Как не писать идиотский сюжет и иные советы

      Я неоднократно упоминал в прошлых частях такое понятие, как моральная планка. Оно означает, какое количество зла готово терпеть общество в качестве обыденности. Наиболее наглядный пример — это рабство: раньше рабство считалось в принципе нормой, но в наши дни оно считается чем-то чрезвычайно негативным и, как правило, в художественных произведениях используется как маркер сугубо отрицательных персонажей и их режимов. Сюда же можно добавить ранние браки, а то и откровенное использование детей и наложниц в качестве сексуальных рабов. Авторы гримдарка обычно начинают всячески смаковать этот факт — мол, посмотрите, раньше рабство было нормой, раньше сексуальная жизнь в двенадцать или даже в девять лет была нормой! Раньше отец мог убить своих детей, раньше мать могла удушить своего младенца и сказать соседям, что неудачно уснула — все понимали, что она его сама убила, чтобы не кормить, но это было нормой! Данные минусы жизни в прошлом становятся своего рода тёмным фансервисом, так как сравнивая прошлое с настоящим, можно наслаждаться собственным положением. Повышение этой самой планки позволяет запрещать и осуждать все эти вещи. Иногда даже не очень ясно, существовало ли какое-то явление в прошлом или оно было выдумано: до сих пор идут рассуждения по поводу первой брачной ночи, так как непонятно, действительно ли феодал обладал возможностью лишить девственности свою крестьянку или это придумали просветители нового времени, чтобы подчеркнуть дикость Средних веков? Например, Крылов-Харитонов придумал сеттинг своих фанфиков про Буратино главным образом для того, чтобы наслаждаться образом общества, чья моральная планка лежит на самом дне: Фру-Фру любила маленьких. В детстве она всегда просила маму, прежде чем она отправит их в туалетик или на растопку, дать ей нескольких поиграть. Особенно ей нравилось давить их копытцем и спрашивать — «ну тебе больно, маленький, больно?» Тот пищал «бо-бо-бо» и быстро-быстро кивал головёнкой, а потом у него изо рта лезли бурые внутренности, он пытался ручками запихнуть их обратно и это было очень смешно. Мама это заметила и мягко сказала дочери, что маленькие тоже живые и даже немножко разумные, и не надо их изводить просто так для баловства: они нужны, чтобы прибираться по дому, очищать туалетик от пи-пи и ка-ка, ну или гореть в печке. Фру-Фру тогда спросила, зачем жечь маленьких в печке, раз есть электричество. Мирра Ловицкая подумала и сказала, что живое пламя прекрасно, а маленькие выведены именно за тем, чтобы гореть с душой, красиво, а не как бесчувственные деревяшки. Гермиона спросила, что для маленьких больнее — копытце или печка. Мама сказала, что гореть заживо очень больно, но для маленького сгореть на работе — это главный смысл его маленькой жизни, а иначе они грустят, отсыревают и умирают безо всякого толку. Дочка послушала маму и с тех пор не давила маленьких, и даже сама подсаживала их в печку — дома у них была именно печь, с красивой стеклянной заслонкой, чтобы смотреть, как маленькие прыгают и пляшут в огне, как у них лопаются животики, выпуская снопы искр, а потом их сухие головёнки таращатся среди угольев вытекшими глазницами. Мама оказалась права — живой огонь завораживал, все плохие мысли постепенно уходили, оставался только покой. Вот и сейчас Фру-Фру чувствовала, как её раздражение и уязвлённая гордость остывают, как угли, покрываясь седым пеплом. Если на них не дуть, подумала она лениво, то всё пройдёт. Вот так живут разумные пони, которые гипнотизируют своих рабов.       Итак, как вы понимаете, персонажи, живущие в прошлом, обладают меньшей моральной планкой, чем мы сейчас, рассмотрим некоторые общие моменты: — Готовность решать дело убийством — в обществах, где не существует современной правоохранительной системы, за тяжкий вред и/или убийства мстят главным образом либо родственники погибшего, либо решение принимает община, либо семья. В качестве возмещения вреда могут выплатить некую сумму, либо вообще проигнорировать эту ситуацию, исходя из местной политики. Как писал один этнограф: …один мой знакомый из племени маклеуга, по имени Кебан, которого я знал как весьма добродушного человека, после острой перебранки со своей женой прибил ее поленом. Ее мясо было затем разделено между жителями деревни и съедено. На мой вопрос, что по этому поводу говорили в деревне, мне ответили возмущенно: «Она была твоей женой или женой Кебана? Или у вас в деревне (это значит — в Европе) все так бестактны, что вмешиваются в чужие семейные дела?» [1] — Ранняя сексуальная жизнь, вплоть до отсутствия такого понятия, как возраст сексуального согласия. Детей могли помолвить без их ведома ещё в неразумном состоянии. Сексуальную жизнь могли полагать начинать с того возраста, когда это физически возможно, учитывая особенность развития конкретного ребёнка. Так одной из жён Мухаммеда было шесть лет на момент вступления в брак и девять на момент начала половой жизни [2]. Что любопытно: существует версия, согласно которой возраст Аиши, той жены Мухаммеда, был понижен её политическими сторонниками с целью создать ей образ той, кто вступил в общество пророка в раннем и, следовательно, непорочном возрасте. Вне зависимости от правды, всё это наглядно показывает, какие тогда было представления о брачном возрасте. — Человеческие жертвоприношения — как пленников, так и специально выращиваемых лиц для этого. — Узаконенные детоубийства, призванные избавиться от лишних ртов. Арабы закапывали своих детей в песок, северные народы выбрасывали на мороз, у инков практиковался ещё более жуткий обычай, когда детей замуровывали заживо, полагая, что они перевоплотятся в богов. — Достаточно широко распространённое насилие по признаку «свой — чужой». — Сословное деление, где мог допускаться достаточно широкий произвол верхов по отношению к низам — вплоть до возможности привилегированного лица убить первого встречного, если он принадлежит к низшим сословиям. — Практика порабощения женщин, чтобы использовать их в качестве рабыни и наложниц для удовлетворения похоти хозяев. — Распространённая практика увечий, будь то отрубание рук за воровство или кастрация будущих евнухов. Я так думаю, если спросить человека архаики, что он думает по поводу права трансгендера производить хирургические манипуляции со своим телом в раннем возрасте, то он ответит: раз можно кастрировать детей, чтобы они потом стали служителями султанского гарема, то почему нельзя это? — Существование законов, которые позволяли казнить человека просто за то, что нечто не нравится монарху, который их издаёт. Например, Яса Чингисхана подписывает казнить за то, что вы поперхнулись за столом. — Институт кровной мести, конечно же. — Очень жёсткие кары по отношению к брачным изменам, вплоть до забивания камнями, казни проституток, лиц, совершивших инцест и т.д. — Вообще жестокость наказаний, которая призвана служить устрашением. Впрочем, тут ситуация двоякая — с одной стороны некторые преступления, которые бы сейчас карались строго, вроде того же убийства, могли караться штрафом или разрешаться договором между членами семей. Большое значение имело, кто кого убил — простой человек убил или вельможа, и кого именно он убил, опять же. За важное лицо всегда горой стояли его родственники, которые пускали в ход свой ресурс. — Гипертрофированное почитание властных институтов, вплоть до принципа «хорошо всё, что делает царь». Раньше государство и бюрократия вообще ассоциировались в первую очередь с порядком, который наводится по отношению к варварству, но в наш век государство в первую очередь рассматривается скорее как институт насилия, который легко может быть использован в неправедных целях, а его гипертрофированное почитание является верным признаком подобного. — Вырезание городов, деревень и племён по принципу «вы так говорите, как будто это что-то плохое».       В принципе это то, что в первую очередь бросается нам в глаза. Хочу отметить, что я брал в первую очередь то, что является принципиально аморальным и недопустимым с точки зрения нашего общества, скажем для нашего общества не приняты полигамные браки, но я не стал их сюда относить, потому что сами по себе полигамные браки никому не вредят. Как можно заметить, сюда зачастую относятся разнообразные споры между атеистами и верующими — культовые тексты писались в те времена, когда то, что сейчас принципиально является аморальным и запрещённым, тогда являлось нормой жизни, начиная от рабства и заканчивая сексом с малолетними. В этих текстах можно найти конфликты и запреты на ниве повышения планки — скажем, Мухаммед боролся с практикой закапыванием младенцев в песок и модифицировал законодательство, которое предписывало казнить за прелюбодеяние. По версии Мухаммеда требовались свидетели, которые должны были подтвердить прелюбодеяние. До такого новшества женщину можно было казнить просто на основе слухов — как сейчас у пуштунов. Заратустра осуждал проклятых дэвапоклонников за распитие наркотических зелий и растрату животных для ублажения демонов. Сегодня атеисты требуют в очередной раз разбить проклятых идолов, которые призывают людей совершать непотребства, потому что в какой-то момент культовые писания, которые в чём-то повышали моральную планку в свою эпоху, в данный момент сами превратились в нечто, что стоит ниже моральной планки. Иронично, не так ли? Когда сегодня какой-нибудь Докинз смотрит выступление какого-нибудь мусульманского знатока Корана из страны фундаменталистов, который рассказывает о том, что в их праве не существует минимального возраста согласия и что надо смотреть индивидуально на каждого ребенка, что, мол, и в десять лет ребёнок может быть как в шестнадцать, то Докинз яростно возмущается, какая мерзость это ваш Коран, какая мерзость, этот ваш бог — Докинз испытывает такие же чувства, какие испытывал Мухаммед по отношению к тем, кто закатывал лишних детей в песок или такие, какие испытывал Заратустра по отношению к жертвоприношениям скота во славу дэвов. Заратустра призвал разбить проклятых идолов, дэвов, потому что они — зло и мерзость; для современного безрелигиозного гуманиста также выглядят религиозные тексты и их предписания — как зло и мерзость, чьи идолы надо разбить. В идеале, конечно, современный западный гуманист себе такого позволить не может — моральная планка не позволяет давить силой тех, кто за ней не поспевает, но будь времена / обстоятельства иные, то конечно же, давили бы средневековыми методами.       Теперь по поводу представления персонажей, которые живут в таком обществе и у которых за душой такие вот стандарты. Как это сделать вульгарно, показал Льюис, когда вывел Мерлина в «Мерзейшей мощи» откровенным хамом: — Стой, где стоишь, — сказал Рэнсом. — Кто ты и зачем пришел? Оборванный великан склонил голову на бок, словно хотел получше расслышать. В ту же минуту ворвался ветер и захлопнул дверь в кухню, отделив трех мужчин от женщин. Незнакомец сошел с порога. — Стой. Во имя Отца и Сына и Святого Духа скажи мне, кто ты и зачем пришел, — громко произнес Рэнсом. Незнакомец поднял руку и откинул волосы со лба. Свет падал на его лицо, и оно показалось Рэнсому беспредельно мирным. Все тело его было свободным, словно он спал. Стоял он очень тихо. Каждая капля дождя капала с его куртки туда, куда упала прежняя капля. Секунды две он глядел на Рэнсома без особого любопытства, потом посмотрел налево, где за входной дверью, откинутой ветром, стоял Макфи. — Выходи, — сказал он по-латыни. Говорил он почти шепотом, но голос его был так звучен, что задрожали даже эти непоколебимые ветром стены. Но еще больше удивило Рэнсома то, что Макфи немедленно вышел. Смотрел он не на него, а на незнакомца. Потом он громко зевнул. Незнакомец окинул его взглядом и обратился к Рэнсому: — Раб, скажи хозяину этого дома, что я пришел. Ветер, налетая сзади, рвал его одежду и волосы, но он стоял, как большое дерево. И говорил он так, как заговорило бы дерево — медленно, терпеливо, неторопливо, словно речь текла по корням, сквозь глину и гравий, из глубин Земли. — Я здесь хозяин, — отвечал Рэнсом на том же языке. — Оно и видно, — кивнул пришелец. — А этот жалкий раб — твой епископ. Он не улыбнулся, но в глазах его мелькнула усмешка, и он повторил: — Скажи своему господину, что я пришел. — Ты хочешь, — переспросил Рэнсом, — чтобы я сообщил об этом своим господам? — В келье монаха и галка научится латыни, — презрительно бросил пришелец. — Скажи мне, как ты их кличешь, смерд. — Мне понадобится другой язык, — предупредил его Рэнсом. — Зови по-гречески. — Нет, не греческий. — Послушаем, знаешь ли ты еврейскую речь. — И не еврейский. — Что ж, если хочешь болтать, как варвары, я все равно тебя переболтаю. То-то будет потеха! — Быть может, — ответил Рэнсом, — язык этот и покажется тебе варварским, ибо его не слышали давно. Даже в Нуминоре на нем говорили редко. — Твои господа доверяют тебе опасные игрушки, — процедил пришелец и немного помолчал. — Плохо принимают гостей в твоем доме. В спину мне дует ветер, а я долго спал. Ты видишь, я переступил порог. — Закройте дверь, Макфи, — произнес Рэнсом по-английски. Ответа не было, и, впервые оглянувшись, он увидел, что Макфи спит на единственном стуле. — Что это значит? — спросил Рэнсом, остро глядя на пришельца. — Если ты тут хозяин, — ответил тот, — то знаешь и сам. Если ты не хозяин, то должен ли я отвечать? Не бойся, я не причиню вреда этому рабу. … — Должен ли я понимать, доктор Рэнсом, — спросил он, — что вы предлагаете включить в нашу среду этого человека? — Не совсем так, — отвечал Рэнсом. — Он давно с нами. Я могу лишь просить вас, чтобы вы это признали. Мерлин обратился к Димблу. — Пендрагон сказал мне, что ты считаешь меня жестоким. Это меня удивляет. Третью часть имения я отдал нищим и вдовам. Я никого не убивал, кроме негодяев и язычников. Что же до этой женщины, то пускай живет. Не я господин в этом доме. Но так ли важно, слетит ли с плеч ее голова, когда королевы и дамы, которые погнушались бы взять ее в служанки, гибли за меньшее? Даже этот висельник, что стоит за тобою — да, да, я говорю о тебе, хотя ты знаешь лишь варварское наречье! — даже этот жалкий раб, чье лицо подобно скисшему молоку, ноги — ногам аиста, а голос — скрипу пилы о полено; даже он, этот карманник, не избежал бы у меня веревки. Его не повесили бы, но высекли. Как видите, Льюис тоже не чужд смакованию морального превосходства — мол, раньше они все были вот такие — хамили, смотрели на всех, как на говно. При этом речь идёт о Мерлине, он волшебник, который, как полагается, всё-таки отрешён от сословного общества. Здесь он больше напоминает Гильгамеша из Fate/Stay Night, который также, среди всех прочих мифологических фигур, выделяется тем, что смотрит на окружающих как на говно, называет рабами, псами и так далее — однако там Гильгамеш показан как однозначный злодей, жестокий моральный урод и ницшеанец, который сперва убедил Кирея не противиться своей злой сущности, а потом Гильгамеш решил обрушить на мир Ангро-Манью, чтобы он избавил Землю от лишних, жалких и слабых людишек, которые самим своим существованием позорят его тщеславное величие. Льюис же представляет Мерлина как репрезентацию той эпохи.       Я, когда писал «наш ответит Льюису», то есть свой фанфик, то намерено отрешился от такой пошлятины. Царя Соломона я представил как очень вежливого и дружелюбного персонажа, который старается как можно более любезно общаться с главными героями, хотя он приходится им противником. На момент своей сюжетной арки он получает способности, близкие ко всемогуществу, пытается поладить с Синдзи, которого он взял в плен. Синдзи, в ответ на попытки заключить себя в золотую клетку, желает что-то типа: давайте накажем нацистов. Соломон соглашается: 6 октября 1943 года в Позене (ныне — Познань) на собрании руководителей СС рейхсминистр Генрих Гиммлер, не ведая о том, что по его нацистскую задницу уже вылетели, выступал с речью: — Я хочу с предельной откровенностью обсудить с вами один тяжёлый вопрос. На этот раз мы будем говорить об этом друг с другом открыто, но никогда не признаемся в этом публично. Подобно тому, как 30 июня 1934 года мы, не мешкая, исполнили свой долг, поставили к стенке и расстреляли оступившихся товарищей и после того не разговаривали, не обсуждали случившееся и не будем делать это в будущем — это, слава Богу, наше природное, естественное чувство такта — не беседовать никогда об этом между собой. Тогдашняя операция потрясла каждого из нас, но вместе с тем каждому было ясно, что он сделает это снова, если ему это будет приказано в следующий раз. В данном случае я имею в виду выдворение евреев, уничтожение еврейского народа. Легко сказать: «Еврейский народ будет уничтожен», — так говорит каждый член партии, — это ясно написано в нашей теории: ликвидация евреев, уничтожение их — и мы это исполним. Но вдруг они все приходят, восемьдесят миллионов честных немцев, и у каждого свой порядочный еврей. Разумеется, все остальные свиньи, но его еврей — отличный. Из всех говорящих это, ни один не видел собственными глазами и не пережил, в отличие от большинства из вас, что такое сто лежащих рядом трупов, или пятьсот, или тысяча. Выдержать это и, за исключением отдельных случаев человеческой слабости, остаться порядочным — вот что нас закалило. Это прекрасная страница нашей истории, которая никогда не была написана и никогда не будет написана. Мы-то знаем, насколько наше положение было бы труднее, если бы теперь, во время бомбёжек, трудностей и лишений войны, у нас в каждом городе жили бы евреи, занимающиеся тайным снабжением, пропагандой и клеветой. Наверное, мы бы достигли стадии 1916–1917 годов, когда евреи ещё обитали на теле немецкой нации… [3] Тут Гиммлер запнулся — поднялся мощный ветер в закрытом помещении, заставляя окна трястись. Прямо перед ним извернулась сама действительность и из неё и вырвался здоровенный крылатый лев, за которым тянулись златые поводья. С грохотом часть стены сорвало в сторону, заставляя нацистских ублюдков вскакивать с мест. Ветер успокоился лишь когда грохнулась сама колесница из янтаря и сапфира, проломив пол и ещё больше обрушив стену позади. Вся ближайшая мебель пришла в негодность, почти все нацисты оказались сброшены с мест. У кого-то шла кровь, кто-то сильно ушибся. Но никто пока не погиб. Они сразу же обрушили шквал пистолетных выстрелов на Анзу. — А ну стоять! — поднял руку Соломон с перстнем, пули беспомощно звякнули, отскакивая от всего. — Я царь Соломон! Истинный Еврей, Адам Кадмон, ваше свинячье оружие не сможет убить меня! Я пришёл показать вам и всему немецкому народу его место у выгребной ямы! Синдзи смотрел из-за его плеча на изумлённых и перепуганных нацистов. — Можете начинать, — Синдзи понял, что Соломон ожидает его действий. — Пусть кал твой выходит из тебя да возвращается в уста твои столько раз, сколько букв ты произнёс и написал за убийство евреев — и пусть пока да не покинет тебя дух твой, а засим я подумаю, что с тобой ещё сделать… — повелел Соломон лично Гиммлеру Словом Божьим, и стало так: Гиммлер весь напрягся, с него сорвало штаны и фекалии на глазах у всех нацистов вырвались меж ягодиц, после чего взлетели и ворвались в рот, который рейхсминистр раскрыл в крике боли. После этого всё дерьмо исчезло в глотке. И снова вырвалось из ануса для повторения цикла. Гиммлер весь покраснел, бился в судорогах, обоссался, свалился на пол, залился соплями и слезами. Но циркуляцию смеси крови, желудочного сока, рвоты и дерьма это не остановило, она продолжала всякий сразу сильнейшим образом сотрясать при прохождении внутренности Гиммлера, не давая никакой передышки! К горлу Синдзи подступила тошнота от созерцания столь ужасной казни, и лишь осознание, кого они истязают столь ужасно, помешало милосердию отменить эту пытку и заменить на быстрое убийство. — Стоять! — повелел Соломон остальным лидерам СС, которые бросились от сюда, нескольких из них вырвало от вида происходящего с рейхсминистром. — Ваша участь будет не менее сурова. Созерцайте сей приговор и ужасайтесь. Ублюдки заплакали и завизжали, прося бога о помощи и о прощении. — Вам нет причин просить прощения у Единого Бога, — услышав этим мольбы, там им высказал Соломон, — ибо вы верно служили Ему. Как и я служу Ему сейчас. Ибо и Добро, и Зло — лишь две стороны медали у Всевышнего. После расправы над самыми главными нацистами, все из которых получили не менее изобретательные, долгие, мучительные и ужасающие наказания, Синдзи попросил: — Я хотел бы лично разобраться с ЫмпЫратором Хирохито — я хочу дать ему в морду на глазах у всего японского народа, чтобы мои тупые предки поняли, как тупо почитать человека лишь потому, что он ваш начальник! Начальник — такой же, как и вы, просто у него больше власти в силу того, что он должен по общественному договору быть управленцем! Ни небо, ни боги поставили начальника во власть, а только люди! Мне не важно, получает он этот титул выборочно или по наследству, но поклоняться ему — это верх дегенерации! А после этого мы поговорим с отрядом 731 и всеми, кто к нему причастен, — Синдзи вошёл во вкус. — Кроме того, мы должны нанести визит в страну Виктора и наказать Сталина — не знаю точно, что он делал, но я знаю, что он сволочь! — Как скажешь, но перед тем, как отправиться к тебе на родину, мы должны наказать весь немецкий народ, — решил Соломон. — Что? Весь народ? — А как же? Нацисты пришли к власти демократическим путём. Кроме того, как человек эпохи бронзового века, я считаю, что за попытку уничтожить всех евреев соразмерный ответ один — уничтожение всех германцев без остатка вплоть до скота, как поступили мы с амалеками. Я предвижу, что ты сочтёшь эти меры слишком жестокими, потому я предложу немецкому народу демократическим путём выбрать одну из трёх более лёгких кар, которые я обрушу все разом, если они откажутся выбирать. — И что это за кары? — Синдзи разрывался между желанием покарать немецкий народ, который был в совокупности виноват в уничтожении евреев и ЛГБТ, и одновременно между неприятием коллективной ответственности, которая подразумевает, что пострадают невиновные. — Соломон, а ты можешь сделать так, чтобы пострадали лишь те, кто был согласен с нацистами по части геноцида всяких там евреев, геев, «низших рас»?.. — Да, заклинание можно настроить автоматом на мыслепреступников. — Ну это уже лучше. Мы будем карать за мыслепреступление! Только… нам надо не убивать детей, которым взрослые промыли мозги, — рассуждал Синдзи. — Почему ты делаешь исключение для детей? — А почему вы хотите их покарать? Ну, кроме того, что это коллективная ответственность… — Ты не хочешь карать детей за то, что у них, по-твоему, не было выбора разделять ли взгляды взрослых… Но они бы убили тебя, узнай, что ты наполовину еврей, бигендер и бисексуал, к тому же — атеист, — обратил внимание Соломона. — Послушай, мне кажется, ты хочешь быть праведным судьёй. А это тут неприменимо. Судить можно лишь членов твоей стаи. Против врагов же, которые не есть твоя стая, нужно только воевать. Война и суд — вещи похожие, так как и тут и там казнят, но всё же разные, потому то, что устроили войска Антанты в твоём изначальном таймлайне, назвав это Нюрнбергским судом, — посмешище над правосудием, это надо было назвать Нюрнбергской казнью или местью, но никак не судом. Короче говоря, ребёнок-солдат, которому промыли мозги, с точки зрения твоего судебного подхода не виноват, так как не имел выбора, но с точки зрения военного подхода он — тоже враг, который хочет твоей смерти, потому его необходимо казнить за это, раз уж мы намерены карать за мыслепреступление. — Я всё же хочу всех судить по заслугам, — сказал Синдзи, — я хочу, чтобы каждый получил то, что заслужил, с учётом всех смягчающих и отягчающих обстоятельств. Чем я лучше нацистов, если… — А почему ты должен быть лучше нацистов? — Потому что мне так нравится! — сжал кулак Синдзи. — Я не хочу никому без необходимости делать зла! Лишь потому, что я вижу зло и могу его покарать, я караю его! — В таком случае, — усмехнулся Соломон, — тебе надо наказать большую часть человечества и большую часть всех живущих в Мироздании. Живые существа постоянно делали зло друг другу. Кому как не тебе знать, что человеческая природа неизбежно проклята, и проклятье это в том, что ты будешь причинять боль другим, ты будешь страдать сам, и… Хочешь повторить комплементацию? — Тьфу, нет! — Синдзи насупился. Одно дело покарать руководителей СС, другое — карать немецкий народ. Но народ тоже виноват! — Я знаю из твоей памяти, ты кратко читал Библию, — говорил дальше Соломон. — Может вспомнишь: однажды Ньярлатхотеп захотел поиздеваться над моим народом, но просто так наслать очередной мор или очередное рабство он посчитал слишком простым: потому вложил в голову моему папаше мысль пересчитать мой злосчастный еврейский народ, до того запретив это делать без выкупа (да, Ньярлатхотеп ещё Моисею установил такое хитрое истинно еврейское правило — при переписке населения ему, Богу Вселенной, надо платить, чтобы он не насылал губительные язвы при пересчёте) и так как Давид не заплатил бабло Ньярлатхотепу (через жрецов), Ньярлатхотеп явился к отцу и сказал, что накажет Израиль за это. Ньярлатхотеп предложил моему отцу три варианта того, как это будет, что было весьма либерально с его стороны: три года голода, три месяца преследований и трёхдневная чума сумасшедшим ангелом. — И что выбрал ваш отец? — спросил Синдзи. — Он решил пусть меньше по времени, потому выбрал третий вариант, от этого умерло 70 000 еврейских голов. Евреев мой батя в той переписи насчитал 1 100 000 голов (за вычетом левитов и Вениамитян — это население Израиля не считали). За три дня от рук ангела-чумоносца умерло около 6%, или в день по 23 000, или по 1000 в час, или 16 людей в минуту, или 1 человек в каждые четыре секунды. А вы там в 21 веке всё коронавируса боялись. Вот этот выбор я предположу немецкому народу, только увеличив сроки и последствия в силу куда большего числа немцев, но опять же — наиболее лёгкие казни с виду будут длиться дольше, а наиболее суровые — короче. Пойдёт? — Да, наверное… Ньярлатхотеп как раз любит такое, как я понял — он очень подлый, — сказал Синдзи. — А зачем евреи истребили всех амалеков? Не, я понимаю, это была жертва Ньярлатхотепу на ряду с прочими народами Ханаана, но почему этим особое внимание? Оно ведь есть?.. — Да, ты верно понял. Тебе следует знать, что именно амалеки до евреев поклонялись Ньярлатхотепу как племенному богу! — осведомил Соломон. — Да? — Именно так. Ваши историки даже сохранили об этом сведения. До евреев Яхве почитался где-то в XV–XIV веках до «нашей» эры на Синае у народа, который египтяне называли «шусу» и «шасу» (именно это узнали ваши историки из египетских надписей, которые они датировали начиная от середины третьего тысячелетия, и точно — с XIX века до «нашей эры»), а семиты назвали народ тот — Амалек. Одно из племён шасу в египетских перечнях XV- первой трети XIV веков, как они узнали, именуется там «шасу-яхве». Древних евреев в это время там не было, — рассказывал Соломон. — Амалеки почитали Ньярлатхотепа в облике Восточного Погибельного Ветра, это уже Моисей стал поклоняться ему в облике Обитателя Тьмы. — И в 20 веке Ньярлатхотеп был тем «Провидением», которое приказало Гитлеру убивать евреев и ко во время «религиозного опыта» фюрера? — Да. И это после того, как Ньярлатхотеп пообещал амалекам и евреям навечно покровительствовать; пообещав, что он не даст их в обиду. Синдзи не стал ничего произносить, ибо говорить, что Ньярлатхотеп поступает неприлично — это… глупо. — То есть Ньярлатхотеп любит уничтожать своих поклонников? — Синдзи задал этот вопрос просто так, ибо и так всё представало предельно ясным. — Скорее нет — он просто расходует обычных заурядных почитателей, каковые ему неинтересны, прямо как ты в игре расходуешь дешёвых и многочисленных юнитов, — провёл сравнение Соломон. — Более интересных он обычно не убивает просто так, позволяя до конца показать своей потенциал. Вот потому у меня есть стимул к развитию, чтобы Ньярлатхотеп и дальше мне покровительствовал. Весёлый бог-трикстер это не тот, кто любит унылых последователей, которые каждый день долбятся головой об пол, доставая его своими молитвами, так что, поверь, даже Ньярлатхотепа ты мог бы понять. Синдзи не удержался и рассмеялся. Я очень хотел не только обосновать «своего Мерлина», но и показать, как Соломон, бок о бок с образованностью и дружелюбием, хочет погрузить главного героя в свою же архаику. Я хотел показать, что человек по своей натуре всё тот же дикарь, и нельзя устоять от сползания в архаику, покуда в руке есть Большой Пистолет.