня не тот самый день.       Теодор издал раздражённый звук, что-то среднее между фырканьем и хмыканьем.       — Милость я оставлю для тех, кто её заслуживает.       — И ты никогда её не проявишь, — спокойно ответила Гермиона, пожав плечами.       — Я с тобой мил, Грейнджер, ровно настолько, чтобы не уебать Авадой. Что-то подсказывает мне, что этого более, чем достаточно.       — Нотт, — вмешался Блейз, складывая газету и поднимаясь с дивана, — заткнись.              Теодор прищурился, но возражать не стал. Вместо привычной резкости он лишь театрально откинулся в кресле, демонстративно сложив руки на груди. Жест говорил сам за себя: «Я всё сказал. Делайте, что хотите, без меня».       Блейз чуть подался вперёд, его голос, как всегда, был удивительно ровным, обволакивающим, как мягкая ткань.       — Тебе лучше? — спросил он с деликатностью, в которой угадывалось неподдельное участие.       — Ровно настолько, насколько это допустимо, — выдохнула она, облокачиваясь о дверной косяк. — Судя по всему, магический мир катится в тартарары, а мы отсиживаемся в этой заснеженной дыре где-то у Мерлина за пазухой.       Она даже не успела заметить, как губы Блейза тронула лёгкая усмешка.       — Это квартира моей матери, — спокойно ответил он, чуть наклонив голову, не расслышал вызов в её голосе. — Она любила этот город. Единственное место, где зима не раздражала её.       Гермиона замерла. Слова ударили так, что воздух на секунду показался густым, как патока.       Квартира его матери.       Это место нежданно стало другим. Мёртвым. Слишком тихим, слишком холодным. Всё вокруг приобрело новые очертания. Зашевелилась давно забытыя мгла. Комната казавшаяся уютной и безопасной, наполнилась другой атмосферой — гнетущей, чужой, недружелюбной.       Она помнила. Помнила слишком хорошо, как умерла Барбара Забини.       Драко говорил об этом без единого проблеска эмоций в голосе. Это был факт. Простое событие. Никакой драмы. Только слова, пропитанные ледяной неизбежностью.       «Она предала меня. Сдала новому министру, будто бы Малфои ничего больше не значили».       Он тогда сказал это так же просто, как кто-то мог бы описать испорченную погоду.       Эти слова оживали прямо сейчас. Всё, что она слышала от Драко, соединилясь в очередную цельную картину.       Барбара Забини, предательница. Та, что когда-то олицетворяла собой идеал чистокровной аристократии, безупречную, как вырезанная из камня статуя. Она разменяла Малфоев на новую власть. Она же мертва.       Мертва, потому что Малфой её убил.       Блейз знал, что Драко сделал? Знал, что его мать была наказана за предательство? Или эта квартира — один из следов женщины, чьё убийство стало тайной?       — Гермиона? — голос Забини выдернул её из мыслей.       Она выдавила что-то, что могло сойти за улыбку, и отвернулась к окну, чтобы он не видел её лица.       — Просто… задумалась, — произнесла она.       Пазлы, которые она собирала месяцами, складывались сами по себе. Ужасающе отчётливо. Внутри никакого порядка. Всё рушилось. Снова и снова.       Это судьба так измывалась над ней, преподнося шокирующие открытия друг за другом, как беспощадные удары? Сколько всего за один-единственный день, за считанные часы, она смогла собрать до кучи? Целые годы лжи обнажили свои лики.       — Точно всё нормально? — переспросил Блейз.       — Да! — резче, чем следовало, ответила Гермиона. — Я просто… просто думаю обо всём. Твоя мать… умерла ведь.       — Я уже прожил эту боль. Всё в порядке. Не стоит беспокоиться об этом.       — Да… хорошо…       Она потёрла пальцами виски. Из головы вытекали остатки мыслей, уступая место чему-то более приземлённому, более насущному.       — Какое «всё в порядке», если в мире творится полнейший фарс? — буркнул Тео из своего кресла, разорвав напряжённую тишину. — Мы застряли в этой ледяной заднице, а ебаное министерство тем временем разрывает остатки магического мира на части.       — Тео…       Но в этот раз Нотт уже не слушал.       — Нет, ты послушай! — выкрикнул он, голос звенел от злости. Его взгляд был прикован к Гермионе, но, казалось, он обращался ко всем сразу. — Это уже не политика, это цирк уродов с ручными дементорами! Ты видела последний декрет этого ебучего спасителя магического мира? Каждого подозреваемого тащат в его личные кабинеты для допросов. А потом — угадай, куда они исчезают?       — Азкабан? — с тяжёлой иронией предположила Гермиона, зная, что ответ будет хуже.       — Азкабан? Ха! Только для нищебродов и мелкой сошки, — Тео размахивал руками, как безумный проповедник. — Те, кто хоть чуть-чуть поважнее, оказываются в какой-то пизде на Шетландских островах. Там твой «драгоценный Поттер», твой ёбаный герой «проводит перевоспитание».       — Ну да, конечно, мой драгоценный, — ощетинилась Гермиона. — Спасибо, что напомнил, Тео, без тебя я бы точно забыла, кто он такой.       — Ты и забыла! — Тео резко поднялся с кресла, указывая на неё пальцем. — Ты знала, что он сходит с ума. Ты это видела, слышала. Но где ты была, когда всё ещё можно было остановить? Где, чёрт тебя подери, была твоя «блестящая голова», Грейнджер?!       — Я пыталась, Тео! — рявкнула она. — Я отдала этому всё, понимаешь? Всё! Ты думаешь, я не знала, что он перегибает? Но это не так просто, как ты себе представляешь, с твоей колокольни!       И Теодор, и Гермиона нуждались в этом всплеске.       — Блестяще справилась, да, — Тео захохотал. — Его власть уже на уровне Волдеморта, а ты, великая спасительница магглорожденных, сидишь здесь, в уютной квартирке, и строишь из себя жертву! Отборочный тур в Ад заказывали? Министерство побеспокоится о вашем досуге и комфорте.       — Заткнись, Тео, — проговорил Блейз. — Это не помогает.       — А что поможет, Блейз? — выкрикнул Тео, лицо его побагровело от бурлящих эмоций. — Может, немного чаёчка? Или, может, пойдем, на хуй, помедитируем? Что? Что, по-твоему, нам сейчас поможет?!       — Нотт, закрой рот. Истеришь, как девчонка, разбившая коленку, — резко отозвалась Гермиона и шагнула ближе, вплотную, втиснувшись в его пространство. — Или тебе так необходимо моё признание? Хочешь, чтобы я сказала, что во всём виновата я? Это тебя успокоит?       Тео даже не моргнул. В нём закипала искрення ненависть, сжатые кулаки выдавали борьбу внутри него.       — Ты серьёзно? — он отступил на шаг, но лишь для того, чтобы ещё громче выкрикнуть: — Ты думаешь, мне нужно, чтобы ты исправила это или принесла свои сраные извинения? Да мне плевать! Мне уже похуй, что с вами со всеми будет, ясно?!       — Не кажется, что плевать, раз ты тут орёшь, как ненормальный.       — Ты, Грейнджер, меня вымотала! — продолжил он. Её слова только подлили масла в огонь. — Ещё до войны! Во время войны! После войны! Да даже сейчас! Ты со своими правилами, своими ебаными «правильными» решениями! Ты считаешь себя самой умной, самой моральной, самой святой. И знаешь что? Ты такая же, как он! Ты и этот ёбаный Поттер — два сапога пара! Вы оба решили, что имеете право вершить чужие судьбы.       — Всем вам сегодня так необходимо доказать, что я «праведница», что я всех подставила?       — Потому что ты это и есть! — выпалил Тео. — Ты позволила ему стать этим монстром. Ты его создала. Ты была рядом, когда он сходил с ума, и что ты сделала? Ничего! Вместо того чтобы остановить его, ты снова полезла со своей верой, со своим спасительским комплексом! Какой результат? Ты оставила его, бросила всё, а теперь сидишь тут, как святая мученица. А нам что? Нам подтирать за тобой это дерьмо?       — Знаешь что? — Гермиона резко ткнула его указательным пальцем в грудь, и он чуть подался назад, но не убрался с её пути. — Я тоже теряла. Я тоже страдала. Но вам плевать на это, правда? И тебе, и Снейпу, и всем остальным. Вы повесили на меня ответственность за свои ошибки, за свои слабости, за чужой выбор! Хочешь напомню тебе кое-что? Напомнить, как ты закрыл глаза на убийство своей матери? Как простил своего ебучего отца, который в соседней комнате запустил в неё Непростительное?       Черта.       Грань.       Она переступила её.       Секунда. Две. Расстянулись в вечность.       — Ты это сказала, да? — почти шепнул он. — Ты решила достать эту карту. Ты. Именно ты.       Она хотела ответить, но он перебил её.       — Ты обещала, Грейнджер. Ты мне клялась, что никогда… Никогда не будешь использовать это. Что даже упоминать это не станешь, пока я сам не решу. Ты помнишь это? Или теперь твоё святое мнение позволяет тебе лезть в чужие раны, чтобы выиграть спор? Это твоя тактика?       Он рассмеялся. Громко, дико, нервно.       Теодор доверил ей когда-то нечто слишком личное, поверив, что она не станет манипулировать его сознанием через это откровение.       Он ошибся.       По крайней мере, когда слова о его матери и отце слетели из её уст, он точно подумал об этом. Ведь не зря Лои говорила ему, что людям верить нельзя.       — Ты такая же, как он. Вы пользуетесь разными приёмами, но преследуете одну цель, — он грубо токнул её, совсем не беспокоясь о том, удержиться ли она на ногах. — Причинить боль. Возможно, масштабы у вас разные, но цель точно одна. Тебе удобно говорить о морали, пока это не мешает твоим планам. Но как только всё идёт не так, ты первый человек, кто полезет в самое грязное дерьмо, чтобы остаться на плаву. Ты — грязная.       Слова звенели в воздухе, как удар гонга, разлетаясь на сотни мелких осколков и раня каждого, кто находился рядом. Она не пыталась остановить его. Не могла. Голос, словно пропитанный его злостью, отобрал у неё право на ответ.       Забини не выдержал. Он схватил Нотта за руку и крикнул в лицо, пока сама Гермиона молчала. У неё не находилось слов в свою защиту. В голове била тревогой только одна мысль:       «Почему я чувствую? Почему мне болит? Почему?»       — Теодор, хватит. Слышишь? — он вцепился в плечо друга, с силой разворачивая его к себе. — Ты зашёл слишком далеко. Достаточно.       — Ты лучше сам заткнись, Блейз, — Тео отвернулся от Гермионы. — Вы все можете мне не затыкать рот. Все вы. Это всё — их вина. И знаешь что? Пусть они горят в своём аду.       — Ты пожалеешь об этих словах, Тео…       — Об этом я не пожалею, Забини, — Нотт освободился из его хватки. — Больше, чем о том, что я этой шкуре доверился, я ни о чём не пожалею.       И прежде чем кто-либо успел что-то сказать, он схватил свой плащ и ушёл. Дверь захлопнулась с такой силой, что на стене задребезжала картина. Шум ударил по ушам, но его громкость ничто не могла затмить.       Блейз остался стоять посреди комнаты, сжимая кулаки, чтобы не сорваться самому.       — Ну что ж, — наконец выдохнул Забини, обращаясь к Грейнджер. — Ты добилась своего. Поздравляю. Очередной человек перестал в тебя верить.       «Я вытравливаю в людях всё человеческое».       — Если хочешь уйти, как он, иди. Я не держу тебя. Никого не держу. Никогда не держала.       — С этим спорить не буду, — бросил Забини через плечо. — Тебе не нужно никого держать. Ты просто умеешь отпускать так, что после этого никто не может подняться.       «Всё это — мой Ад. И я тут хозяйка».       Блейз тоже ушёл. Гермиона не знала, вернётся ли он, но точно была уверена, что Тео больше здесь не покажется.       Она осталась стоять посреди гостиной, как бездушная статуя, разглядывая пол.              Она обвела взглядом комнату. Пустая кружка на столе. Оставленный на диване шарф Теодора. Лёгкий запах табака, всегда ассоциировавшийся с Блейзом. Они оставили после себя всё это. Оставили её.       Гермиона медленно подошла к окну, подставив ладони под холодное стекло. Там, за пределами этой квартиры, шёл снег. Чистый, белый. Другая реальность. Её собственный ад остался внутри этой комнаты, в каждом углу, в каждом не произнесённом слове.       Она резко развернулась и ударила ладонью по столу. Боль, тупая, разлилась по запястью, но её это не остановило.       Эхо мыслей отозвалось глухим звуком, растворяясь в комнате. Ответа, конечно же, не последовало.       Её руки дрожали. Не от холода — от того гремучего коктейля из ярости, горечи и обиды, который разливался в её груди.       Оставленный шарф Тео.       Гермиона подошла, подняла его и какое-то время молча держала в руках. Она не знала, зачем. Может, потому, что её пальцы хотели за что-то зацепиться, хотели доказательства, что это всё было реальностью, а не очередным ночным кошмаром.       Наконец, она аккуратно положила шарф на диван. Надела пальто, выдохнула и расправила плечи.       — Хорошо, — сказала она вслух, обращаясь к своему отражению в стекле. — Вперёд. Сжигаем мосты до основания.