Сила притяжения.

      — …ты как всегда избегаешь взрослые темы.       Камиширо делает пальцами жест кавычек, когда говорит последние два слова, и Тенма отчаянно вздыхает, мягко отодвигая его от себя. Первые полтора месяца совместный быт был лёгким и беззаботным, даже романтичным, но с каждым днём атмосфера в квартире становилась всё более напряжённой. Тенма прекрасно знает, что «чем дальше в лес, тем больше дров», но к подобным дровам он… не был готов. В его картине мира всё было до боли просто: он обеспечивает Камиширо за красивые глаза, нежную улыбку и невинные поцелуи в щёки, водит его на свидания, дарит подарки и не требует взамен абсолютно ничего. В беспокойной, по мнению самого Тенмы, голове Камиширо всё складывалось в сотни раз сложнее: бездельничать и сидеть на шее, свесив ножки, он не может, организовывать свидания и дарить подарки должны оба, а ещё не хватает близости, которую ему наглядно продемонстрировали в фильме по телевизору. И, хоть его позиция вовсе не была плохой, стадию отрицания Тенма так и не смог пройти из-за своего гиперболизированного чувства ответственности за то, как это повлияет на Камиширо, которое давным-давно перестало тяготить его самого и сползло на чужие плечи, намереваясь раздавить в лепёшку.       — Ты опять меня обижаешь, Тсукаса, — он и сам отодвигается на другой край кровати, поворачиваясь спиной к своему возлюбленному. — Удивляет, что мы всё ещё спим под одним одеялом. Да что уж там, в одной кровати!..       — Давай не раздувать из мухи слона… — Тенма шуршит простынью, придвигаясь и обвивая его талию рукой. — Руи, я правда устал ругаться с тобой из-за этого.       — Я тоже устал от бесконечных споров, но… — Камиширо поворачивается к нему лицом, позволяя увидеть отчётливое разочарование в глазах, — ещё больше я устал от того, что ты не видишь во мне равного. Уж не знаю, превозносишь ты меня до небес или, наоборот, считаешь жалким и глупым, но ты точно воспринимаешь меня иначе, — он поджимает губы, с тоской оглядывая чужие черты лица в полумраке, и оставляет поцелуй на кончике носа. — Я хочу побыть один, так что пойду спать в гостиную.       Тенма провожает его взглядом, позволяя себе положить голову на подушку только когда дверь в спальню тихо закрывается. Их ссоры никогда не были грандиозными и шумными, их примирения не было вовсе. Камиширо просто без конца надеялся, что что-то между ними наконец поменяется, пока Тенма не предпринимал ни единой попытки сдвинуться с места. Чьи-то отношения похожи на пышный букет красных роз: такие же броские и страстные, но больно ранят шипами; чьи-то — на целую цветочную композицию, собранную профессиональным флористом: выдержанные и гармоничные, без единого изъяна. Их отношения напоминали ему комнатное растение в горшке. То самое, чьего названия ты даже не знаешь, но которое радует твой взгляд каждое утро одним своим присутствием на скучном, пыльном подоконнике. Только вот даже самые неприхотливые растения увядают, когда беспечные дети игнорируют просьбы мамы поливать их, пока она уехала в отпуск. Он снимает телефон с зарядки, щурясь от яркого света экрана, и в сотый раз вводит в поиск один и тот же вопрос: «Что делать, если твой партнёр хочет больше самостоятельности и свободы?». Заголовки и форумы в ответ пестрят ему словами «абьюз», «манипуляции» и «зависимость», вырисовывая на его голове огромной величины рога — не то козлиные, не то демонячьи, — и с гордостью заявляют, что от таких, как он, нужно бежать в диаметрально противоположную сторону и как можно скорее. Тенма на это лишь фыркает, злобно откидывая телефон на край кровати. Манипуляции? Он последний человек на этой планете, который позволит себе играть с чужим доверием! Зависимость? Чушь собачья! Ему не нужно, чтобы Камиширо видел себя лишь в нём и был какой-то собачкой на привязи! Он… просто хочет, чтобы его возлюбленный мог не забивать себе голову лишними заботами, так неужели это плохо? В голове эхом разносится чужой голос: «…ты точно воспринимаешь меня иначе». Он безвольно раскидывает руки в стороны, хотя бы наедине с самим собой признавая, что Камиширо бьёт не в бровь, а в глаз: он воспринимает его как чистый, высококачественный холст, для которого нужны такие же профессиональные краски, кисти и, в конце концов, художественные навыки. Именно поэтому, когда Камиширо из раза в раз всучивает ему детскую гуашь и потрёпанные синтетические кисти, а после хватает его за руки и подносит их к полотну, Тенма нервно отшатывается, наотрез отказываясь марать что-то настолько дорогое. В груди болезненно колит от мысли о чужой печали: а ведь это нечестно. Камиширо совсем не умеет рисовать сам, не знает ничего о какой-то там теории цвета, построении и анатомии, но так, так стремится всё это изучить, пока Тенма из раза в раз откладывает его мечты на верхнюю полку, уверенно заявляя, что детские раскраски — куда лучше и практичнее. Так нельзя. Рвать на части все желания и чувства — нельзя, но можно ли вот так взять и окунуть чистый, инопланетный разум в чан с земной грязью? Можно ли… ошибаться?       — Руи, что же нам с тобой делать?..       Он шепчет этот вопрос себе под нос и виновато прикусывает губу, так и не находя в себе сил, чтобы выйти в гостиную и откровенно поговорить обо всех бредовых опасениях, реальных рисках и своих чувствах. Камиширо хочет побыть один, и Тенма должен уважать это желание. Правда, чем больше он это желание уважает и молчит, тем чаще это самое желание начинает возникать.

***

      — …давай лучше я.       Руи неловко отходит в сторонку и прижимает к себе ладонь, которую слегка обжёг маслом пару секунд назад: всё как и всегда. Он бесконечно ошибается, вынуждая своего возлюбленного доделывать неудачные начинания. Походы в магазин, готовка, уборка… Любая вещь на этом свете, которой можно заняться, обязательно шла впридачу с запиской «давай лучше я». Первое время подобная забота согревала сердце, но позже пришлось заметить, что на пригретом местечке образовалась злокачественная, болезненная опухоль под названием «чувство долга». А ещё позже выяснилось, что кредитор у него престранный: даёт всё, что может, но не трясёт с него ни деньги, ни внимание, а в договоре нет ни одной строчки, написанной мелким шрифтом. И, может, Руи бы мирился с подобным раскладом куда дольше, если бы в один вечер не осознал, что в их отношениях нет одной важной детали: в подавляющем большинстве романтических фильмов непременно были постельные сцены, в то время как в их отношениях ещё не было ни одной. Из постельного — разве что совместный сон, которым они не брезговали ещё со времён Глизе. Метод проб и ошибок в этом случае оказался абсолютно бесполезен: Тсукаса избегал его прикосновений, отпихивал от себя и выворачивался из его рук ровно в ту секунду, когда Руи, казалось, начинал двигаться в правильном направлении и касаться чужой кожи чуть более откровенно, чем привык. Каждая неудача превращалась в твёрдый удар по самооценке, вынуждая крутиться перед зеркалом в ванной и рассматривать каждый сантиметр с немым вопросом «достаточно ли я хорош?», даже если ответ со стороны был предельно очевидным для разума. Тсукаса всегда громко и с выражением обсыпал его комплиментами, ласково шептал о том, как он много значит в его жизни, безо всякого смущения держал за руки и целовал, но никогда не объяснял, почему же им нельзя касаться друг друга без одежды. Каждый раз он либо был слишком уставшим, либо не мог подобрать нужных слов и обещал объяснить позже, либо и вовсе просил не поднимать эту тему вновь и делал вид, что всё и так ясно, пока Руи раз за разом приходилось обнаруживать себя перед кристально чистым зеркалом в надежде на то, что хоть оно знает о чужих мыслях и сможет поделиться причинами этих недомолвок и отказов. Ночи перекочевали из ванной в гостиную в тот момент, когда он понял, что дело далеко не во внешности, а… в личности. И вся эта забота — тоже из-за неё. Он — отшельник с другой планеты, который ни черта не смыслит в человеческих взаимоотношениях и не умеет делать подавляющее большинство вещей, заложенных в головы землян с самого детства. Ему чужды телефонные разговоры, оплата покупок на кассе, толстые папки с документами, в которых нужно расписаться, и приготовление здоровых блюд из овощей. О чём говорить, если для него овощи — самые что ни на есть настоящие друзья? В глазах Тсукасы он — просто-напросто инвалид, только вот с таким серьёзным статусом он в корне не согласен. Пусть многие вещи для него в новинку, пусть он хоть сотню раз ошпарит руки во время готовки: он готов ошибаться и учиться на этом. И если и есть шанс доказать, что он далеко не глупый, то это можно сделать только там. Там, где он не был таким несамостоятельным размазнёй. Прочистив горло, он сжимает руку в кулак для пущей решимости и наконец делает этот первый шаг за них двоих:       — Тсукаса, я хочу на Глизе, — говорит уверенно, но спешит успокоить, как только замечает ошарашенный взгляд: — Только вместе с тобой и на пару дней. Может, даже на пару часов, не знаю.       — Руи, — Тсукаса откладывает лопатку на столешницу и поворачивается к своему парню лицом, — тебе не обязательно тащить меня с собой. Если ты хочешь — то можешь слетать один, я не держу! Я просто немного испугался, когда ты так резко сказал о Глизе, особенно в свете напряжения между нами… — он вздыхает, прикрывая глаза, и опускает голову, как провинившийся пёс.       — Именно поэтому я хочу на Глизе с тобой, — Руи берёт его ладони в свои, ненавязчиво поглаживая. — Я хочу, чтобы ты кое-что осознал.       — Осознал? — в ответ ему лишь кивают головой, и он понимает, чего будет касаться это своеобразное путешествие. — Ну, хорошо… И когда ты хочешь на Глизе? На следующей неделе у нас вроде как раз…       — Прямо сейчас, — бесцеремонно перебивает посреди предложения и своим излишне спокойным тоном даёт понять, что следующая неделя, месяц и год его не устраивают. — Заканчивай с готовкой, пообедаем и полетим на Глизе; у тебя всё равно выходные.       Тсукаса порывается что-то возразить, но давится словами: он не в том положении, чтобы задавать свои правила. В расписании ближайших двух дней стоят только жирные прочерки, а их взаимоотношения печалят всё больше, пока он кормит вечными завтраками в первую очередь самого себя, каждую ночь обещая, что завтра днём они непременно серьёзно поговорят и всё решат. Он так долго тянул с этим вопросом, что Руи пришлось брать всё в свои руки. И раз уж до этого дошло, то больше нет смысла прятаться за выдуманными планами. Пора собрать себя в кучу и перестать отрицать неизбежное.       — Хорошо, обедаем и летим.

***

      Лёгкие заполняет непривычно чистый воздух, который хочется вдыхать полной грудью как можно чаще, тёплый ветер нежно колышет волосы, и в сердце что-то йокает, вынуждая улыбнуться такому знакомому пейзажу. Всё на своих местах: и побитый телескоп, и жилище-лаборатория, и оранжерея, и речка с деревом… Руи крепко сжимает чужую ладонь, с усмешкой вспоминая ту самую лекцию о личном пространстве, которую ему устроили из-за любопытного прикосновения к щеке. Они далеко продвинулись с того дня, но, кажется, им придётся учить пройденный материал заново с некоторыми коррективами.       — Навевает воспоминания, да? — Тсукаса с улыбкой заглядывает ему в глаза, подмечая явную перемену в настроении.       — Ну, мой прошлый дом, как-никак, — он смещает внимание с местных «достопримечательностей», одаривая Тсукасу любопытным взглядом: — а ты разве не чувствуешь какую-то ностальгию?       — Чувствую, конечно! Это место было моей главной страстью и мечтой, — губы растягиваются в душевной улыбке, — и здесь я нашёл тебя! Никогда не забуду, как ты зашугано прятался в лаборатории, и как мы смотрели на звёздное небо, болтая обо всём на свете…       — Хорошее было время…       Руи едва заметно краснеет, вспоминая, каким же недотёпой был раньше. На каждую фразу и действие отвечал исключительно нескончаемыми, порой абсурдными вопросами, и даже не знал, что такое стыд и неловкость. Может, это было его главным преимуществом, может, лишь нелепым следствием обстоятельств — он в любом случае не винит себя за то, кем был. Себя из прошлого хотелось разве что крепко обнять и заверить в том, что совсем скоро вселенная услышит его отчаянные мольбы и откроет дверь в новый, более яркий и радушный мир, даже если он не покажется таковым на первый взгляд. Этот маленький кусочек планеты хранит в себе столько событий, чувств и эмоций, и впервые ничего из этого не причиняет нестерпимой боли и не вызывает неистового желания рвать волосы на голове от чувства собственной никчёмности. Глизе осталось в прошлом, и он без преувеличения смог перешагнуть через самого себя в этом аспекте. Смог порвать на куски рамки сознания, вырваться за пределы возведённой самолично тюрьмы и стать смелее. И, пожалуй, теперь он готов помочь с этим Тсукасе: ровно так же, как он когда-то помог ему. Если бы полгода назад он не протянул ему руку, в слезах умоляя отправиться на Землю, Руи бы никогда не сдвинулся с мёртвой точки и продолжил бесцельно существовать. Именно поэтому он делает шаг вперёд и тянет парня за собой, а не пытается сбежать в одиночку. Они обязательно во всём разберутся, главное — просто начать.

***

      — Тсукаса, ты… понял, почему я хотел поговорить здесь?       После нескольких часов непрерывной болтовни о жизни на Глизе и хождения по окрестностям, они просто уселись у речки, провожая яркий, малиновый закат. Сказать по правде, Тенма действительно не понял, к чему была эта прогулка. Воспоминания об их первых разговорах, ручная поливка растений в оранжерее, чтобы они не потеряли свою красоту из-за механизации процесса, и просмотр архивов в компьютере дарили чувство сближения и возвращали их общению ту самую непринуждённую атмосферу, но… не более. Где-то на подкорке крутился верный ответ, пока сознательная часть лишь больше убеждалась в невинности и простоте чужой души, не позволяя подобраться к истине, и это удручало. Он подтянул колени к себе, умещая на них подбородок и смотря куда-то в пустоту: это не то, для чего они вернулись сюда спустя столько времени. Камиширо хотел, чтобы до него наконец что-то дошло, но он оказался настолько непробиваемым, что даже важное для них обоих место не навело его хоть на одну правильную мысль. Стыдно, безумно стыдно.       — Я… — голос ощутимо дрогнул, и он обнял колени сильнее, стараясь найти в себе силы для этих неприятных откровений, — я не понял, Руи. Совсем не понял.       — Вот как… — через эти слова просачивались нотки разочарования, но Камиширо даже не думал как-либо обижаться. — Ну, ничего страшного…       — Хватит этих «ничего страшного», я больше не хочу делать вид, что всё в порядке и проблема решится сама собой! — Тенма чувствует, как слёзы застилают глаза, но не собирается останавливаться. — Я воспринимаю тебя иначе и не вижу в тебе равного, Руи, и это страшно! Я думаю, что ты слишком невинный для всей этой близости и земных заморочек! Не глупый, не неспособный, не слабый, а просто… пугливый? Хотя из нас двоих трусом всегда был я, — он шмыгает носом, закрывая глаза, чтобы не разреветься с концами. — Я боюсь ошибаться, потому что боюсь опять потерять тебя. Боюсь опять напугать тебя Землёй.       В воздухе повисает нервное молчание: Тенма сказал всё честно и прямо, и теперь может лишь трястись в ожидании ответа, пока Камиширо слишком поражён подобной резкостью. Он думал, что этот разговор придётся вытягивать раскалёнными плоскогубцами, но, похоже, смена обстановки хоть и не натолкнула на нужные мысли, но точно помогла раскрыться.       — Трусишка, — Камиширо почти шепчет это и жалостливо улыбается, утирая чужие слёзы, — я не собираюсь сбегать, как раньше. Да, мне всё ещё тяжело на Земле, и я многое не умею, но посмотри на оранжерею и лабораторию, на телескоп… Я сделал это сам, Тсукаса, — он с гордостью смотрит на здания, после возвращая взгляд на заплаканное лицо напротив. — Я знаю десять языков, хорошо разбираюсь во всех науках и неплох в инженерии. Не думаешь, что я… способный к обучению? — хоть вопрос и риторический, Тенма всё равно кивает в ответ. — Тсукаса, я просто хочу, чтобы ты помог мне с этим обучением. Хочу, чтобы ты мог положиться на меня, а не жить в страхе.       — Но интим… — он чувствует, как кончики ушей вспыхивают, и не может подобрать слов.       — А что не так с интимом? — Камиширо спокойно берёт его руку и просовывает под свою футболку, умещая на сердце. — Видишь? Никто не умер. Что плохого в желании просто чувствовать друг друга без одежды?       — Это, — Тенма сглатывает, опасаясь сдвинуться хоть на миллиметр, — слишком пошло и грязно для тебя, Руи!..       — Грязно — это отходы в реках, огромные свалки мусора и загазованный воздух, — он медленно ведёт его руку ниже, останавливая на животе, — а это — очень даже приятно.       Камиширо смотрит в самую душу приглашающим взглядом, и Тенма сдаётся, протягивая к нему и вторую руку. Водит ладонями по телу совсем неуверено, будто прикасается к чему-то священному и до ужаса хрупкому, нарочно огибает соски, краснея от одной мысли об их стимуляции, но слегка улыбается мурашкам, возникшим от прикосновений к рёбрам. И ведь Камиширо прав: никто не умер. Их сердца бьются в привычном ритме, планеты в холодном космосе не перестали вращаться, а все звёзды галактики не взорвались от кривых, первых мазков на холсте. Он аккуратно обнимает его за талию, укладывая голову на плечо: теперь он понимает. Создать что-то воистину прекрасное можно только рискнув и взяв в руки кисти. Может, поначалу картина и будет напоминать бессмысленные кляксы, но ведь шедевры и не создаются за пару секунд? На это требуются многочисленные часы кропотливого труда, наполненные неудачами, страхами, вдохновением и истинной любовью. И пусть в груди всё ещё клокочет страх, пусть ему ещё нужно свыкнуться с этой ступенью отношений, он больше не станет отталкивать Камиширо, а после неделями отмалчиваться.       — Может, тебе стать репетитором? — Тенма почти шепчет это, размеренно водя пальцами по лопаткам.       — Опять уходишь от темы? — уточняет совсем не в качестве претензии.       — Не ухожу, скорее наоборот — поддерживаю, просто, — он прижимается к нему ещё ближе и прикрывает глаза, — немного в другом направлении. Я понял, что ты хотел мне объяснить, но мне всё ещё тяжело взаимодействовать с тобой таким образом, так что, пожалуйста… — с губ срывается виноватый вздох, — давай не будем торопиться, ладно? Я правда не могу вот так взять и заняться с тобой… «этим»!       — Тсукаса, я знаю слово «секс», называй вещи своими именами, — в ответ сразу же сыпятся смущённые недовольства, и Камиширо тихо смеётся от такой бурной реакции. — Всё-всё, не нервничай так, я не буду тебя торопить. Мне… — он делает паузу, и шутливый оттенок совсем пропадает из его голоса, — достаточно того, что ты больше не молчишь.       Слабый ветер блуждает где-то в листве, ненавязчиво шурша ей и будто тихонько извиняясь за Тенму, который так и не смог оторвать от своей души это пресловутое «прости». Не потому что не было жаль: просто не хотелось пустословить. Тем не менее, в кое-каких словах он всё же был уверен:       — Я люблю тебя, Руи. Я правда буду стараться ради те… — он одёрнул самого себя и отрицательно мотнул головой: — Нет, ради нас обоих.       Камиширо непроизвольно улыбается, когда Тенма говорит не только о нём, и отчего-то всецело верит в то, что эти слова не разлетятся по Глизе ничего не значащим звуком. Верит, что теперь просьба не торопиться — искренняя, без липкого слоя лжи и отмазок.