Пол-оборота

Хосоку хотелось выпрыгнуть в окно. Будь он посмелее, наверное, уже валялся бы на асфальте с переломанным хребтом и разлетевшимися мозгами. Намджун снова смог подманить, обмануть и уничтожить. И ведь не придерёшься к нему, только к себе. Намджун ничего не обещал. А Хосок и отмазок для собственной трусости напридумывал, и Чимина не предупредил. А теперь в школе что-то случилось, Намджун сделал какую-то гадость, а Хосок даже не знает какую. А откуда ему знать? Вчера утром он опять чуть не хлопнулся в обморок, и мать буквально силой отвезла его к врачу. Врач поставил самый оригинальный в мире диагноз: стресс-весна-переутомление. И сказал матери, что мальчику надо хотя бы до конца недели побездельничать дома, а если вдруг к нему в гости придёт девочка, то ни в коем случае молодым людям не мешать. Хосок возмутился, но было бесполезно: мать отпросилась с работы и приготовилась его не выпускать. Хорошо хоть девочку какую-нибудь не позвала. Пришлось смириться. Днём он читал «Сто лет одиночества» и более-менее держался на плаву, а вечером, дожидаясь весточки от Чимина, ни на секунду не выпускал телефон из рук, отвечал невпопад и вздрагивал от каждого шороха. Ни физика, ни история, ни даже пророчества Мелькиадеса не могли отвлечь его от переживаний. Несколько раз он порывался написать сам. Так же, просто: «Привет, как дела? Я уже пришёл». Набирал сообщения, но не отправлял. Боялся. Вдруг Чимин ещё не дома? И как раз сейчас видит его – то есть не его, а того неизвестного счастливчика – где-нибудь там: в школе, в школьном дворе, на остановке? Где-то в одиннадцатом часу совсем съехал с катушек и настрочил большущее письмо. Обо всём по порядку. Об убитых в Инстаграме стихах, о приклеенных на спину записках и мокрых штанах, о том, почему уже давно не ходит в столовку. Потом о своих торопливых, но сильных чувствах и о ещё более сильных страхах. О том, как загонял всё это в жалкие, скупые строчки. О том, что каждый вопрос о недокрутах и допинг-пробах – это отчаянное «я люблю тебя». Просто другими словами. Уже на середине письма он понял, что не отправит, но зачем-то дописал. И только потом удалил – словно всего себя удалил, от начала и до конца, а не наполовину. Стало ли легче? Нисколько. К ночи под креслом образовалась кучка дерматиновых ошмётков, а Хосок решил, что Чимин узнал об обмане и пишет теперь другому человеку, а может, они даже гуляют сейчас вместе, под луной. Надо ли говорить, что в школу Хосоку перехотелось? Он и не пошёл, хотя мать не могла больше его стеречь, уехала на работу. День ничего не обещал, большую его часть Хосок провёл в кровати, в обнимку с подушкой. Иногда проваливался в сон, потому что ночью почти не спал, иногда смотрел в потолок. Сообщение Чимина – до одури обычное, как родное, и объясняющее его вчерашнее молчание – вызвало у Хосока чуть ли не припадок. Он зажимал ладонью рот, чтобы родители не услышали его нервный смех, похожий на рыдания, и не отвезли на сей раз к психиатру. Но не успел Хосок поверить в чудо, как злобная правда жизни протянула лапу к его карточному домику: ещё минута или две, час или несколько строчек – и всё.

Вы:

Намджун тебе навредил?

Хосок был виноват. И теперь Чимин считает его предателем. Пак Чимин: Нет, что ты, напротив. Вы мне очень помогли, теперь я понял, что у меня ещё есть резервы. Мне, конечно, будет тяжело сразу и на катке, и в школе нормальной, придется много пропускать, но один семестр я как-нибудь продержусь, теперь уже даже меньше, а потом вернусь назад, в свою. Там у нас не школа, а фигня, не бей лежачего. А потом на спортивный менеджмент, как все. Или на тренерский. Так что норм, вытяну

Вы:

Это был сарказм? Я серьезно.

Хосоку хотелось бы защитить, но он даже не понимал, от чего и от кого. От Намджуна? Или от всей его компашки? А что он смог бы против них? Он и против одного Намджуна ничего не смог. Пак Чимин: Я тоже серьезно. Вы придали мне сил. Это было несколько жестоко, но в целом правильно. А со школой я сам облажался, но ничего: я не потратил призовые, отдам их родителям. И за съёмки мне ещё заплатят. А в остальном всё хорошо

Вы:

Я не рассказывал Намджуну

Пак Чимин: Вот как? Разве? А он мне сказал, что это ты. Впрочем, я мог и что-то напутать, честно говоря, у меня теперь голова совсем не этим забита, на днях приезжает постановщик, я вообще со льда выходить не буду С каждым словом Чимина Хосок все отчётливее понимал, что над ним глумятся. Чимин стал другим, колючим, острым, не настоящим. Или просто до неузнаваемости злым. Настолько злым, что нужно было прикрываться вежливостью и ехидством, чтобы всё вокруг не забрызгать ядом.

Вы:

Я не рассказывал.

Это был вопль отчаяния. Попытка остаться трусом и вором, но хотя бы не скотиной. А Пак Чимин как будто пропустил сообщение мимо ушей, оставил Хосока наедине с его отчаянием и воплем: Пак Чимин: Да не бери в голову. Ты не думай, я не обижаюсь. Правда. Всё нормально. И кино получилось очень даже ничего. Мне действительно сразу надо было всем рассказать, что я так себе спортсмен, а не ссаться. И работать лучше, а не ныть, что нихера не получается. Мне же только шестнадцать, я ещё лет десять могу кататься, за это время точно докручу. Прости, что загрузил тебя такой фигнёй У Хосока даже появилось подозрение, что это написал не Чимин. Что кто-то другой, кто-то вроде Намджуна, тоже отнял у него телефон и теперь изощрённо издевался над обоими. И над умирающим Хосоком, и над доверчивым и юным Червовым Валетом. Не мог сам Чимин написать ему такого! После всего, что рассказывал? Не мог! Но Чимин не очень похож на того, у кого отнимают телефоны: он красивый и свободно разговаривает со всеми одноклассниками – он не изгой. Просто он узнал о предательстве, посмотрел на их переписку глазами Намджуна, перестал верить – и написал. Каждую минуту боль казалась невыносимой, но в следующую делалась ещё сильнее.

Вы:

Я не рассказывал. Правда. Он отобрал у меня телефон и прочитал

Признание уже не было ни унижением, ни оправданием. Но оно опоздало. Пак Чимин: Вот сволочь Пак Чимин: А когда? В понедельник? Сразу после школы? Чего-то я не понимаю, я же о фигурке тебе уже потом написал, когда ты дома был. Или нет? Я опять всё перепутал? Извини, на самом деле голова не варит Пак Чимин: Ладно, забей, не рассказывал так не рассказывал. Я лучше знаешь что спрошу? Как киношка? Понравилась? Тебе ведь Намджун показал?

Вы:

Какая киношка?

Хосок спросил на автопилоте, не подумав, что окончательно спалился. Теперь осталось только рассказать, что он не тот, кого Чимин хотел бы увидеть при встрече, а урод, обманщик и до кучи сталкер. Он попытался выяснить, что за киношка, но в официальных чатах класса и школы ничего об этом не было. А в неофициальных не было Хосока. Пак Чимин: В смысле – какая? Она была не одна? Хосок предпринял последнюю попытку – спросил у нескольких одноклассников, из тех, что списывали у него литературу. Двое послали, остальные сделали вид, что его нет. Тогда он написал Намджуну. В комнату тихо просочилась мать, принесла чистое постельное бельё. Попросила сменить. Хосок послушался, поблагодарил, сменил. Завтра он дождётся, пока родители уйдут на работу, и всё-таки сбежит в школу. У него уже не получится ни исправить, ни помочь. Но хотя бы что-нибудь узнает. В новом комплекте белья была другая наволочка. А около полуночи пришло ещё сообщение от Чимина: «Чего молчишь? Ценных указаний не поступило? Намджун не отвечает?»

***

Чимин приехал прямо ко льду: на первом ему не прыгать, разминка не особенно нужна. Он плохо спал ночью, несколько раз просыпался и подолгу ворочался – всё не мог успокоиться, слишком сильно злился, о многом жалел, а ещё думал, сумеет ли вырваться из капканов, в которые сам же себя и загнал. Пока у него даже с шестёркой-Хосоком ничего не получилось, а ведь были ещё и некоторые, считавшие себя тузами... Нормально уснул Чимин только под утро, поэтому и валялся в постели, тянул до последнего, а потом опять сломя голову бежал до метро. Малыш Ким уже волновался: вдруг Чимин забыл, вдруг не приедет? Программы редко перекидывали младшим, а если перекидывали, то не сразу – выжидали год-два, чтобы не раздражать судей той же самой. Но Малыш Ким очень хотел именно эту, а она действительно ему подходила, может, даже больше, чем Чимину. Ким был изящным, лёгким, на вид даже хрупким, и в свои тринадцать обладал совсем не детской грацией, что удивительно гармонировало с трагичностью образа. Такой маленький Пьеро, который, когда нужно, умел по-настоящему не улыбаться. Он нравился Чимину, и работать с ним было приятно. За час с лишним они всё успели и в конце льда уже «сдали» свою работу Деду: Ким проехал макет под музыку и ухитрился не налажать. А Чимин стоял рядом с Дедом, примеряя роль тренера или постановщика. Может, и нет в этом ничего плохого? Нормальная работа, не хуже других. Особенно, если дети будут такими понятливыми и старательными, как Малыш Ким. Тот же Квон уже промышляет подкатками с малышнёй. А Чимин всё носится со своей математикой. Ну и что, что нравится и получается? Кататься тоже получалось, пока в четыре оборота не упёрся… Червового Валета было жаль. Но он попал в хорошие руки, а на горизонте уже сияла встреча с Дэвидом. Дед не сказал точно, когда он прилетает, но, в любом случае, скоро, и Чимин очень ждал своего льда – вдруг Дед даст прыгать четверные? Понятно, что за два-три дня Чимин тулуп и сальхов не соберёт, но может, хотя бы через раз будет докручивать? Всё равно уже перед Дэвидом валяться, но лучше бы с чистых попыток, а не с хрен пойми чего в пол-оборота! Однако Дед тоже не хотел позориться перед Дэвидом, а в его понимании это выглядело иначе: больше половины тренировки он угробил на скольжение, заставив всю группу, словно малышей, медленно выписывать перетяжки, петли и прочую лабуду. Чимин старался и там. Ловил центр тяжести, давил на лёд, чувствовал все неровности – и успокаивался. Тот кураж, то дикое и безрассудное желание прыгать – разбить башку, но докрутить – всё это куда-то уплывало. Растекалось, образовывая пустоту, в которую привычно пробирался страх. К тому моменту, когда пошли на сальхов, Чимин уже боролся с ним сознательно, старался не бояться. Коленка на приземлениях побаливала, но терпимо, можно было назвать это просто дискомфортом. Тройные получались высокими и лёгкими. Три, четыре, пять… – Достаточно, с риттбергером, три-два, потом три-три! Сердце застучало быстрее, «три-два, потом три-три» тоже полетели один другого выше. Чимин подбадривал себя, плюнул на коленку, ни разу не проехал мимо и не упал. После каждой попытки мухой пролетал мимо Деда на следующую – знал, что прыгнул хорошо, но боялся поймать взгляд: вдруг прямо сейчас Дед вдохнёт поглубже и гаркнет, как всегда, на весь лёд: «Ким, Пак, Квон, четыре оборота, остальные на лутц!» – или ещё куда-нибудь, хоть нахер, главное Пак – на четверной. Дед не спешил, ругался на Квона, выгнал Чхве Миджин со льда за третью бабочку, что-то долго втирал новенькому Чону, а Чимин всё ждал – и сам не мог понять: с ужасом или всё же с нетерпением? Дэвиду, как постановщику, этот его сальхов был сто лет в обед не нужен, но он был нужен самому Чимину – и для Дэвида, и вообще. Допустил ли Дед ошибку, не дав ему прыгать сразу, пока ещё Чимин был готов на всё – хоть за борт сигануть? Нет, не допустил. После перерыва и с лишним весом это был бы слишком большой риск, Дед не мог так подставляться. Он принял правильное решение – и неправильное одновременно. Просто в спортсмене всё должно быть сразу, а не как у Чимина – то одно, а то другое. Дед о чем-то побазарил со вторым тренером, потом вдохнул и приготовился орать. Сердце замерло. Чимин рванул в угол, собрался прыгнуть еще один каскад, сделать вид, что не успеет перестроиться или остановиться, немного оттянуть начало испытаний… – Пак, Квон… – начал Дед, но тут позади него мартовским котом мяукнула дверь раздевалки. Из двери показалась растрёпанная голова, а затем и весь Дэвид Ю – в оранжевой, как апельсин, толстовке нараспашку, с сумкой через плечо. Яркий, смеющийся, прямо с дороги.

***

Чимин представлял себе эту встречу совсем по-другому: вот он разминается на улице, почему-то один, а Дэвид узнаёт его сразу, выходя из такси. Кричит: «Оу, Па-а-арк-Джи-мин!» – и они минут пять болтают на солнышке и только потом вместе заходят внутрь… Действительность оказалась не такой романтичной: тренировка, перчатка с дырой и потрясающая перспектива вываляться с сальхова в три с половиной оборота. Дед бодро подкатился к дверце и шагнул в карман, Дэвид тоже занёс туда свою голливудскую, от уха до уха, улыбку, вся группа подъехала к борту – с поклонами и воплями восторга. С Дэвидом это было нормально, в нём не было корейской надменности старшего, наоборот, он прикидывался пацаном и не очень любил, когда перед ним расшаркивались. Сейчас он устроит обнимашки – сначала с тренерами и хореографом, потом потянется к детям: кому-то подставит кулак, кого-то потреплет по волосам, незнакомым просто кивнёт. Чимин был ошарашен и сбит с толку. Но с каждой секундой радовался всё сильнее: Дэвид прилетел, он рядом, его звонкий, достаточно высокий для мужчины голос уже звучит надо льдом, скоро к Дэвиду можно будет даже прикоснуться… Чимин не хотел затеряться в толпе, хотел чего-то особенного. Надеялся, что его выделят, – ведь они виделись совсем недавно, и у Дэвида в Инсте есть их совместная фотка. Если уж Чимину не повезло стать первым, он будет последним. Пусть Дэвид задержится с ним на мгновение дольше, поздоровается не торопясь. Он не полез вперёд, остался чуть поодаль, рассматривал Дэвида, наблюдал, вспыхивая ревностью, как тот трясёт за плечи Ким Ёнхо, как, перегнувшись через борт, обнимается с Квоном. Как между его бровей появляется складочка, когда он не может вспомнить имя Ли Сонхи, и как она не до конца разглаживается, когда Ли сама ему напоминает. Наконец подошла очередь Чимина. Он подъехал ближе, и Дэвид узнал его, засмеялся – задорно и доверительно, словно они были лучшими друзьями, которые в прошлую встречу – буквально вчера – наворотили офигительно весёлых, сумасшедших дел. Дэвид начал своё по-американски тягучее: «Оу, Па-а-арк…» – но осёкся и нетерпеливо защёлкал пальцами, как будто сам обалдел от собственной забывчивости. – Так, на вращения давайте! Что расслабились? – рявкнул Дед, распугав сбившихся у борта детей. Что ж, это был самый простой и очевидный способ организовать себе пятнадцать спокойных минут для трёпа с постановщиком. Из-за Деда обнимашек с Дэвидом у Чимина не получилось. Но зато не будет и позорных недокрутов. Мысленно поблагодарив тренера – теперь уже по-настоящему, – Чимин отъехал на свободную полянку. Конечно, расстроился, что не успел обнять. Потом порадовался, что не придётся прыгать. И снова расстроился, когда попытался свернуться в кольцо: он не только разжирел, но и зарос. Еле дотянул конёк до головы, с трудом удержал, ускорение получилось так себе. Сегодня вечером ему знатно влетит на растяжке. Он плюнул на комбинированное и занялся чиняном: здесь потеря гибкости была не так фатальна. И можно было чуть расслабиться, переварить. Ему показалось, что Дэвид изменился и постарел, хотя вряд ли это могло произойти так быстро, ведь с их встречи в Колорадо-Спрингс прошло чуть больше двух месяцев. Наверное, Чимин слишком много пялился на его юную копию, и подсознание стёрло настоящую разницу в возрасте. Интересно, если бы у них возникли отношения, пятнадцать лет – это много или мало? – Ап! – заорал рядом Квон. – Пак! Твою мать! Хочешь, чтоб я сел?! – тут же заорал и Дед. Какой-то метр или даже меньше – и Чимин был бы трупом. Он так задумался, что чуть не попал под бедуинский Квона. Но страшно не было – было страшно стыдно. Чимин забился в самый угол, чтобы Дэвид его не видел, и кое-как дотянул до конца льда. – А ну, иди сюда, – позвал его Дед, перекрикивая гудок заливочной машины. – Начнёте сегодня короткую, мы тебе выбрали кое-что, сейчас скину, послушаешь. – На младший выходить? – стараясь не смотреть на Дэвида, уточнил Чимин. Дед проскрипел: – А сам как думаешь? На оба. Чимин кивнул, вцепился в бортик, чтобы надеть чехлы. Математик внутри него жонглировал часами и минутами: если нужно вернуться к младшему льду, то в школу он успевает только на один урок, на тот самый четвёртый, причём впритык… Народ толкался возле лавки, собирал барахло. Чимин мог бы сказать им всем: «Смотрите и завидуйте, я буду первым», – он знал, что они смотрят и завидуют. Но он всё ещё сгорал со стыда за бедуинский, а потому прятал взгляд, хотел уйти незаметно. И вдруг Дэвид подскочил к нему, сверкнул прямо перед носом апельсиновой толстовкой и радостно завопил по-английски, что вспомнил. Чимин поднял на него глаза, не сразу сообразив, что речь идёт, вероятно, о его имени. Дэвид подтвердил догадку, с видом волшебника щёлкнул пальцами и выдал: – Па-а-арк-Пан-бакки!