Сожжённые

      Чтобы победить, чувствам нужно закрыть глаза. Перекрыть им дыхание. Уничтожить их.       Гермиона размяла напряжённую шею. Ей предстояло аппарировать в третий раз за последние несколько часов, и новые рывки истощали её ещё сильнее. Ещё немного, и магия сама откажет, а она рухнет прямо на месте, не зная, где оказалась. На мгновение ей захотелось подумать, ощущает ли Драко то же, что она сейчас — изнурение, провал. Влияет ли её боль на него так же, как он повлиял на её жизнь?       Стиснув зубы, Гермиона заставила себя оборвать поток мыслей.       «Нет больше никакого Драко! Его нет! Ты избавилась от него…»       Вдох — резкий, болезненный.       Вспышка аппарации разорвала воздух, и в следующий миг она оказалась на твёрдой земле. Её тут же согнуло от спазма в животе, мир поплыл. Стошнило. Руки дрожали. Она слишком слаба, чтобы выдерживать такие расстояния.       — Ты снова делаешь всё по-своему, — раздался стальной голос за спиной. Гермиона с трудом поднялась на ноги, стараясь не выдать слабости. — Я ведь предупреждала тебя. Нужны перерывы. Но ты никогда не слушаешь.       — Джессика, — выдохнула Гермиона, — так ты теперь встречаешь гостей?       — Несносная девчонка, — забрюзжала женщина. Цокот её каблуков разливался звонким эхом по пустующему поместью. — Ты читала «Гордость и предубеждение», верно? Что говорила Мэри Беннет о гордыне?       — Ты считаешь, что мной движет гордыня? — Гермиона метнула на хозяйку дома недовольный взгляд. — Серьёзно?       — Гордость представляется мне весьма распространенным недостатком, — процитировала леди Джессика. — Во всех прочитанных мною книгах говорится, что человеческая природа ей очень подвержена.       — Прекратите! — не выдерживая натиска, выкрикнула Грейнджер. — Я не за этим сюда явилась. Я не нуждаюсь в нравоучениях.       Поместье было таким же мрачным и неуютным, каким она его помнила.       Высокие окна, тусклое стекло, пропускавшее лишь серый свет, пыль, как густой туман, застрявшая между трещинами обоев. Она снова ощутила этот гнёт — как будто стены самого дома пытались задавить её, а каждый шаг был непрошенным гостем в мире, который уже умер.       Непролазный сад за окнами давно захвачен дикой природой. Когда-то это место, возможно, отличалось красотой, но сейчас оно стало живым олицетворением Джессики — непреклонным, суровым.       Ей на вид было около пятидесяти, по магловским меркам, но её настоящий возраст оставался загадкой для всех, кто её знал.       Высокая, с прямой осанкой, она источала грацию и строгость. Хладнокровное и непроницаемое лицо, с резко очерченными скулами и тонкими губами, которые редко раскрывались для улыбки. Её глубокие чёрные глаза, под седеющими волосами, всегда казались настороженными.       Она не смотрела, она читала.       Женщина облачилась в строгий, тёмный костюм, подчёркивающий её фигуру. На плечах повисла мантия, подол которой испачкался грязью и… кровью.       Все её движения выверены и чёткие, как у опытного воина.       Леди Джессика посмотрела на неё долгим, пронзительным взглядом, оценивая.       — Просто помни, что гордыня — это первая ступень к падению. Хотя, — она оскалилась, — тебе ли об этом не знать. Как чувствуешь себя?       Её взор сместился на поседевшие волосы Гермионы, а после впились в ярко-голубые неживые зрачки. Она спрашивала, потому что хотела услышать правду из уст Грейнджер, а не потому что не знала её.       — Уж точно не лучше, чем во время нашей последней встречи, — сцепив зубы, процедила Гермиона. — Порошок не помогает. Больше нет.       — Ты знала, что он перестанет, — Джессика наклонила голову. — Иначе быть не могло. Но ты ведь не за этим тут появилась. Рассказывай, что тебя привело ко мне.       Она усмехнулась и, сняв грязную мантию, присела на пыльный диван.       Как-то леди Джессика назвала это место своим домом. Жилым поместье не выглядело, но, похоже, её это совсем не заботило. Она вела себя настолько легко и органично в этих стенах, не находила своё пребывание здесь чем-то странным. Её не смущали пыль и сырость. Древние, выцветшие портреты на стенах наблюдали за двумя волшебницами, никогда ничего не комментируя.       Гермиона, не впервые уже осматриваясь вокруг, почувствовала, как тяжесть дома наваливается на её плечи. Шаги и любые другие звуки сдавались тут чужими и неуместными.       Как озвучить то, ради чего она пришла?       — Я… — начала Гермиона, но слова застряли в горле. — Я не знаю, с чего…       Разбитость отчего-то накрывала с головой.       И в этот момент она ощутила, как кто-то безжалостно ворвался в её мысли. Это было грубо и бесцеремонно. Железные пальцы растягивали её разум, вытягивая из него всякую крупицу информации. Джессика не предпринималсь попыток скрыть свои действия.       Грейнджер потянулась руками к вискам, стараясь выстроить ментальные щиты и прогнать нежелательную посетительницу с головы.       Леди Джессика наблюдала за ней, её стеклянные глаза не моргали.       Это так унизительно — знать и переживать, как твои самые сокровенные секреты рассыпаются перед чужаком.       — Ты не знаешь, с чего начать, потому что боишься признаться в слабости, — произнесла Джессика с откровенной издёвкой. — Но ты не в том положении, чтобы скрывать что-либо. Говори.       — Я не знаю, к кому мне обратиться. Гарри провёл в поместье Смитов ритуал, а Малфой скрывал то, что Нарцисса завещала мне все владения Блэков. Это же означает, что…       — А я думала, что ты никогда уже об этом не узнаешь. Наш отчаянный наследник всеми силами пытался скрыть от тебя правду, — Джессика закинула ногу на ногу. — Всегда считала, что магический мир падёт из-за болтливости домашних эльфов. Ты знала, что в какой-то момент многие чистокровные семьи отказались от этих существ, потому что боялись быть преданными? Иронично, что при этом считается, что они самые преданные. Это как посмотреть. Не так ли, мисс… Малфой? Блэк? Как тебя теперь величать?       Никаких протестов или возмущений. Грейнджер молчала.       Она тупо уставилась на свои запястья.       Вены под кожей вздулись безобразными синими полосами, а воспалённые артерии алели яркими, жуткими линиями, будто кто-то оставил на её теле следы огня. Она могла бы подумать, что превращается в монстра, если бы у неё оставались силы думать. На её грязной ночной рубашке, пропитанной потом и землёй от последнего перемещения, уже не нашлось бы ни одного чистого места.       Её руки продолжали дрожать, как у беспомощного ребёнка, не в состоянии удерживать собственное тело в равновесии.       Через добрую минуту Грейнджер подняла взгляд на леди Джессику. Что она видела в ней? Чудовище? Несчастную девушку, обречённую на страдания и одиночество? Или человека, стоящего на краю, которого ещё можно спасти? Но что значительнее всего поражало Гермиону — это полное безразличие, с которым Джессика следила за её состоянием. Будто перед ней не было агонизирующего человека. Словно всё это не имело никакого значения.       «Как ты можешь быть такой хладнокровной? Откуда в тебе это могущество?»       Она не хотела показывать своей уязвимости. Да, её жизнь расползалась, как тонкая ткань, рвущаяся под грузом непосильной ноши, но признаваться в этом женщине, которая порой откровенно наслаждалась её муками? Это стало бы последним унижением.       Но как она оказалась здесь? Как её мир сузился до этих стен, до этой одинокой ночной рубашки и безумного отчаяния? Почему ноги привели её сюда, в дом, от которого веяло мраком, к той ведьме, которая представлялась опаснее многих зелий или проклятий? Почему?       Гермиона знала ответ.       У неё никого не осталось.       — Ты пришла ко мне потому, что больше не к кому, — наконец сказала Джессика, отвечая на немой вопрос своей подопечной, и это прозвучало как сухое утверждение, без намёка на утешение или понимание. — А теперь признайся самой себе, Гермиона: ты знала, что этот момент настанет. Ты всегда знала, что всё закончится именно так. Не хотела быть спасённой. Всегда жертва, никогда выжившая. Тебе нравится этот образ. В чём-то я тебя понимаю… Романтизировать жизнь… Глупости, да и только. Но есть в этой глупости какой-то необыкновенный шарм.       Гермиона с трудом удерживалась на ногах.       Слова Джессики, произнесённые ровным, почти механическим тоном, несли с собой болезненную истину, которую она так долго пыталась подавить. В них не слышалось ни сострадания, ни признака понимания — лишь непреклонная реальность, обрушившаяся на неё в самую неподходящую минуту.       Она не могла отрицать это дольше. В глубине души Гермиона знала, что всё к этому шло. Что когда-то наступит день, когда все её связи, все привязанности испарятся, обернуться пылью. Либо они погибнут, либо… она их убьёт. Не по собственной воле, а подчиняясь приказам, следуя указаниям, как преданный солдат.       Министр. Её лидер. Тот, кто превратил её в идеальное оружие — в существо, которое не оставляет после себя ничего, кроме разрушения и хаоса. Он взял её силу и изменил её, извратив в нечто, чего она не могла контролировать. Гермиона всегда гордилась своей волей, своей моралью, но сейчас… всё стало чужим, даже она сама.       Её собственная магия стала текучей и непредсказуемой, как река, вышедшая из берегов. Сила, когда-то принадлежащая только ей, теперь превращалась в что-то масштабнее. Ранее она могла обуздать себя, могла определять, где кончается её величие и начинается внешний мир, но теперь… границы стерлись. Рассудок наполнялся чуждыми ощущениями, недоступными ей прежде.       Но что-то было ещё не так.       Тонкое, практически неуловимое, подобно слабому движению воздуха в комнате, где нет ни одного открытого окна. Гермиона не сразу обратила на это внимание, но её тело реагировало инстинктивно — легкий мороз пробежал по коже. Предупреждение, которое не сопровождалось никакими словами.       И Джессика… казалась неправильной. Ранее Гермиона этого не замечала. Или ей не хватало силы, чтобы постигнуть эту странность.       Не то чтобы она изменилась, но что-то в её присутствии не соответствовало тому, что Гермиона привыкла ощущать от людей. Это не магия, а сама её суть — та неосязаемая материя, которая делает волшебника живым. Вокруг Джессики не сгущался тот пульсирующий поток жизни.       Тишина там, где должно быть движение. Безмолвие там, где должно быть биение.       «Она не настоящая», — домысел прокрался в сознание Гермионы, как далёкий звук, который ты случайно услышал в толпе и не сразу обратил на него внимание.       Не настоящая? Почему ей вдруг пришло это на ум? Слишком реально. Слишком живо. Но одновременно… правильно.       Джессика всё ещё сидела, закинув ногу на ногу, её лицо почти неподвижно. Замороженное в этой позе и выражении. Лёгкий свет от свечей отбрасывал тени на её черты, но не смягчал их, как это было бы с обычным человеком. Даже её кожа выглядела… чрезвычайно ровной. Безупречной. Она не дышала, хотя должна, как-то выдавая своё физическое существование.       Почему Гермиона упускала это из виду раньше?       — Ты выглядишь удивлённой, — заметила Джессика. — Что-то не так?       Гермиона моргнула, но не отводила взгляда.       Она протянула руку и кончики пальцев неприятно защекотало. Лёгкий разряд прощёлся по всему телу. Вдоль позвоночника и по ногам. Что-то вязкое и липкое осело на дне желудка.       Магия. Это не человек. Это… образ.       Она не настоящая.       Джессика выглядела и говорила как человек, но теперь её аура, её магия сдавались искажёнными. Кто-то сконструировал этот образ с помощью заклинаний, но не смог до конца воссоздать живую сущность. В этот облик не заточили живую душу.       Гермиона внезапно прониклась неосязаемыми деталями — хрупкая, едва заметная сеть волшебства, плетущая вокруг Джессики искусственную жизнь. Неуловимые изменения в её чертах, в движениях, в голосе, который звучал безобразно ровно. Внутри неё ни тепла, ни малейших следов настоящей человеческой сути.       Но ведь это вся та же Джессика, которая всегда с ней говорила. Которая писала ей письма. Которая отозвалась на её зов, когда Гермиона нуждалась в помощи. Это точно она.       Грейнджер шагнула назад.       — Ты не настоящая, — тихо пробормотала Гермиона. — Что ты такое?       Джессика рассмеялась. Так странно, отрывисто… точно, верно подстроившись под определённый ритм.       — Ах, какая проницательная ведьма, — она подалась чуть вперёд. — Но что такое «настоящий», Гермиона? Я здесь. Я говорю с тобой. Я вижу твои страдания, и я могу предложить помощь. Разве этого недостаточно?       Сознание снова воспалилось. Она вспомнила всё, что знала о магии, о старых заклинаниях и запретных ритуалах. Кто мог создать такой образ? Кто мог оживить кого-то, кто на самом деле не жив? И почему именно сейчас она поняла это?       — Кто ты?.. Или… что ты?       — Разве это имеет значение? Ничего не изменилось с нашей первой встречи, Гермиона. С моего первого письма. За одним лишь незначительным исключением. Твоя сила вырывалась наружу, начинала терять человеческий облик. Эта новая связь с магическим миром открывает перед тобой более тонкие слои реальности. То, что скрывалось за иллюзией, теперь становится явным.       — Ты не человек.       Джессика не отрицала, не пыталась замять вопрос, но и не спешила дать прямой ответ.       — Ты не человек, — повторила Гермиона, на этот раз увереннее.       — Когда-то я была, — начала она, спокойно и безмятежно. — Но смерть, знаешь ли, накладывает свой отпечаток. В этом мире нет ничего вечного. Ничто не остаётся постоянным. Я умерла. Но судьба, если можно так выразиться, предоставила мне второй шанс… Это не самое приятное.       Гермиона уловила беспричинное, нестерпимое жжение в груди.       Фразы женщины звучали без эмоциональной тяжести, как констатация факта, но в них слышалось что-то безмерно трагичное. Джессика существовала в каком-то промежутке между жизнью и смертью, в пространстве, лишённом смысла.       Какая-то история таилась за этим фасадом. И что-то подсказывало Грейнджер, что услышать её сейчас она не готова. Никто бы не согласился на такой трюк от хорошей участи. Подобное имеет свою цену… и точно не малую.       — Ты хочешь сказать, что… ты призрак?       Но в этот момент осознала, что наверняка ошиблась в догадках. Призраки оставались лишь тенью, бледной копией, существующей ради прошлого. А Джессика… иная.       — Призрак? — усмехнулась та, качая головой. — Призраки — это остатки, отражения. Я же… я создана заново. Восстановлена, если позволишь мне это так назвать. Однако это… не совсем жизнь, как ты могла бы подумать. Моё существование — это скорее нечто искусственное, привязанное к тому, что от меня осталось. Привязанное к тому, кто помнит меня, кто любит настолько, чтобы поделиться своей жизнью.       — Кто… кто сделал это с тобой?       Вопросы роились в её голове, вспыхивали подозрения. Кто мог настолько изменить саму природу существа?       — Не имеет значения, кто. Важно другое. Ты сейчас чувствуешь, что я — не живое существо. Но это ты понимаешь, потому что сама теперь ближе к тому, что неживо. Потому что ты унюхала меня, как зверь свою стаю.       Гермиона вздрогнула.       Всё её естество протестовало против этих слов, но что-то внутри отзывалось на них. Она вспомнила, как её собственная магия не слушалась, как её тело менялось, становилось чужим. И в этот момент в голове мелькнула мысль, жуткая и непостижимая… А кто она сама теперь?       — О чём ты говоришь?       — Ты меняешься, Гермиона. Это уже началось. Ты уже не та, кем была раньше. И чем дальше, тем меньше в тебе останется от человека. Вот почему ты смогла уловить мою природу — потому что сама становишься частью того мира, который не принадлежит живым. Поцелованная Смертью дева не может принадлежать двум мирам. Я ему говорила об этом. Им всем.       Гермиона отшатнулась, охваченная трепетным ужасом.       Сила переполняла её тело, меняла его.       — Нет… — выдохнула она, — это неправда…       Джессика лишь посмотрела на неё со скрытой жалостью.       — Ты уже сама знаешь ответ. Знаешь, что должна была умереть после той охоты. Знаешь, что тебя привязали к себе. Спасли.       Волна гнева, сначала тихая, как приглушённый шёпот, затем стремительно нарастающая до ослепляющего, раскалённого жара, накрыла её.       Как Джессика осмеливалась говорить такие вещи? Как смеет утверждать, что Гермиона теперь ближе к какому-то неживому образу? Это ранило, и что-то в ней вспыхнуло.       — Замолчи!       Вместо слёз в груди вздымалась магическая энергия, рвущаяся наружу, как бешеная, готовая уничтожить всё на своём пути. Гермиона подняла руку, и из её пальцев вырвались сгустки яркой голубой магии, как молнии, направленные прямо в Джессику. Разряды рассекали воздух, с треском вспарывая пространство.       Но Джессика даже не шелохнулась. Разряды ударили в неё, как в стену, беззвучно рассыпались в воздухе, оставив после себя лишь разруху. Она не сдвинулась с места, её лицо осталось таким же спокойным, как прежде, полным искреннего понимания.       — Ты думаешь, что можешь меня уничтожить? Это не облегчит твою боль, Гермиона. И уж точно не изменит того, что с тобой происходит.       Гермиона взмахнула рукой снова, и ещё один поток полетел в Джессику, но результат такой же: сгустки магии растворялись, даже не касаясь её. Воздух мерцал, напоминая мираж. Сама реальность пыталась отклониться от столкновения с чем-то слишком мощным.       — Я не верю тебе! — Гермиона кричала. Мощь внутри неё была как ураган, и она не могла остановить его. Непогода захлеснула с головой, подталкивая к последнему решающему прыжку. — Ты лжёшь! Ты просто…       Ещё один всплеск, ещё один бесполезный удар по Джессике, которая оставалась непоколебимой.       — Ты пытаешься бороться с тем, чего не можешь изменить, — наконец сказала Джессика, когда Гермиона ослабила атаку. — Оглянись. Ты пыталась что-то сделать, но ничего не получалось. Ты снова и снова оказываешься в тупике.       — Так раз ты такая всезнающая, то проясни мне, что происходит! — Гермиона орала во всю глотку.       Она обняла себя, впиваясь ногтями в пульсирующие вены. Кровь стекала по обезображенной коже. Раньше физические увечья были её якорем, жалким, но действенным способом вернуть себя в настоящую реальность, отогнать беды. В былые времена, этот грубый фокус мог хоть ненадолго заглушить внутреннюю бурю, дать ей ощущение контроля над собой.       Но теперь… теперь это бесполезно.       Острая боль не приносила того освобождения, которого она отчаянно искала. Никакого облегчения. Никакого притупления внутренней бездны. Только тягучая безысходность. Боль перестала быть значимой — как что-то далёкое и бесцельное, она уже не могла её коснуться. Тело не отзывалось на привычные сигналы.       У неё не осталось и капли терпения.       Все вокруг помыкали ею, как хотели.       Поттер использовал в своих целях. Рон отсранился и забыл её, правратился в незнакомца. Малфой постоянно врал, прикрываясь благородными намерениями. Нарцисса и вовсе втянула в какие-то свои игры. Все вили из неё нити. А теперь ещё и какая-то потусторонняя нежить насмехалась над её неудачами.       Сколько ещё всякого дерьма оставалось за ширмой? Кто ещё скрывал от неё правду?       — Ты думаешь, я смеюсь над тобой? Нет, Гермиона. Я не смеюсь. Я не могу. Мне не дано. Я лишь говорю тебе то, что ты сама уже знаешь.       — Именно это ты и делаешь. Стоишь надо мной и стебешься. Считаешь, что я глупый ребёнок. Слёпой котёнок, который всё тычется мордой не туда. Если бы ты только знала, как я устала от этих игр, от постоянных закулисных интриг.       — Ты теперь становишься тем, что не имеет права существовать в привычном понимании, — наконец прямо озвучила Джессика. — Твоя магия растёт, выходит из-под контроля, но это не просто сила. Это… трансформация. Ты уже не являешься тем, кем была раньше. Ты не виновата, что с тобой это сделали.       — Кто сделал? Зачем? Малфой? Гарри? Кто, Джессика?! Или, может быть, это тот, кто сотворил тебя?       — Ты теперь ближе к тому, что мертво. К тому, что никогда не живёт полностью. И потому ты увидела меня — потому что ты уже наполовину там, в том мире, где нет жизни. Ты понимаешь тьму, потому что сама становишься её частью. Не противься этому. Ты сама не позволила себя спасти.       — Прекрати это мне повторять! Кто это сделал, Джессика? Кто уничтожил меня? Кому я так мешала? Кто?       — Ты задаёшься не теми вопросами.       — Не теми вопросами? Ты себя слышишь? Считаешь, что я должна просто наплевать на это? Это ведь кто-то сделал. Кто-то влез в мою жизнь и нагадил в ней. Перемешал всё с говном. И это не тот вопрос?       — Твои вопросы не имеют значения, потому что ответ на них никогда не даст тебе того, чего ты хочешь. Тебя сломали не один человек, Гермиона. Не какое-то конкретное существо. Ты разложилась изнутри, потому что сама выбрала этот путь. Ты погружалась всё глубже в тьму, когда пыталась бороться с ней. Но ты не боролась, ты сдалась.       — Я не сдалась… Я сражалась… каждый день… каждый сранный день сражалась! Ты не имеешь права сейчас мне говорить, что я отступила. Я снова и снова заставляла себя жить и идти вперёд, хотя могла просто лечь… и умереть.       — Ты боролась с ветром, сражалась с призраками прошлого, которые никогда не оставили бы тебя в покое, — протянула Джессика. — Но не потому, что кто-то встал у тебя на пути. Ты сражалась, потому что не могла отпустить то, что уже давно ушло. Ты сама удерживала их в себе, эти призраки. Они не вернутся, и твои вопросы, кто виноват, не изменят этого.       — Нет… нет… нет… Замолчи!       — Ты хочешь знать, кто уничтожил тебя? Это была ты, Гермиона. Никто другой. Это предрешено с самого начала. С того момента, как ты приняла первое решение, с той самой минуты, когда ты стала подругой Гарри Поттера.       — Нет, это неправда… это не так!       Гермиона зажала уши, желая заглушить правду, льющуюся из уст другого создания.       — И когда ты решила воевать против Волдеморта, и когда ты отказалась от размеренной жизни ради иллюзий, ради мира, который никогда не существовал. И даже когда решила работать в министерстве, надеясь на перемены. Всякий раз, когда ты отказывалась воспринимать то, что происходило с Гарри, когда надеялась, что он снова станет тем добрым мальчиком, каким ты его запомнила…       — Прекрати… — Гермиона покачала головой, её тело мелко дрожало, руки сжимались в кулаки, но она не могла ничего изменить.       — Но он не становился. Он превращался в тирана, — Джессика продолжала. — А ты смотрела на это, думая, что сможешь остановить его. Как тогда, когда ты влезла в запретную магию, надеясь, что найдёшь ответы, которых не существует. Все те разы, все те решения — это было началом конца.       Грейнджер осела, ноги её не держали. Она опустилась на колени.       Что-то оборвалось. Слова Джессики, острые и неумолимые, подобно клинку, пронзили её до самой сути. Последняя нить реальности, за которую она цеплялась, медленно ускользала из рук.       Тьма заполнила пространство вокруг, как сгла, обволакивающая, душащая. Её магия, её сила — всё, что она считала частью себя, теперь воспрнимаось извращённым, разрастающимся, как болезнь, захватывающая её разум и душу.       — Это… неправда, — пробормотала Гермиона.       Глубоко внутри, под слоями отчаяния и страха, где-то в сердце, которое когда-то билось, поселилась ледяная пустота. Она знала, что уже не человек.       Её руки опустились вдоль тела, и она ощутила их тяжесть. Словно камни привязали её ко дну, тянули вниз, под воду, в бездонное озеро безысходности и уныния. Она погружалась всё глубже и глубже в собственное сознание, в этот льдистый мрак, который уже невозможно преодолеть. Всё, что когда-то принадлежало ей — надежды, стремления, мечты — исчезало, как дым на ветру.       Это случилось.       Больше не осталось желания бороться. Всё испито до дна. Никаких сил.       Даже её гнев и ярость, которые ещё недавно ярко искрились, держали на плаву, угасли. Её тело затихло, и в этой тишине она услышала… ничего.       Впервые она не слышала собственного голоса, своей совести. Осталась всего-навсего тень, слабо различимая, размытая, как отражение миража в мёртвой воде.       «Ты уже наполовину там».       Она действительно была наполовину там — в том месте, где нет жизни, где нет света. Там, где она могла скрыться от всего, что когда-то её разрушало. Она не часть этого мира.       Гермиона Джин Грейнджер исчезла.       Она чувствовала это, как чувствуют приближение конца — что-то древнее, неотвратимое, спокойное. Как лёд, под которым исчезает всё живое, как тьма, которая поглощает пламя, её сознание медленно уходило в небытие.       Это проигрыш.       Бороться нет смысла. Она упала.       Последнее, что она уловила, — это могильный холод, проникающий в её кости. Она опустила веки, позволив себе утонуть, уйти под лёд.       Она больше не видела ничего.       Окутанная бесконечным мраком, её тело парило, лёгкое и неощутимое, как фантом, потерянный во времени и пространстве. Мысли отныне не терзали. Она не могла вспомнить ни одного мгновения своей жизни — всё сгинуло, всё стёрлось. Не осталось ни горя, ни сожаления, ни тревоги, ни печали.              Сама только тишина. Безмолвная, глухая тишина, что извивалась под её рёбрами, где когда-то билось сердце. Даже пятно, выжженное болезненной руной, которое раньше горело в её коже, выветрилось, будто никогда и не появлялось. Ничто не связывало её с этой реальностью. Она не принадлежала миру живых.       Она стала ничем и никем. Из её души пропало тепло, не осталось даже самого отголоска жизни. Она сгорела.       Безмолвье окутало её, как давно забытая колыбельная.       Её сердце не билось. Это конец.       Гарри победил.       Он сломил её.       Перед глазами, подобно вспышкам, промелькнули лица — блеклые, как воспоминания, которых она не могла по-настоящему коснуться. Лица тех, кого она… любила? Нет, она больше не помнила этого. Что такое любовь? Что такое привязанность? Всё это давно забыто, стёрто, как высохшая строчка на пожелтевшей странице книги.       Они все умерли.       Мир вокруг неё мёртв.       Гермиона стояла на залитой мягким светом поляне. Туман клубился над землёй, окутывая пространство тонкой дымкой, скрывая её от всего того, что осталось позади.       Она одета в лёгкое, светлое платье, сотканное из лунного света и летнего ветра. Его мягкая ткань струилась по телу, невесомо касаясь кожи. Волосы снова стали пышными и каштановыми. Время вернулось назад, и та тяжесть, что тянула её к земле, испарилась.       Глаза, просто карие, обычные и живые, смотрели на тех, кто стоял перед ней. Они были там. Мать и отец. Оба — живое воплощение тех грёз, что она так долго хранила глубоко в душе, не решаясь вновь к ним прикоснуться.       Миссис Грейнджер шагнула вперёд первой, осторожно, боялась спугнуть этот миг, размыть его в её сознании. Она подошла ближе, и Гермиона застыла, не двигаясь, не веря. Мир замер в ожидании этого прикосновения.       И вот… руки матери обвили её, как тогда, много лет назад, когда Гермиона впервые упала с велосипеда, и мама утешала её нежным, родным прикосновением. Пальцы мягко скользнули по её спине, оставляя за собой невыразимое чувство покоя. Тёплая, настоящая, её рука разглаживала все морщины боли, что так долго копились в душе дочери.       Гермиона глубоко вдохнула запах полыни и свежего воздуха. Её плечи, обычно напряжённые, наконец, опустились, поддавшись обволакивающему облегчению. Первая несравненная лёгкость за всё это время.       Тихо, без слов, слёзы скатились по её щекам. Но это не горькие слёзы печали, а покоя — все раны, что жгли её душу, затянулись. Она скучала по ним с тех пор, как узнала о том, что они никогда не вернутся. И так долго боялась этой встречи — той, что теперь пришла к ней столь естественно.       — Мама, — прошептала она, — я так скучала по вам…       Миссис Грейнджер не ответила, она лишь тихо прижала дочь к себе крепче, зная, что словами здесь не помочь. Рядом стоял отец. Он буквально сиял гордостью, которую Гермиона помнила с самого детства. Он кивнул ей, даря эту безмолвную поддержку, что всегда была её опорой.       И в этом моменте, во всём этом мираже, Гермиона наконец-то нашла то, что так усердно искала. Она не слышала скрежета ужаса, что всегда преследовал её. Только это мягкое, согревающее чувство мира. Того самого мира, что она утратила, когда умерли те, кого она любила. Того самого, который раз за разом разбивался, когда ей несносно болело под рёбрами.       — Ты всегда оставалась такой сильной, — пробормотала Джин. — Мы так гордимся тобой, цветочек.       Слова проникали в неё, как долгожданный бальзам, что заживлял её давно израненное, и уже небьющееся сердце.       — Я… — она попыталась ответить, но не получалось. Внутри застрял тяжёлый ком, который она так долго носила внутри. — Я подвела вас. Я не смогла вас спасти…       Мать продолжала гладить её по спине.       — Нет, милая. Ты не виновата. Это не твоя вина.       — Но я должна была… — она начала задыхаться. — Я должна была их остановить. Гарри… он…       — Ты не могла знать, что всё так обернётся, — мягко перебил её отец, сделав шаг вперёд. — Иногда вещи случаются вне нашего контроля. Ты сделала всё, что могла.       — Но я… не могу бороться. Всё, что двигало мной, сломалось. Всё, что связывало меня с жизнью…       Здесь она снова могла быть их дочерью, а не Гермионой Грейнджер, которой предстоит снова и снова бороться за выживание. Тут не нужно доказывать своё право на жизнь. Не нужно заслуживать помилование и снисходительность своего господина.       Она снова маленькая и безащитная. Родители рядом. Они укроют её от всего. Они спасут её от любой темноты, выведут на свет.       — Ты заслужила покой, — отец смотрел на неё с нежностью. — Мы всегда будем с тобой, Гермиона. Ты можешь отпустить.       Его взгляд полон тёплой, безусловной любви, той, которая прощает всё, что бы ни произошло.       — Пришло время отпустить, милая, — Джин ласково заправила её выбившуюся прядь волос за ухо. — Избавься от страданий. Ты так долго боролась, но здесь не нужно. Ты заслужила покой.       Внутри неё окончательно рассыпалось, но она не жалела об этом.       — Я скучала по вам. Больше всего на свете.       — Мы по тебе тоже, цветочек.       Мир вокруг неё постепенно становился чёрно-белым. Тени и свет сливались в нечто однообразное, но от этого — такое простое, понятное. Никаких сложных оттенков, никаких неопределённостей. Только стужа, приятная, умиротворяющая. Он накрывал её, как лёгкое одеяло, мягко, беззвучно.       Краски исчезли. Не было рябящего спектра бесконечных вариантов, ненужных вопросов. Всё обрело чёткие контуры. Прошлые метания и тревоги никогда не существовали, не имели вес.       Нет больше серого. Нет больше колебаний.       Ни упрёков. Ни смятений. Ни страданий.       Она обняла родителей, утопая в них.       Их голоса становились невесомее, но они не исчезали полностью. Они с ней — рядом, здесь, и навсегда. А прохлада обвивала её тело, ласкала, утягивала всё глубже и глубже.       Она всегда забирает своё.       Нет боли. Нет тревог.              Но в тот момент, когда всё казалось окончательно потерянным, когда безмятежная тишина вот-вот поглотила её целиком, Гермиона ощутила… тепло.       Оно ворвалось в неё. Чужеродное вторжение, нечто постороннее, что не принадлежало ей самой. Она судорожно вдохнула, но этот воздух, пронизанный жизнью, оказался горьким, едва переносимым. Он не принадлежал её мёртвым лёгким, как не принадлежало ей и это тепло, пробившееся сквозь холод и тьму. Оно пульсировало. Живое, но не её собственное.       Не её.       Оно пронизывало её, заполняло зиющую дыру, до которой никто другой не мог дотянуться, сжигая лёд, что приятно сковывал её изнутри. Его прикосновение — огонь. Обжигало, но не давало покоя.       Это слишком остро, слишком ярко для кого-то, кто уже не живёт.       «Но я не жива».       Поцелованная Смертью дева.       Её сердце не билось. Пульс не стучал в висках.       Гермиона открыла глаза.       Всё ещё в полумраке, её взгляд сфокусировался на том, кто сидел рядом с ней. Человек. Живой. Реальный. И был ли он когда-то… важен для неё? Кто это? Она с трудом узнавала его лицо.       Теодор Нотт.       Он смотрел на неё. По-настоящему. С читаемой злостью и искренним непониманием.       Всё же человек. Всё же живой. Всё же реальный.       Гермиона знала его. Всё так размыто. Их последняя встреча случилась… когда? Ей пришлось глубоко копнуть в своём сознании, чтобы выудить это воспоминание. Много месяцев назад.       Но сейчас иначе.       Всё иначе.       Пропасть между ней и миром живых неумолимо расширялась. Теодор сидел перед ней, его душа излучало тепло, как нечто из другого мира, из которого её изгнали. А она… Неживая.       — Тео… — его имя сорвалось с её губ, слабое, как выдох. Она почти не узнала собственного тона — чужой, далёкий.       Слышал ли он её? Понял ли? И нужно ли это вообще?       Теодор смотрел на неё с такой яростью, с таким отчаянием. Он искал что-то, но нашёл только пустоту — и от этого его взгляд становился всё более диким, безумным. Она очнулась, но это ничего не изменило.       «Почему он так смотрит на меня?»       Гермиона задалась этим вопросом, но ответ нашёлся тут же сам собой. Потому что она выглядела, как нежить. Её кожа — бледная, как у мертвеца, переплеталась с синими и красными венами. Волосы — бесцветные и ломкие, лишённые жизни. А радужки… В них ничего нет, кроме мертвенной голубизны мёрзлых льдов, что замерли на вечность.       Она огляделась. Её переодели. Но разве это имело значение? Что изменится, если она в другой одежде?       — Лиловый мне не идёт, — вслух произнесла Гермиона.       — Ты вообще понимаешь, что произошло? — выдохнул Теодор. — Где ты была? Что с тобой стряслось?       — Не знаю, — ответила она. — Я не помню.       Эти слова прозвучали как пощёчина, как насмешка над его эмоциями. Она не пыталась оправдаться, не объясняла, не извинялась. Ничего. Абсолютное безразличие. Теодора передёрнуло.       Это только сильнее подогрело злость Нотта. Его лицо исказилось от раздражения. В нём всё кипело, но Гермиона не могла — или не хотела — это разделить.       — Ты, блять, не знаешь? Не помнишь? — он подорвался со своего места и начал расхаживать вдоль комнаты. — Сука! Это всё, что ты можешь сказать, Грейнджер? Ты! — он ткнул пальцем в её сторону.       Он говорил так, что могло показаться, что их диалог начался очень давно, а потом Гермиона просто случайно уснула. Он сыпал обвинениями, а он слушала, не понимая, куда к чему он клонит.       Грейнджер не дрогнула, не пошевелилась.       Нотт активно размахивал руками, сдерживая себя от поступка, за которой точно стало бы стыдно. Наверное. Ему бы хотелось придушить её, потрясти за плечи, чтобы заглянуть за ширму стеклянных голубых глаз. Ударить её, проклятсть, причинить боль… Сделать хоть что-то, что растормошило бы её.       Он обычно тихо наблюдал за всем со стороны, стараясь не вмешиваться в чужие решения. Но теперь это не представлялось возможным. Теодор видел перед собой ту, кто разрушила всё, чего они пытались добиться. Ту, чья беспечность принесла им столько страданий.       — Ты просто… просто сидишь, молчишь, и всё? — он вновь резко рванулся, приближаясь к ней. — Я тебе говорил! Столько раз, Грейнджер! Столько раз! Сука, я уставал уже теперь повторять! Говорил же, что с этим уродом не стоит играть в игры! Он уничтожит тебя, уничтожит нас всех в хуям!       «Ты хочешь знать, кто уничтожил тебя? Это была ты, Гермиона. Никто другой».       Теодор вздохнул. Он хотел её разбудить. Хотел, чтобы она пропустила через себя хотя бы толику того ужаса и гнева, что разрывали его изнутри.       Но она… ничего не испытывала. Совершенно ничего. Её взгляд направлен прямо на него, но она не видела его по-настоящему.       Когда-то его слова, его крики могли бы заставить задуматься. Но теперь в груди не шевелилось ничего. Абсолютно.       — Что ты хочешь услышать от меня? — совершенно спокойно спросила она, поднимаясь с дивана, и расправляя невидимые складки ночнушки.       — Я хочу услышать, как ты объяснишь всё это дерьмо, в которое нас втянули! — взорвался Теодор. — Ты ведь, благочестивая и справедливая до пизды Грейнджер, должна быть той, кто держит ситуацию под контролем, кто знает, что делает! А теперь ты стоишь тут, проклятая кукла, и ведёшь себя, словно это вообще не твоё собачье дело! Только мир так не устроен, хренова ты лицемерка!       Гермиона лишь чуть склонила голову, разглядывая его с лёгким презрением, а может, с безразличным интересом. Было похоже на то, что для неё Теодор лишь насекомое, суетливо ползающее под ногами.       Вот так схлопнулось всё её существование. Ничто больше не имело значение.       — А тебе-то какое дело вообще, Тео? — она крестила руки на груди. — Я спасла твою шкуру тогда, когда ты сам бы сгнил заживо, потому что кто-то должен был это сделать. Ты сам-то хоть раз поблагодарил кого-то за спасение? Или ты до сих пор предпочитаешь прятаться в своей норе, обвиняя всех вокруг?       — Ты смеешь говорить об этом? Ты, Грейнджер? Ты хочешь манипулировать тем, что спасла мою задницу? Ты что, ебанулась? Да мне не упало это спасение! Ты решила за меня, нахрен! Решила, что это твой грёбаный долг — играть в спасителя и вытаскивать тех, кого ты сама считаешь достойными. Но я не просил тебя! Никогда!       Он замолк на секунду, тяжело дыша, сжимая кулаки так сильно, что пальцы побелели.       — Да, чёрт возьми, я благодарен, но та Гермиона, что спасла меня, не такая. Ты никогда не помыкала этим, не ставила это на весы. Ты спасала людей не ради грёбаных упрёков! Ты была другой! Ты делала это, чтобы помочь, а не чтобы потом вытирать об это ноги! А сейчас…       — Продолжай, — сказала Гермиона. — Не сдерживайся.       — Да пошла ты на хуй, Грейнджер! Меня спасла не ты, а та женщина, которая могла чувствовать разочарование и надежду. Или что-то другое, — он склонился к ней ближе. — Ты не она. Безэмоциональная тварь, да и только.       Гермиона всего лишь пожала плечами.       Она когда-то стояла на передовой, боролась за справедливость даже тогда, когда ей невыносимо больно. Нотт восхищался её стойкостью, её решимостью идти вперёд, несмотря на то, что мир горел в огне и несправедливости. В её упорстве и горящем взгляде он видел то, чего никогда не находил в себе — бесстрашие перед лицом собственных слабостей.       А теперь перед ним стояла эта… пустая оболочка.       Её взгляд мёртв.       И самое страшное — даже это осознание не трогало её. Всё, что когда-то делало её живой, исчезло, а вместо этого осталось только это безразличие, эта тихая насмешка над его гневом.       — Ты стала просто жалкой. Ты… просто ебаный пиздец… Смешной и убогий.       «Я умерла», — подумала она и отвернулась.       — Ты… не заслуживаешь носить её имя, — прошептал Тео, сдерживая слёзы. — Гермиона Грейнджер умерла. И ты — не она.       Никто не видел, чтобы Теодор Нотт плакал. По крайней мере из тех, кто сейчас находился в этой квартире.       — То, что ты делаешь, не будет существовать вечно, но то, что останется после тебя, бессмертно. И ебал я в рот то, что теперь останется после тебя.       Теодор развернулся. Он шагнул к выходу из комнаты. Ноги несли его быстрее, чем он мог обдумать свои действия. Он бежал от самого себя, от слов, которые только что вырвались из его уст.       В дверях он стокнулся с Вудом. На мгновение они оба замерли. Теодор в своей ранимой уязвимости — оголённый нерв, а Оливер — в смятении, не зная, что сказать или как помочь.       — Свали нахрен, Вуд — коротко бросил Тео, и тут же добавил с горечью: — Или просто стой здесь, как статуя, как всегда. Ты в этом, нихуя себе, как хорош.       Оливер не успел ответить, как Нотт прошёл мимо него, стараясь поскорее покинуть это место, где стены давили на него все эти дни.       Гермиона проводила Теодора взглядом, она безучастно следила за его удаляющейся фигурой.       «То, что ты делаешь, не будет существовать вечно, но то, что останется после тебя, бессмертно».       Эти слова показались ей знакомыми. Она знала эту фразу. Женщина… Женщина, о которой рассказывал ей Теодор, произнесла её когда-то. Лои Соррель — это имя всплыло откуда-то из глубин её памяти.       Почему это имя так важно?       Но даже это не подталкивало к чему-то. Никакого сожаления, никакой тоски.       Оливер закрыл за собой дверь, и её сердце, казалось, должно бы отозваться на его присутствие.       Этот человек приходился ей опорой, тем, кто оставался на её стороне, несмотря на всё, через что они прошли. Когда остальные отступили или их попросту убили, Оливер не изменил соьственным принципам. Один из немногих, кто не пал жертвой Гарри и его безумия. Сколько раз его советы и поддержка помогали ей не сломаться окончательно? Она ценила его ум, его здравомыслие, его доблесть.       Рыцарь, который не умер в конце. А конец ли это?       Но сейчас… Сейчас она просто смотрела сквозь него. Ни радости, ни облегчения от того, что он жив. Её разум подсказывал, что должна радоваться его появлению. Обязана испытать что-то, хоть малейшую тень благодарности за его постоянное присутствие, но… ничего.       Внутри никакого отклика.       — Рад, что ты пришла в себя. Присаживайся, пожалуйста. Полагаю, что говорить мы будем долго.       Оливер просто очереднрй человек в комнате — ни больше, ни меньше. Он говорил, двигался, дышал.       Грейнджер плавно опустилась на предложенное место. Она сложила руки на коленях и посмотрела на Вуда. Знала, что ей не понравится то, что он сейчас скажет. Как и то, что сам Оливер не хотел с ней об этом говорить.       — Где мы находимся?       — Кируна. Самый северный город в Швеции. Тут… кхм… безопасно.       Гермиона медленно перевела взгляд, наконец, позволяя себе осмотреться вокруг. Комната была удивительно просторной и светлой, несмотря на мягкий сумрак за окнами. Величественные окна из тёмного дуба обрамляли вид на заснеженные пейзажи за окном, где серо-голубой свет северного неба едва касался земли.       Мебель выполнена в стиле скандинавского минимализма: чистые линии, светлые оттенки, благородные материалы. Её внимание привлекли мелкие детали — аккуратные кованые светильники, причудливые ковры с геометрическими узорами, выложенные на полу, и стены, украшенные изящными гравюрами с видами северных лесов и гор.       «Изысканно. Вкус безупречен».       Её взгляд скользнул по полкам с книгами в углу комнаты, затем остановился на антикварных часах, которые тихо отсчитывали время.       «Не многие из тех, кого я знала, могли бы оформить своё жилье с таким чувством стиля», — подумала она, и, на мгновение, даже удивилась этому.       Это место казалось фальшивым и, одновременно, надёжным.       Гермиона снова переключилась на Вуда. На своего друга, которым дорожила. С которым строила планы.       — Что ты собираешься мне рассказать, Оливер?       — Ты… ты изменилась, Гермиона. Ты не та, кем была раньше, и, боюсь, что ничего из того, что я скажу, не изменит это. Я пытался спасти тебя от этого — от этой тьмы, которая поглотила тебя, но я опоздал. Я думал, что успею, что смогу остановить это. Вернуть тебя… до того, как ты потеряешь всё, что делает тебя… тобой.       Он сделал паузу, надеясь на то, что Грейнджер вот-вот что-то скажет, начнёт плакать… но нет. Она даже не дышала. Её тело полностью покрыто мерзкими паутинными узорами синего и красного цветов. Узнал бы в ней кто-то сейчас прежнюю Гермиону? Точно нет.       — Я обещал себе, что не позволю этому случиться, — продолжил он. — Я верил, что найду способ помочь тебе, что удержу тебя на этой стороне… Но я не успел. Я потерял тебя ещё до того, как понял, что ты ускользаешь.       Он откинулся в кресле, проведя рукой по лицу.       — Мне никогда не болело так, как сейчас. За одним только исключением, — добавил он, его их взгляды встретились. — Потому что я всё ещё надеюсь, что внутри этой пустоши есть хотя бы частица той Гермионы, которую я знал.       — Исключение? — её вопрос прозвучал резче, чем она ожидала. — Это ты меня так обесцениваешь, Оливер? Или наоборот?       Он поёжился от усталости, которая с годами глубже въелась в его нутро.       — В последний раз меня так накрывало, когда я потерял свою мать, — ответил он. — Леди Эва Фианна Маккензи. Сильная, красивая, невероятная. Её смерть… Я думал, что никогда уже не испытаю этого… Но когда увидел, как теряю тебя, это было точно так же.       Имя его матери всегда оставалось для него священным, почти неприкосновенным.       — Ты никогда не говорил о ней.       — Ты о ней никогда и не спрашивала.       — Расскажешь?       — Когда она начала болеть, я был слишком мал, чтобы понять, что происходит, — проговорил он, с трудом выдавливая слова, и они отрезали по кусочку от его души. — Проклятье настигло её почти сразу после моего рождения. Оно, как тёмное облако опустилось на нашу семью, и медленно, но неуклонно, начало пожирать её изнутри. Оно не убивало её сразу, нет. Вместо этого оно разрушало её постепенно, отнимая всё, что делало её живой, теплой, любящей. С каждым днём я видел, как она превращается в тень самой себя, её взгляд становился всё более отрешённым и беспристрастным.       Он остановился, крепко стиснув подлокотники кресла.       — Я был всего лишь ребёнком, — продолжил Оливер. — И когда она смотрела на меня этими погасшими, неподвижными глазами… Я стал для неё чужим. Связь, что между нами когда-то существовала, исчезла… Я начал думать, что, может быть, без неё нам всем было бы легче. Эта мысль приходила ко мне ночью, когда я сидел один в своей комнате, и заставляла меня чувствовать себя чудовищем. Как можно хотеть, чтобы твоя мать ушла? Как можно желать её смерти?       Он нервно усмехнулся, стараясь избавиться от сдавливающего ощущения в груди, но это не помогло — горечь никуда не уходила.       — А потом она умерла. И я понял, что легче не стало. Напротив, стало только хуже. Весь мир вокруг меня потерял свои краски. Всё, что раньше имело значение, растворилось в этой могильной пустоте. Я не выходил из своей комнаты, не мог заставить себя поверить, что это правда. Надеялся, что, если буду достаточно хорош, если буду достаточно сильно верить, то она вернётся. Эта глупая детская надежда — она держала меня за горло, заставляя думать, что всё можно исправить. А по ночам, когда отец наконец засыпал, я прокрадывался в семейный склеп и садился у её надгробия. Я шептал её имя, умолял её ожить, просил вернуть мне маму, надеялся, что это проклятие — всего лишь дурной сон, который однажды закончится.       Он поднял взгляд на Грейнджер, и на мгновение в нём мелькнуло что-то, похожее на отчаянное желание, чтобы она его поняла. Чтобы хотя бы она вернула ему частицу того света, который он когда-то знал.       — И теперь я смотрю на тебя, Гермиона, и испытываю то же самое. Я не знаю, как объяснить это, но я связан с тобой так сильно, что эта потеря сдаётся мне невыносимой. Но я снова не успел. Я снова потерял того, кого любил.       Она знала, что Оливер говорил о чем-то невероятно важном, знала, что его слова должны вызывать у неё отклик. Далекие, блеклые воспоминания о том, как она сама когда-то теряла родителей, о том, как мечтала, чтобы это всё оказалось сном, едва коснулись её.       Грейнджер могла лишь констатировать: это должно быть грустно.       Гермиона встала, двигаясь плавно, как тень, как существо, давно утрачивающее привычные границы человечности. Она медленно подняла руки, позволяя своим волосам, когда-то непослушным и густым, теперь истонченным и тусклым, рассыпаться по плечам. Седые локоны свисали, как мёртвые лианы, а её кожа — бледная, с жуткой россыпью синего и красного, — сама по себе рассказывала о тьме, заморозившей её.       Она вытянула ладонь вперёд, и магия вспыхнула на кончиках её пальцев, искрилась ярким голубым светом, похожее на живое пламя. Сила текла по её венам, прорываясь наружу, почти не управляемая, рвалась на свободу, чтобы разнести всё вокруг.       — Ты говоришь о своей боли, Оливер. Но это осталось там… Так есть ли теперь смысл в этих пустых разговорах?       Она подошла совсем близко к нему, уничтожая расстояния между ними.       — Мы планировали революцию, помнишь? — промолвила она с горьким, издевательским оттенком. — Мы мечтали изменить этот мир, сжечь до основания всё гнилое и построить новое, лучшее. Но знаешь, что я поняла, Оливер? Мир не нуждается в спасении. Он уже излишне испорчен, развален. А мы? Мы просто пепел, который ветер унесёт прочь.       Она опустила руки, и сияние погасло, оставив после себя лишь слабый след энергии, едва заметный.       — Твоё обещание спасти меня — такая же мечта, как и наша революция. Как детские мечты, чтобы мёртвые ожили, — тихо заключила она. — Ты не справился, и я не виню тебя за это. Я не справилась, и мне плевать. Потому что, в конце концов, мир не меняется — неважно, как сильно мы стараемся его разрушить или спасти.       Ей не страшно.       Не страшно потерять себя, не страшно провалиться под лёд, где всё человеческое исчезло.       «Так живёт Джессика?»       Джессика, не человек, а искусственный образ, сотворённый магией. Джессика, принадлежащая миру мёртвых.       Ни планов, ни осознания. Только странное любопытство.       — Кто сотворил Джессику? — спросила она. Вопрос, на который она сама не знала, хочет ли услышать ответ.       Он глубоко вздохнул и, кивнув, произнёс:       — Я сейчас приглашу того, кто причастен к созданию Джессики.       С этими словами он развернулся и вышел из комнаты.       Неужели ей нужно было потерять всё, чтобы они перестали от неё что-то скрывать? Но даже это не заставило её расстроиться. Только разочарование, как факт.       Гермиона осталась одна, и тишина комнаты окутала её, как плотное покрывало. Она попыталась вспомнить, сколько времени прошло с той встречи в поместье во Франции, когда она повстречалась с Джессикой и что-то ещё испытывала. Но всё сдавалось таким смазанным, как туманное воспоминание о сне. Эти обрывки лишены чёткости, и ни один из них не вызывал у неё никакой отдачи.       Как она оказалась в Кируне? Сколько дней, недель или месяцев прошло с тех пор, как она погрузилась в эту ледяную глыбу, оставив позади всё, что когда-то считала своим? Искал ли её Поттер? Где Драко? Ответов не было, и она даже не могла заставить себя искать их.       Она знала, что раньше всё это вызвало бы бурю. Гнев за то, что её предали. Злость на тех, кто оставил её одну. Горькую усмешку, смешанную с обидой на собственную беспомощность. Теперь же всё это погребено под слоем безразличия.       И вдруг, как тлеющие угли, обжищающие кончики пальчев, Гермиона учуяла чужую магию. Другую, не такую, как та, что обычно витала вокруг. Могущественная, инородная.       Она шептала. Как острые иглы покалывала её разум: «Опасность».       Сгусток чего-то непреклонного и жестокого.       — Я чувствую вас, Александра, — протянула Гермиона до того, как дверь в очередной раз отворилась и в проёме показалась фигура Афанасьевой.       Она не ошиблась.       — Это напоминает мне магловский фильм. Главная героиня просыпается после комы, а к её кровати стекаются люди, которых она когда-то знала. Только вот, ваши мотивы явно не столь благородны, госпожа директор.       Александра усмехнулась, опираясь на свою трость с резной серебряной рукоятью в форме змеи. Её взгляд впился в Гермиону, изучая её с любопытством и расчетливостью. Такой феномен, как Грейнджер, заслуживал пристального внимания.       Гермиона повернула голову. Она знала, что у Александры необычные глаза. Её не беспокоило то, что они разного цвета — правый, налитый кровью, тёмно-красный, словно поглощал всю жизнь вокруг, а левый светился золотистым блеском, словно чистый металл. Сегодня они вот такие.       Смесь света и морока, добродетели и угрозы.       В безупречно белой льняной рубашке и чёрных строгих брюках она могла бы сойти за обыкновенную волшебницу. Александра, небрежно собрав волосы в тугой хвост, потеряла ту едва уловимую ауру загадочности, что обычно окутывала её, подобно лёгкой вуали.       — Как мило с вашей стороны, мисс Грейнджер, — женщина кивнула ей. — Рада снова с вами повстречаться.       — Полагаю, мне стоило бы посочувствовать вашей потере. Ваш помощник… Уэйн Хопкинс.       Афансьева покачала головой.       — Жаль его. Он был славным человеком, но не нужно делать вид, Гермиона, что вас это хоть сколько-нибудь волнует.       — Ни в коем случае, — мягко усмехнулась Гермиона. — Я просто посчитала… нужным это сказать. Я видела его в тот вечер, разговаривала с ним.       — Я тоже.       — Планируете его оживить? Или он не удостоился такой участи? Магия, способная вернуть образы мёртвых в плоть. Вы далеко зашли, госпожа Афанасьева. Очень далеко.       — Это не просто магия, мисс Грейнджер. Это искусство, древнее, чем вы можете себе представить. Вернуть тело — это одно. Вернуть личность, душу — совсем другое. Не все достойны возвращения. Не все способны удержать то, что им возвращено. И далеко не всегда это зависит от меня.       — Значит, даже среди мёртвых есть те, кто заслужил забвение? Вы выбираете, кому суждено вернуться, а кому — нет. Вы играете в богиню.       — И это говорите мне вы? — произнесла она с узнаваемой угрозой. — Волшебница, которая возомнила, что может распоряжаться рунной магией? Напомнить вам, с чего всё началось? Или вы считаете, что как только пятно сошло с вашей кожи, вы можете бросаться обвинениями? Низко, мисс Грейнджер.       Александра обошла Гермиону вокруг, изучая её.       — Я бы даже сказала, что очень глупо, — добавила Афанасьева, небрежно приподнимая трость и касаясь вен на бедре Гермионы, проверяя, как далеко может зайти.       Она не нуждалась в показной жестокости, чтобы продемонстрировать свою силу. Александра могла позволить себе спокойствие там, где другие прибегли бы к насилию.       Она остановилась напротив Гермионы, немного склонив голову набок, её взгляд был острым, но никакой злости — только надменная снисходительность.       — Знаете ли вы, мисс Грейнджер, что магия не только для того, чтобы ломать или защищать? Настоящая сила, многовековая, как сама смерть, способна делать гораздо больше. Есть искусство, скрытое за веками запретов, преследований, гонений и наказаний. Магия, которая воскрешает образы тех, кто ушёл. Гхотерия, как называли её в старые времена.       — И вы считаете, что такое подчинение природы имеет место быть?       — Это что-то более изысканное, совершенное. Гхотерия позволяет создать не просто тело, но восстановить того, кто ушёл. Принести в мир образы из памяти, оживить их плотью. Совершенно реально. Совершенно живо.       Гермиона стояла неподвижно, не обращая внимание на абсолютную тишину в грудной клетке и то, что не дышала.       — Впрочем, это не просто. Для большинства магов это — непостижимое. Эта магия требует жертвы… Но не обычной. Не крови или силы. Нет, цена — это ваша память. Ваша истинная суть. Вы отдаёте её за право видеть и касаться того, кого нет. Каждая частица вашего разума, запечатлевшая этот образ, навсегда исчезнет. Чем больше вы пытаетесь воскресить, тем больше вы теряете себя. Однажды вы сможете восстановить человека целиком, но вас не будет.       Грейнджер воспроизвела в голове образ Джессики. Безупречный. Она знала её не один день. А Ли? Ведь это он свёл её с этой женщиной. Зачем кому-то так жертвовать собой, чтобы просто чей-то умерший образ жил?       Да и Александра не особо походила на ту, которая так сильно уж жертвовала собой ради поддержания какой-то призрачной леди.       — Вам это никогда не осилить, мисс Грейнджер, — её слова резанули по душе хладной констатацией факта. — У вас слишком много сомнений. И отныне слишком много… гордости, чтобы позволить себе такую потерю. Но для меня… это лишь один из инструментов. Обыденность.       — Человек умер, — наконец произнесла Гермиона. — И если он умер, его нужно отпустить. Это… это естественный ход вещей. Какая необходимость в магии, которая нарушает саму суть жизни и смерти?       Александра взглянула на неё с лёгкой насмешкой, подняв бровь, словно эта мысль показалась ей забавной.       — Когда вы стали такой гуманисткой, мисс Грейнджер? — её тон бархатный, как мягкий шёлк, но под ним скрывалась колкая издёвка. — Разве это новое для вас? До недавнего времени вы не могли отпустить ни одного из своих умерших друзей и близких. Вы боролись за чудовище в человеческом облике, за Поттера, веря, что его можно спасти. Вы оплакивали свою утрату, как никто другой. Разве вы не пожертвовали бы всем, чтобы вернуть его таким, каким вы его запомнили?       Гермиона стиснула зубы. Что-то неприятное пробиралась по её спине. Она думала о Гарри, о том, кем он стал, и о том, как долго она верила, что сможет его спасти. Когда-то эта мысль руководила её действиями, но теперь всё это из другой жизни.       — Это в прошлом, — прошептала она. — Всё это осталось в прошлом.       Александра согласилась, словно слышала эти слова тысячу раз.       — Разумеется, — её голос сладкий, как яд. — Всё в прошлом. Как удобно забыть, не так ли? Но я вижу, что вы всё ещё не понимаете. Магия, которую я подчиняю себе, не о спасении. Это искусство воскрешения памяти, образа. И порой эти образы значат больше, чем сами люди, которые когда-то существовали. Неужели вы никогда не хотели вернуть хотя бы частицу прошлого?       Гермиона нахмурилась, пытаясь осмыслить речь Александры. Её внимание вновь вернулось к Джессике. Что же эта женщина значила для кого-то при жизни, чтобы стоило так мучиться ради её возвращения?       — Джессика… — начала Гермиона. — Кем она была при жизни? Почему вы так за неё держитесь? Что такого в ней, что стоит всех этих усилий?       Александра на мгновение замерла, но на её лице не появилось ни тени эмоций.       — Джессика — сестра человека, которому я многое обязана, — она произнесла это, словно бы между прочим. — Это не моя история, мисс Грейнджер. Я лишь тот, кто помогает восстановить утраченное. Для кого-то, кто слишком долго ждал, чтобы снова увидеть её.       Джессика — сестра? Кого-то, кто мог так отчаянно желать вернуть её? Разве человек, способный на такую магию, мог оказаться глупым незнакомцем?       — И вы верите, что это стоит той цены, которую вы платите? — спросила она.       — Некоторым вещам нет цены, Грейнджер, — ответила она мягко, озвучивая нечто очевидное. — Особенно когда ты давно уже заплатил всем, чем мог.              Этот разговор казался бесконечным кругом.       — А чего бы хотела сама Джессика? — спросила Гермиона. — Разве она сама выбрала бы такую участь? Быть… воссозданной. Быть… чем-то вроде осколка своего прошлого? Разве это настоящая жизнь?       — Это не вопрос желания, — ответила она. — Не все понимают, чего они действительно хотят, пока не теряют всё. Джессика была сильной женщиной, и её сила теперь живёт в этом образе. Она чрезвычайно ценна, чтобы просто исчезнуть. Но в конце концов… вы правы. Мы все — тени того, кем могли бы быть. Это касается не только её.       — Но неужели её жизнь не имеет другой ценности, чем стать инструментом для чужой воли? Разве эта «магия», которую вы называете искусством, не лишает её права быть собой? Разве она не заслуживала покоя?       — Покой… — она произнесла это слово с оттенком иронии. — Мисс Грейнджер, вы слишком молоды, чтобы говорить о покое. Покой — это привилегия, доступная лишь тем, кто уже принял конец. Джессика не приняла. Так же, как и вы не примете, пока не потеряете всё.       — Но… я уже потеряла.       Гермиона побывала там, где всё теряют. Она простилась с родителями, растворилась в их последних объятиях. Она смирилась с тем, что всё закончилось. Так почему же она тогда здесь? Зачем её переодели в дурацкое лиловое ночное платье и спрятали в незнакомой квартире? Зачем Тео обжег своим теплом? Зачем Оливер рассказал о матери, хотя ранее никогда о ней не упоминал? Зачем Александра рассказывала о запретной магии?       Зачем? Она же потеряла всё уже. И даже жизнь.       — Почему так? Как я оказалась здесь… если даже моё сердце не бьётся? Я не просто ничего не… Я мертва. Неужели вы оживили меня, как Джессику?       Александра слегка качнула головой.       — Я рассказывала вам немного об этой магии, мисс Грейнджер, чтобы вы поняли сами, — ответила она спокойно, пристально глядя на Гермиону. — Вы не такая, как Джессика. Ваше возвращение… не было подобным её. Джессика — это создание, сотканное из осколком чужих грёз и теней, она существует в мире мёртвых. А вы… — Александра прищурилась. — Я сама хотела бы понять, кто вы теперь.       — Я не понимаю.       — Ведь не ежедневно встречаешь деву, поцелованную самой Смертью, — добавила госпожа Афанасьева. — Возможно, что это даже впервые. Стоит отдать должное вашему министру магии, мисс Грейнджер. Браво.       — Гарри?.. К чему вы клоните, Александра?       — Это передал вам мой друг. Детская сказка. Вы ведь любите читать, — Афанасьева достала откуда-то из-за спины небольгую потрёпанную книжечку. — Кому, как не вам, известно, что сказки ложь, да в них намёк. Чтобы вы не утруждали себя, я оставила вам закладку на нужной странице. Приятного чтения, мисс Грейнджер. Будете готовы поговорить, выходите к нам в гостиную.       Гермиона раскрыла книгу на нужной странице, вчитываясь в выцветшие буквы.       Строки, которые долгие годы считали лишь сказкой для детей, невинной игрой слов, уносящие воображение в далёкие мечты. Но теперь эти слова обретали зловещее величие, открывая свой истинный смысл:       …       «И застыло предсказание Лавинии во времени.       В час, когда солнце слабеет и лето склоняет голову в скорбном прощании перед осенью, когда последнее дыхание тепла тает в золотом сиянии заката, а осень обнимает землю своим холодным саваном, заворачивает её в пелёну увядания; когда каждый лист, словно слеза прошлого, опадает на землю, как прощальная песня лета, — тогда явится Дева, рождённая меж двух миров.       Её сердце будет биться в такт с переходом времён, и Смерть поцелует её, как лето целует осень — с нежностью забытого сна и непреклонностью, что не терпит отказа. Но Смерть, которая забирает всех, не сможет забрать её, ибо Дева эта уже будет укрыта самой тенью небытия, покрыта инеем вечности, как осень, что приносит с собой холод и темноту. Станет она принадлежать сразу двум мирам: живых и мёртвых, свету и тьме, и ни один из этих миров не сможет считать её полностью своей.       Её прикосновение будет словно голубой пепельный след на снегу, след ушедшей жизни, который никогда не тает. В её взгляде запылает мёртвая синяя искра и потухнет свет, в её смехе раздастся эхо и будет слышен звон одиночества. В её руках будет жар и ледяной холод, а на её губах — обещание жизни и проклятие смерти.       Эта Дева станет началом и концом, что переплетаются в бесконечном круге, как смена времён года, вечно играющая свою неизменную мелодию. Дева, поцелованная Смертью, будет держать в своих ладонях судьбы мира, способная даровать жизнь и обречь на погибель, разжечь пламя в сердце и погасить последнюю искру надежды. Её смех сможет расколоть небеса, и её слёзы — потопить землю.       Она будет той, кто держит в себе противоречия стихий: воду и огонь, день и ночь, надежду и отчаяние. Она — та, что откроет двери в миры, которые раньше были закрыты. Её воля станет полем битвы, где свет и тьма будут сходиться в нескончаемой схватке, где само время преклонит колени перед её решением».       Грейнджер захлопнула книгу и отшвырнула её прочь.       Сказка… глупая детская сказка обожгла мёртвые внутренности. Что-то в этих строках звенело в ней, как старый колокол.       Она всегда считала себя живой, хотя и обожжённой горем. А что теперь?       Гермиона присела на кушетку, её глаза случайно остановились на имени, выведенном на потрёпанной обложке.

      «Сказки бабушки Лавинии»

      Л. Эддерли-Принц

      Это имя ей уже встречалось.       Пазл собирался в голове с молниеносной скоростью. Недостающий фрагмент заполнил пробел, который Грейнджер упорно игнорировала всё это время. Информация, хранящаяся где-то на задворках сознания, стягивалась к центру. Всё, что она когда-то мельком видела или слышала, что выглядело нелепым или неважным, теперь приобретало форму.       Множество фамилий и имён выстроились в один логический ряд.       Гарри, Нарцисса, Рон, Ли, Невилл… Все они знали понемногу, все подливали в огонь масла. Но осознавали ли, что самим огнём являлась Гермиона? По всей вилимости, ближе всех к этой разгадке был Поттер. И ещё кое-кто.              Внезапно она подскочила со своего места, как будто к ней вернулось дыхание, и схватила книгу. Она не могла остаться здесь, в этой комнате.       Гермиона босиком выбежала в гостиную, где на диване и в креслах расположились знакомые ей лица. В другой реальности она радо встретила бы их, бросилась к ним в объятия и расплакалась.       — Как же так вышло, что Северус Снейп выжил в битве за Хогвартс? — воскликнула она, поднимая книгу высоко над головой.