Пол-оборота

Червовый Валет: Привет. Это сообщение покажется тебе странным, но я очень прошу: пожалуйста, дочитай его до конца. Ты мне нравишься. Я хотел бы познакомиться с тобой поближе. И скажу сразу, что я претендую на нечто большее, чем просто дружба. Я пока не буду называть тебе своё имя. Сам понимаешь, в случае твоей незаинтересованности мне лучше остаться неизвестным. Извини, если это получилось немного грубо, но я просто хочу узнать, есть ли у меня шанс. Вообще. Есть? Если нет – просто напиши и не переживай. Я больше не стану тебя беспокоить. Но мне очень хотелось бы увидеть «да» или хотя бы «возможно» До конца первого апреля оставалось ещё полтора часа. Как они узнали? Он где-то спалился? Где? Как? Когда? Ненароком засмотрелся на корму Сокджина? Слишком внимательно считал, сколько раз подтянется Чонгук? Хосок перечитал сообщение второй раз, потом третий. Отбросил телефон, словно он обжёг пальцы, снова схватил. Кошмар вдруг стал явью. К обычным унижениям, когда «пидор» – всего лишь одно из множества слов, служащих единственной цели – оскорбить, Хосок уже привык. Но сейчас кто-то догадался, что это слово для Хосока не просто «одно из». Что его семантика и есть кошмар. Письмо выводило индустрию унижения Чон Хосока на новый уровень. И уже всё равно, кто конкретно его написал. Скорее всего, все пятеро собрались вместе на своей заброшке, раздобыли соджу и на что-нибудь поспорили… В прошлом году они учились в одном классе. Ким Намджун, умник и выскочка, собрал вокруг себя небольшую компашку. Юнги вошёл в неё первым: он был самым старшим, и, наверное, уже этого было бы достаточно, но Юнги ещё и ухитрялся где-то брать сигареты, пиво и иногда даже кое-что покрепче. Сокджин и Тэхён – два красавчика, на которых вешались девчонки, – больше ничем особенным похвастаться не могли и понадобились Намджуну для самоутверждения: оттеняли его ум своей глупостью и заглядывали в рот по поводу и без. Чонгука Намджун позвал как будто бы потому, что тот хорошо играл в баскетбол, – им до команды как раз не хватало пятого. Но скорее всего дело было в другом: Чонгук ходил в качалку и единственный в классе не выглядел ни тюфяком, ни ходячим скелетом. И Намджун вполне мог надеяться, что, в случае чего, этот качок если и не защитит, то хотя бы отпугнёт своим потенциалом. Хосок тоже пытался к ним прибиться, потому что считал себя вполне достойным места в выделившейся «элите». Только ни с кем не выдержал конкуренции: не был красив, не знал, где можно раздобыть косяк, и не рискнул бы сунуться в драку. Но Намджун и Юнги заметили его корявые потуги и решили, что он всё же заслуживает их внимания, хотя и несколько другого толка. Так Хосок стал предметом их насмешек и издевательств – поначалу совсем не жестоких и не слишком частых. Но Хосок не сразу понял, что это такое, поэтому позволял, иногда даже подыгрывая им и смеясь над собой. Девчонки уссывались от восторга, Намджун входил во вкус, и к концу первого курса Хосоку редко какой день удавалось прожить без приключений. На второй год их раскидали по разным классам. Намджун и Юнги оказались в другом, и Хосок надеялся, что ситуация изменится. Но стало только хуже. Сокджин и Тэхён – как оставшиеся без присмотра дети – взялись за него сразу же и всерьёз, потом к ним потихоньку присоединился и Чонгук, в прошлом году не участвовавший в травле. Видимо, эти трое, познав вкус популярности, решили, что издевательства над тем, кто не может им ответить, – лучший способ стать лидерами в новом коллективе. Хосок, в принципе, ответить мог. И даже пытался. Но было поздно: к нему уже приклеилась этикетка половой тряпки. Его сарказм и остроумие бесславно тонули в тупом ржаче одноклассников, до усрачки боявшихся оказаться на его месте. С Хосоком не делали ничего такого, что стало бы поводом для серьёзных разбирательств: до синяков не били, не отнимали деньги и вещи, не выливали на голову суп. Но хватало и мелочёвки. Он пробовал игнорировать и изображать мертвого удава. Пробовал осторожно, не провоцируя, огрызаться. Пробовал сводить всё к шуткам и снова, как раньше, смеяться над собой. Бессмысленно. Мучителей не интересовала его реакция, они просто развлекались. И иногда попадали в очень чувствительные точки – давили так, что становилось не просто больно, а больно невыносимо. Письмо, которое Хосок перечитывал уже, наверное, в десятый раз, было ещё хуже. Но если Хосок сейчас на него не ответит, то изведёт себя сам. Возможно, завтра в школе на него будут показывать пальцем и валяться от хохота. «Чон Хосок согласился встречаться с пидорасом!» «Чон Хосок, а он тебя уже поимел?» «А когда трахал, он глаза закрывал, да?» Чон Хосок был готов и к такому. Но ему нужно было ответить. Ему нужен был этот бой, даже если это бой с тенью: слишком жалко стало себя, слишком остро резануло «не переживай», и ещё острее – «я больше не стану тебя беспокоить». Хосок набрал: «Да не вопрос, подгребай, выебу по первому разряду», – и нажал «отправить». По лицу потекли слёзы. Он представил, как завтра припрётся в школу и бросится прямо в осиное гнездо: пусть его затравят и унизят окончательно, пусть даже изобьют напоследок! Пусть он сдохнет прямо там – в классе или коридоре – у всех на глазах, пусть они будут довольны! Чем клевать каждый день по кусочку – пусть сожрут сразу! Пусть подавятся! Тетрадка с так и не доделанной физикой попала под первые капли. Сначала расплылось «дано», потом скривилась стрелочка вектора над скоростью. Следующая слезинка упала уже на экран телефона. Неизвестный шутник всё дразнился своим письмом. Хосок хотел смахнуть его в чёрный список, но не успел. Червовый Валет: Блин. Сегодня же первое апреля. И ты принял мое письмо за дебильную шутку, да? Я идиот, прости меня. Мне нужно было дождаться завтра Червовый Валет: Или ты всё понял правильно, но решил пошутить надо мной сам? Надеюсь, что нет. Если что – я не шутил. Для меня это слишком серьёзно. Я только сегодня смог узнать твоё имя и сразу написал. Потому что побоялся испугаться и передумать Хосок только дочитал, как прилетело третье: Червовый Валет: Господи, я такую чепуху несу! Ладно, зато ты сразу поймёшь, с каким кретином имеешь дело. Это даже хорошо, потому что я очень не люблю, когда люди во мне разочаровываются. Я лучше ещё раз спрошу тебя завтра, ок? Завтра ни у кого из нас не будет необходимости шутить Хосок попытался сглотнуть и подавился: в горле пересохло, оно болезненно слиплось. Это что? Это не шутка? Не может же быть, чтобы это была не шутка? Так ведь не бывает, да? Чтобы в школе – прямо в его гадской школе, которую он уже год как ненавидит – оказалась ещё одна ошибка природы? Такой же, как Хосок, несчастный извращенец, мысленно раздевающий не одноклассниц, а красивого мужика с рекламы тренажёрного зала? И Хосок, целый год тщетно высматривавший хоть кого-то, кто не смеялся бы над пидорскими издёвками Намджуна, его не заметил?! С трудом разбирая буквы, он ещё раз перечитал сообщения. «Побоялся испугаться». Это был сильный ход. Смог бы так Намджун? Чонгук точно не смог бы, даже в качестве стёба. И остальные, скорее всего, тоже… И ещё обозвать себя кретином… Разве что… Тэхён? Его кретинизм иногда бывает весьма креативным… Хосок долго сидел в одной позе, на экран упало ещё несколько капель, буквы расплывались и дрожали, но упрямо складывались всё в те же слова: «я не шутил», «смог узнать твое имя», «для меня это слишком серьёзно...» Хосок уже давно понял, что ему не суждено узнать настоящей, как в дорамах, любви. Смирился с этим. Решил, что никогда и никому не откроется, не убьёт своим признанием родителей, не отпугнёт коллег по работе или друзей. Если они у него, такого, заведутся… Он будет подглядывать за порнушными «твинками» и тайно вздыхать по какому-нибудь счастливому женатому мужику, но проживёт всю жизнь один. А уж под каким предлогом – придумает, когда станет взрослым. Сейчас бессмысленно – он и так один. Один в школе, потому что общаться с половой тряпкой не особенно рвутся. Так, спрашивают домашку по литературе, если кому надо. Хосок, естественно, даёт – каждый раз надеется, что количество ржущих над ним на одного уменьшится. Не уменьшается. И дома он тоже один. Потому что родители его любят, считают взрослым и разумным, доверяют и не пытаются вытянуть из него то, что он не хочет рассказывать сам. Для родителей он вполне довольный школой, да и вообще жизнью, подросток. Беспроблемный. И всё у него хорошо. «Хорошо! Слышишь, Чон Хосок? У тебя всё хорошо! Если этот сраный Валет, написавший тебе письмо, не кто-то из компашки Намджуна, то у тебя все хорошо!» Внутри будто что-то забулькало, закипело и наконец взорвалось. Хосока буквально выбросило из-за стола. Он не мог успокоиться, метался по комнате как зверь в клетке. Выискивал кривые тропы между кроватью, комодом и шкафом. Отталкивался руками от двери, тыкался лбом в стену, смотрел в окно, хотя за окном была только темнота и ничего больше. Ударился ногой о колёсико кресла. Всё куда-то торопился, подгонял время. Знал, что в эту ночь не уснёт – будет ждать, будет гадать: когда же шутник напишет снова? Когда его спросит? И как? А если не утром? А если вечером? А если Хосоку мучиться ещё целый день? Он снова представил своё школьное «завтра», но теперь оно было другим: Хосок заглядывал во все лица – вдруг кто-то себя выдаст, вдруг посмотрит не так, как обычно, а без насмешки и брезгливости? Или наоборот, рассмеётся диким хохотом и скажет: «Ну, чё, вот он я, давай, еби! Или слабо?» Нет, Хосок не выдержит, свихнётся. Он и ночь-то не переживёт, а уж день… Собственное дыхание почудилось ему громким и по-старчески тяжёлым. В горло вдруг вцепился свитер – Хосок попытался стянуть его, но поторопился, и тот застрял под подбородком. Колючая темнота стала душить внезапной паникой, Хосок задёргался, забился, казалось, что сердце из груди выпрыгнет скорее, чем он избавится от этой жуткой удавки. Он чуть не оторвал себе уши, расцарапал шею, врезался локтем в стену. Если бы не задыхался, он бы закричал... А потом обнаружил себя в углу кровати, дрожащим и хватающим ртом воздух. Майка медленно отлипала от спины, и пот из горячего становился холодным. От свитера Хосок избавился. Но не от страха. Страх не исчез, он просто тоже стал другим – вывернутым, как свитер, наизнанку. Нездоровым и сводящим с ума. Тот, старый страх был простым и понятным. Бояться огласки – это правильно, это нормально. А теперь? Хосок, ещё пять минут назад готовый отдать полжизни за то, чтобы никогда не читать этих писем, вдруг испугался, что история с ними закончится ничем. Осторожно, ещё опасаясь нарваться на стёб и невольный каминг-аут, он лелеял робкую надежду на чудо. Но что будет, если шутник его не спросит? Если вообще больше не напишет? Что тогда? Написать самому? Нет, Хосок не сможет. Отправить-таки в чёрный список и забыть – тем более. Смелость и решительность никогда не были сильными сторонами Хосока. Но и терпеть он тоже не умел. Он бросил домашку, понимал, что не прорвется даже через условие задачи – ничего не полезет в голову. Он грыз ногти и с остервенением отколупывал кусочки дерматина от обивки старого кресла. Подвывая, тыкался носом в колючий свитер. Минуты, проведённые в позе эмбриона, чередовались с хаотичными и бестолковыми забегами от окна до двери. Он, как очумелый, метался по комнате и чуть не упал, споткнувшись о собственные ноги от неожиданного звука: телефон пискнул входящим сообщением. В одну минуту первого. Хосок запрыгнул на кровать. Червовый Валет: Всё. Уже второе. Ответишь? Возможны ли для тебя не совсем дружеские отношения с парнем? Вообще Хосок набрал: «Ты кто?» – но передумал и стёр. Как будто спросить: ты Намджун или Тэхён? Или псих-одиночка, заметивший Хосока возле той остановки с рекламой тренажерного зала?

Вы:

Я тебя знаю?

Червовый Валет: Мы с тобой в параллельных классах. Твой вопрос можно считать положительным ответом?

Вы:

То есть я сейчас подпишусь под тем, что пидор, а завтра об этом узнает вся школа?

Только ткнув в «отправить», Хосок сообразил, что написал полную глупость. С какой стороны ни посмотри – глупость. Ни то ни сё. Если над ним издеваются, на отпор это не тянет. А если нет, то он оскорбил и отпугнул свою единственную надежду… Кусать локти поздно. Был ли Червовый Валет таким же нетерпеливым и нервным? Хотелось ли ему, как и Хосоку, скорейшего развития событий? Или это был расчётливый охотник в засаде: получит сейчас нужный ему ответ, заскринит, перешлёт в школьный чат. И спокойненько пойдёт спать. А Хосок после такого не отмоется уже никогда. И оставшихся двух лет в школе не переживёт. Валет молчал. Изводил Хосока непосильным ожиданием, издевался и мучил. Хосок подпрыгивал и дёргался на кровати, как будто на голове у него все ещё болтался мешающий дышать свитер, потом не выдержал. Дрожащие пальцы сами потянулись к экрану. Естественно, набрали ещё одну чушь:

Вы:

Сам-то не хочешь представляться. Ссышь?

Снова пожалел в тот же миг, как отправил. Выключил экран телефона, свернулся калачиком и заскулил. Ну почему он такой идиот? Почему неудачник? Почему с ним случается одно дерьмо? Дзынь… Червовый Валет: Прости. Ты прав, глупо начинать общение с недоверия. Я струсил, признаю. И всё ещё боюсь. Ты можешь пообещать, что не сдашь меня? В том случае, если не заинтересован

Вы:

Серьёзно? Так просто? И ты мне поверишь?

Хосок набирал и стирал это несколько раз. Набирал то с опечатками, то без опечаток, но в другом порядке, то с одним знаком вопроса, то с десятью. Червовый Валет, наверное, подумал, что получит сейчас целое эссе на трёх страницах, а получил только три вопроса – глупых, мелочных, детских. Хосок и сам понимал, что за кажущейся дерзостью и издёвкой, вопросы эти печальные и жалкие. Такие же, как он. Червовый Валет: У тебя есть другие предложения? Червовый Валет: Обещаешь? Удивительно, насколько этот шутник был похож на него самого. Хосок всегда знал, что чересчур доверчив, но ничего не мог с этим поделать. Юнги с Намджуном не один раз ухитрились его обмануть, подманить поближе и облить очередными ментальными помоями, пока он научился не вестись на их фальшивую доброжелательность. Но сейчас всё было как будто по-другому. От слов того, кто назвал себя кретином, веяло романами позапрошлого века, безрассудством и отчаянием. Отчаянием, с одной стороны, очень знакомым Хосоку, но с другой – каким-то осознанным и решительным, как будто взрослым, настоящим. Для стёба – даже продуманного и жестокого – было слишком тонко, слишком необычно… Или Хосоку суждено на всю жизнь остаться доверчивой половой тряпкой.

Вы:

Допустим, обещаю.

Он зажмурился и открыл глаза только на следующее «дзынь». Руки дрожали так сильно, что вибрация телефона даже не почувствовалась. Червовый Валет: Спасибо. Меня зовут Пак Чимин «Пак Чимин». Хосок вновь задышал, как старик, и впился зубами в сустав большого пальца. «Пак Чимин, Пак Чимин, Пак Чимин…» – он изо всех сил пытался отыскать это имя в своей памяти, но не находил. За год с лишним учёбы в школе он совершенно точно его не слышал, а значит, оно вполне могло быть плодом фантазии Ким Тэхёна. Ещё несколько секунд, и Хосок разбил бы телефон, а заодно и свою глупую голову. К счастью, пострадал только палец. Пак Чимин: Я из класса 2-3. Но я в школе только с понедельника. В прошлом году учился в другой Пак Чимин: А в этом году вообще первый месяц пропустил. И вот ещё, чтобы ты не сомневался… Хосок разжал зубы. На пальце остались вмятины. А на экране телефона невообразимо медленно загружалось фото. Словно, в отличие от оригинала, сомневалось, стоит ли доверять обещанию Хосока. Пак Чимин: Это я. Привет! Что ж, Хосок действительно слышал, что в 2-3 пришёл кто-то новенький и, со слов девчонок, довольно симпатичный. Это было странно, потому что из их вшивой школы все только отчислялись – при первой же возможности удирали туда, где получше, посвободнее. А у них и форма как из бюро ритуальных услуг, и телефоны не отдают даже на большую перемену, и окна в классах матовые, будто им всем по шесть с половиной... Прямо с кровати Хосок прыгнул в кресло и прокатился до двери и обратно, немного сбросив напряжение. Замер, словно место было ему незнакомо. Переполз обратно на кровать, схватил телефон. Загрузилось. Подросток на фотке тоже сидел на кровати. Он снял себя в зеркале, держа телефон двумя руками и случайно или намеренно закрыв им практически всё лицо. Но Хосока понемногу отпускало. По крайней мере, Пак Чимин существовал и не имел ничего общего ни с одним из пятерых ублюдков: каждого из них Хосок узнал бы моментально – с лицом или без лица, с любого ракурса и в любой одежде. Хоть в похоронной форме, хоть в скафандре космонавта. А самым странным было то, что Пак Чимин сидел сейчас точно так же, как и Хосок: одной коленкой на подушке.

Вы:

У меня наволочка на подушке такая же.

Он сфоткал свою подушку, заметил, что в кадр попала коленка, и слегка обрезал низ. Отправил. Пак Чимин: Какая милая лапка. Спасибо, я это сохраню Хосок тихонько чертыхнулся: обрезав коленку, он и не заметил, что в углу остался кусочек ступни. Пак Чимин: И буду спать сегодня в обнимку с подушкой. Как будто рядом с тобой Глазам и ушам стало очень горячо. «Я сегодня вообще не буду спать», – думал Хосок, ошарашенно отползая от подушки: она вдруг показалась священным порталом в другую реальность. Там, где-то далеко, с обратной стороны Вселенной, был Пак Чимин. Он написал настолько откровенные, почти интимные слова, что сердце Хосока замерло. Возможно ли, что однажды Хосок будет сидеть рядом с Чимином, на его кровати, прикоснётся к его коленке или даже наберётся смелости и поцелует? Медленно потянется к нему губами и прижмётся — нежно и осторожно, чтобы не напугать… Возможно ли, что Чимин сейчас думает о том же самом? Или даже о большем… От таких мыслей ведь можно задохнуться… И Хосок бы точно задохнулся. Но здесь, по эту сторону портала, злобной колючей кучкой валялся свитер и издевался не хуже Юнги с Намджуном: «Ты реально веришь, что такое могли написать тебе? Тебе, лузеру, на чьей парте написано «стойло №4»? Ты себя в зеркале видел?» И тут же, словно в ответ, последнее сообщение исчезло. Пак Чимин его удалил. Слёзы выступили моментально, как будто и не высыхали. Конечно, ведь Пак Чимин наверняка красивый – в противном случае не закрыл бы пол-лица: он ведь говорил, что не любит разочаровывать людей. Хосок на его месте точно не стал бы дразнить – прислал бы своё табло сразу, чтобы без обмана и разочарований. Только зачем тогда Пак Чимин начал всё это? Зачем вообще написал? Он же видел Хосока! Зачем?.. Пак Чимин: Хосок? Пак Чимин: Ты ведь прочитал? Успел? Я тебя напугал? Пак Чимин: Прости! Пак Чимин: Пожалуйста, ответь что-нибудь! Пак Чимин: Я слишком тороплюсь, да? Блин, я так обрадовался, что ты меня не послал Пак Чимин: Но и на мой вопрос ты всё-таки не ответил Пак Чимин: Дело ведь в этом, да? Пак Чимин: Тебе нравится кто-то из девчонок? Пак Чимин строчил с такой скоростью, что Хосок едва успевал читать. Но после девчонок образовалась пауза, и Хосок смог подобрать сопли и ответить:

Вы:

Нет, не нравится. Просто всё это очень неожиданно.

Пак Чимин: Оу… спасибо!!! Пак Чимин: Блин, я так перепугался! Пак Чимин: Для меня тоже неожиданно. Я, честно говоря, почти не надеялся. Ты не думай, что я опытный в этих делах или ещё что. У меня никогда не было отношений, я не знаю, как их начинать. Это глупо, я понимаю, но мне, правда, показалось, что эти подушки сделали нас ближе. Как будто их не две, а одна. Или две, но рядом. И ты как будто рядом. Получилось, что я навязываюсь, да? Слишком давлю? Пак Чимин: Наверное, ты прав. Куда нам торопиться? Да, для Хосока всё это действительно было слишком. Слишком удивительно, слишком возбуждающе, слишком желанно. И ему совсем не казалось, что они куда-то торопятся. Напротив: предложи Чимин прямо сейчас, ночью, удрать из дома и встретиться – Хосок удрал бы без раздумий. Сорвался бы хоть к чёрту на рога. Но выдать свою чрезмерную заинтересованность, признаться в том, что ничего важнее этой переписки в его жизни не было и нет, Хосок не мог. Он заворожённо смотрел, как одно за другим появляются сообщения Пак Чимина, и думал, какой же этот пацан на самом деле смелый. Пак Чимин: Но я в любом случае безумно рад, что решился тебе написать. Мне кажется, ты очень хороший человек Пак Чимин: Я тут подумал. Мы завтра придём в школу и будем друг о друге ЗНАТЬ. А больше никто не будет! Представляешь? Но я постараюсь на тебя не смотреть, честное слово! Наверное, это будет очень сложно. Но нам же нельзя спалиться, да?

Вы:

Нельзя.

Пак Чимин: Тогда до завтра? Я напишу тебе вечером, можно?

Вы:

До завтра. Пиши.

Пак Чимин: Я буду очень ждать завтрашнего вечера. Пока! Чимин прислал обнимающий подушку смайлик. А Хосок сделал то, что на его месте сделал бы каждый: забил в поиск имя Пак Чимина. Он не питал особенных иллюзий: сейчас соцсети выкатят ему целый список, и он до утра будет искать среди десятков или сотен Пак Чиминов того единственного, который ему нужен. Но неожиданности этой ночи ещё не закончились: весь экран выдачи был засыпан однотипными заголовками: «Бронзовый призёр Чемпионата Кореи снимается в художественном фильме». «Подающий надежды 16-летний фигурист стал партнером Сон Хёнджу на съёмочной площадке». «Пак Чимин, занявший на национальном чемпионате третье место, признался нашему корреспонденту, что для него большая честь…» Все заметки были датированы девятнадцатым-двадцатым марта. Меньше двух недель назад. Хосок открывал и просматривал их одну за другой. В некоторых были фотографии Сон Хёнджу и Пак Чимина, коротенькие интервью с ними и с режиссером, другие же были явно написаны журналистами от спорта. Последних волновало, не помешает ли съёмочный процесс тренировочному и насколько будущий фильм поспособствует популяризации в стране фигурного катания. Там же были ссылки на прочие новости с именем Пак Чимина. Хосок никогда не интересовался спортом, имена фигуристов ни о чём ему не говорили, но сейчас он тыкал во все подряд фото и видео. И пытался понять, тот ли это человек, что прислал ему своё отражение в зеркале. Было очень похоже, что тот. Чимин, летающий надо льдом, казался звездой мирового масштаба, место которой если и не в небе, то, как минимум, в телевизоре, а не в задрипанной школе Чон Хосока. И только отсмотрев пятнадцатиминутное интервью на сайте Федерации фигурного катания, Хосок принял тот факт, что всё по-настоящему. Чимин разговаривал в точности так, как писал. После его простых и на первый взгляд чуть наивных ответов хотелось верить в любовь и волшебство. «Пак Чимин, 16 лет, 172 см, личный рекорд – 212.04 балла по сумме двух программ», каким-то чудом обратил внимание на Чон Хосока. Безумно красивый мальчик, талантливый спортсмен, а теперь ещё и актёр, признался в симпатии обычному школьнику, примечательному лишь тем, что на его спине иногда можно прочитать что-нибудь похабное. Естественно, Хосок так и не уснул. Всю ночь для него катался Пак Чимин. Чемпионат четырех континентов, тот самый чемпионат Кореи, контрольные прокаты сборной, разные соревнования со словом «Гран-при» в названии… Хосок следил за каждым движением, пересматривал записи по нескольку раз, но ни разу не остановил в середине выступления – не смог. Иногда Пак Чимин начинал казаться ему даже не звездой, а божеством, и тогда Хосок перечитывал их переписку: это было как ущипнуть себя, удостовериться в реальности событий. Свои дурацкие, сухие и короткие сообщения он старался пропускать, а сообщения Чимина – искренние и отважные – к утру выучил наизусть. И восхищённо улыбался над его скромным: «Актёр из меня хреновый». Потом снова смотрел, как Чимин катается, но смотрел уже по-другому: с лёгкой ревностью к тому прошлому, в котором его не было, и одновременно с трепетом причастности к будущему. Когда Чимин аккуратно, палец за пальцем, снимал тонкие перчатки, Хосок жадно разглядывал его руки и узнавал в них те, что были на его фотке с телефоном. Когда Чимин ждал оценок, Хосок срывался с кровати и возбужденно ходил из угла в угол, хотя и понимал, что все оценки были выставлены уже давно. Когда Чимин падал, Хосоку было обидно до слёз, до мучительного желания утешить, обнять, зацеловать. Когда Чимин смущённо приглаживал мокрую от пота, растрёпанную челку, Хосоку хотелось перехватить его руку и самому потрогать его волосы, коснуться лба. А когда на лице Чимина сияла улыбка, Хосок влюблялся. Да, вот так глупо и просто. Ни разу не встретив человека в жизни, не подержав за руку, не посмотрев в глаза, Хосок, тем не менее, влюблялся. Влюблялся в морально очень взрослого мальчишку с сияющей улыбкой на детском лице. В его трудолюбие и талант. В невероятно гибкое и сильное тело. В чуть старомодную романтику его интервью и писем. В настойчивость и смелость. В пробравшуюся в самое сердце Хосока душевную теплоту.