Под вуалью мрака

Сентябрь 2018 После моего рассказа о потере зрения Пьер некоторое время молчит. Темп ходьбы никак не изменился, мы продолжаем неспешно ступать по земле, наслаждаясь свежим воздухом и холодным ветром; за время моего длинного монолога на улице стало несколько некомфортно, и теперь даже лучи солнца, пусть и не слишком приятные, не касаются кожи лица. И мой спутник молчит, никак не разбавляя атмосферу; даже звуков никаких не издаёт, словно знает, что по ним смогу определить его эмоции. — Если честно, Беатрис, — негромко начинает он спустя растянувшиеся в вечность несколько минут, — до сих пор страшно думать, что вам пришлось пережить, — Пьер останавливается, заставляя сделать то же самое и, судя по тому, что его локоть, который так было удобно обхватывать обеими руками, ускользает, поворачивается ко мне лицом. Чуть приподнимаю голову, показывая заинтересованность. — Вы потеряли зрение в пятнадцать лет… в таком раннем возрасте! — А разве для слепоты есть подходящее время? — холодно интересуюсь и не сразу получаю ответ. — Я не имел это в виду… — бормочет он. — Эта трагедия ужасна, даже самому злейшему врагу такого не пожелаешь! — В потере зрения есть свои плюсы, — учтиво отмечаю я. — Например, сразу начинаешь обращать внимание на чьи-то шаги, аромат парфюмов, текстуру вещей… это всё можно долго перечислять, мсье Шарбонно, но понять и почувствовать это зрячему человеку невозможно. Когда видишь глазами, не чувствуешь сердцем. — Отчего же? — возражающим тоном спрашивает он. — Все люди испытывают чувства. — Но не в полной мере. Я могу понять, улыбается ли мне человек, по его интонации, почувствовать отношение ко мне, даже не видя при этом выражение его лица. Когда ты не лишён способности видеть, то предпочитаешь пользоваться куда более простым путём — мимолётный взгляд на собеседника даёт нужную информацию, однако кто сказал, что тот, с кем ты ведёшь беседу, не надевает маску дружелюбия? Именно голос и едва заметные телодвижения показывают человека настоящим. — Ваша правда, — спокойно отвечает он, оставаясь при своём мнении. Ну конечно, таким, как он, не понять таких, как я. Наступает пауза, и, чтобы не стоять на месте, как вкопанная, предлагаю продолжить прогулку, на что Пьер соглашается; он осторожно касается моей руки, и я уже хочу выразить своё негодование, однако вовремя понимаю, что от меня хотят простой вещи — взять его под руку. Хотя с ним и относительно спокойно, но всё же чужие прикосновения мне не нравятся. — Мы практически дошли до конца северной дорожки, — оповещаю через какое-то время молчаливой ходьбы. — Полагаю, мы повернём обратно и пройдём до ворот, а там и распрощаемся. — Вам наскучила моя компания? — с некоторой иронией уточняет он, заставляя внимательно вскинуть голову. — Хотите поскорее от меня избавиться? — Что Вы, это из-за погоды: она стала весьма неприятной, — не придавая собственному голосу какой-либо эмоциональности, отвечаю я. — Вы тут совершенно не при чём. — Тогда, быть может, лучше провести время внутри? Там нет холодного ветра, да и в целом теплее, — предлагает он, и по его голосу становится понятно, что он надо мной смеётся. Догадался-таки, что он мне неприятен не всецело? — Напрашиваетесь в гости? — строго замечаю. — У южан совершенно нет манер… — А северяне слишком серьёзны и занудливы, но я же не жалуюсь, — теплота его голоса так и кричит об улыбке, наверняка широкой и искренней. — Так что насчёт вашей гостеприимности? Судьба ко мне благосклонна? — Если вы в неё верите, — равнодушно пожимаю плечом. — У меня в планах была игра на рояле, так что разрешаю тихо посидеть рядом и послушать, — почувствовав, что Пьер хочет что-то сказать, сразу же добавляю: — Если услышу от вас хотя бы какой-то шорох, сразу же выгоню и больше никогда не встречусь с вами. — А вы планировали встретиться ещё раз? — весело спрашивает он, и я на несколько мгновений прикрываю глаза, делая глубокий вдох, чтобы оставаться спокойной. Как же он умеет цепляться к словам! — Вовсе нет, просто уверена, что вы не упустите возможность лишний раз надоесть мне, ещё раз напросившись в гости. Давайте дойдём до дома в тишине? Не хочу больше говорить. Возможно, последняя фраза прозвучала даже резче, чем планировалось, однако мне на это, по большей части, всё равно — наглец из Бордо и сам не беспокоится о чужих чувствах, так почему же я должна это делать? Но судя по отсутствию каких-либо изменений в его поведении, он и не заметил ничего странного либо же просто не захотел спросить и устраивать мне проверку на прочность нервной системы. Мы заходим в дом, и я тут же сбрасываю с себя обувь, не заботясь о том, чтобы поставить её на специально отведённое место, и, кинув Пьеру, что он может не разуваться, а сразу следовать за мной, поворачиваю из фойе влево, а затем направо, направляясь в мастерскую, где и находится рояль. Толкаю не особо тяжёлую дверь, распахивая её, и легко захожу внутрь, порхая, словно бабочка в поле, которой интересно садиться на каждое растение. Шаг, другой, третий, четвёртый — дохожу до рояля и любовно провожу пальцами по поверхности, а затем поднимаю клап. — Это… мастерская? — удивлённо спрашивает Пьер, останавливаясь где-то позади. — Как вы догадались? — язвительно уточняю я, присаживаясь за рояль и разминая шею. — Мольберты, кипы каких-то журналов… стол с инструментами… — с паузами отвечает он, кажется, не поняв, что вопрос был риторическим. — Никогда бы не подумал, что в вашем доме, где всё везде аккуратно лежит на местах, есть комната, в которой царит такой… хаос! — Творческий беспорядок, — поправляю я. — По крайней мере, ужаснейшего бардака здесь не должно быть. Спрошу у горничной, чтобы описала комнату. Похоже, сюда давно никто не заглядывал, кроме меня. — А мне кажется, что такая комната должна быть, — Пьер, похоже, улыбается. — Это всё на самом деле пустяки, правда. Самое удивительное — здесь рояль. — И что с того? — В мастерской! — А где, по-вашему, он должен быть? — В гостиной. — А если я не хочу? — этим вопросом загоняю его в тупик, поскольку ответа не следует. — Мастерская — это комната, где царит творчество, рояль — то, с помощью чего создаётся музыка. По-моему, всё очевидно. В гостиную их ставят только те, кто играет для гостей, а я, как уже можно было заметить, гостей не принимаю, а если такое всё же случается, стараюсь быстрее выпроводить. — Я… понял вас, — поражённо протягивает он, явно прибегая к вранью. Ну и ладно, мне-то что с этого: если он не может понять меня, то незачем на него тратить свои силы. — Оригинально. — Знаю. А теперь замолчите, иначе мне придётся вас выгнать, — предупреждаю, касаясь пальцами клавиш, но не нажимая на них. Жду, когда всякие звуки со стороны Пьера стихают; ему требуется несколько секунд, чтобы куда-то сесть и застыть на месте, чтобы не издавать лишних шорохов. Мысленно усмехаюсь: он и правда поверил моим предупреждениям; возможно, с ним ещё можно нормально взаимодействовать. Прилагаю небольшое усилие, нажимая на клавиши. Сначала сбиваюсь, перепутав некоторые из них, однако это не злит и даже не волнует: я же всё-таки не повторяю ничью композицию и даже не имею перед собой нот (а даже если бы и имела, то не смогла бы их увидеть), так что это абсолютная норма — играть вслепую, без подготовки. Довольно быстро ориентируюсь, составляя из отдельных нот нечто цельное. Во время игры на рояле забываю о постороннем человеке, наверняка наблюдающим за моими действиями и внимательно слушающим результат; с головой погружаюсь в процесс, отстраняясь от мира реального и постепенно погружаюсь в собственные мысли и воспоминания. Так происходит каждый раз, как пальцы касаются клавиш: стоит немного подождать, и мысли более не зациклены на музыке, всё происходит само по себе, разум освобождается от окружающей действительности. Своеобразная медитация. Когда мысли поворачивают не в ту сторону, снова сбиваюсь, резко прекращая играть. Зажмуриваюсь, пытаясь отстраниться от того, что стало препятствием для спокойного занятия. Глубокий вдох, несколько секунд пустоты, медленный выдох. — Пожалуй, хватит на сегодня, — произношу тихо, практически бесшумно. — Беатрис? — доносится справа настороженный голос. — Вы в порядке? — коротко киваю в ответ, продолжая сидеть за роялем. — Ваша игра прекрасна, — никак не реагирую на его комплимент, вместо этого захлопывая крышку, чтобы не вернуться к этому занятию. — Но мне показалось, вас что-то встревожило. Судя по настроению вашей музыки, что-то плохое, верно? — Почему вам всегда так хочется влезть в чужую жизнь? — раздражённо спрашиваю, поднимаясь и обходя рояль, оказываясь у окна. — Хотите знать, почему я остановилась? — язвительно усмехаюсь, вцепляясь пальцами в подоконник. — Так я вам расскажу! — Я не… — После потери зрения мне было нелегко: в школу я больше не ходила, всех друзей растеряла, заниматься любимыми делами тоже не могла… Что мне оставалось делать? Все цели, мечты и стремления обернулись сплошной пустотой! Не было смысла пытаться что-то делать: та авария уже всё решила за меня. Это было так ужасно… — в горле образуется ком, и на несколько секунд мне приходится замолчать, чтобы не расплакаться. — Я пыталась покончить с собой, — тихо признаюсь, опустив голову. — Как видите, не получилось. — Беатрис, извините меня, — тихие шаги приближаются, и в следующую секунду моего плеча осторожно касаются. — Уберите свою руку, если не хотите её лишиться, — шиплю сквозь зубы, и Пьер тут же оставляет меня в покое. — Думаете, вам можно всё? Лезть в чужую жизнь, так просто заявляться домой к тем, кто вас не ждёт? — Я не думал, что мой вопрос может задеть, Беатрис, — мягко отвечает он, и я усмехаюсь: ещё бы он умел думать! — Моим действиям есть объяснение: вы могли выставить меня за ворота после самой первой встречи и уж тем более не приглашать к себе после этого. Для меня это знак, — серьёзно произносит он, и я приподнимаю голову, ожидая пояснений. — Мне кажется, вы всё же устали от одиночества и потому нуждаетесь в ком-то, кто может выслушать вас и поддержать. Жаклин не в счёт, она ваша кузина, — не давая возразить, уточняет Пьер. — Вы ищете человека, с кем не были бы связаны родством, ибо в глубине души понимаете, что это совершенно другой вид общения. Тот, в котором вы нуждаетесь. — Вы психотерапевт? — стараюсь звучать равнодушно. — Повар, — отвечает Пьер с добродушной усмешкой. — Мне кажется, что в глубине души вы хотите, чтобы я был рядом. — Вздор! — возражаю. — Вы думаете, что я так просто пущу в своё сердце наглеца из Бордо? — Ну я же впустил в своё холодную парижанку. — Давайте обойдёмся без этого, — качаю головой. — Ваши чувства, какими бы они ни были, всего лишь желание, а не действительность. Глупо полагать, что вы можете понять человека за пару коротких встреч и уж тем более пустить его в своё сердце. В конце концов, вы взрослый мужчина, должны понимать это! — Спорить не буду, — с толикой не то грусти, не то даже обиды говорит он. Я что, задела чувства наглеца из Бордо? — Просто попрошу вас запомнить мои слова и вернуться к ним через какое-то время. Потом и скажете, был ли я прав. Повисает тишина. Больше не сжимаю подоконник, лишь просто держу пальцы на деревянной поверхности, от нечего делать водя ими из стороны в сторону, как будто бы поглаживая. Резкий порыв ветра ударяет в окно, но я даже не вздрагиваю: в северной части особняка это норма. Куда больше меня тревожат слова Пьера, сказанные им несколькими минутами ранее. — Так, значит, вы повар? — меняю тему, не желая говорить о чём-то более личном. — Где работаете? — В парижском ресторане «L’Ambrosie», — отвечает он, кажется, уже отойдя от обиды. Голос нейтральный. — Совсем недавно переехал в столицу. — Должно быть, вы очень хороши в своём деле, раз уже работаете в таком заведении, — спокойно отмечаю я. — Ещё чем-то занимаетесь? — Вам это действительно интересно? — с подозрением уточняет он, и я неопределённо пожимаю плечами. — Охотиться люблю, — едва ли сдерживаю своё удивление, — и ювелирные украшения делать. — Занимательные увлечения, — задумчиво хмыкаю, сопоставляя всё это и заключая в одном образе. Создаёт ювелирные украшения — человек тонкой натуры, даже творческой, работает поваром — должно быть, имеет хороший вкус, занимается охотой — может оказаться маньяком. Учитывая его ненормальный интерес к моей персоне, о последнем суждении забывать нельзя. — Дома случайно не строите? — В детстве я мечтал стать архитектором. Потом понял, что в еде принцип почти тот же: сначала продумываешь ингредиенты, потом распределяешь их, сервируешь блюдо. Чем отличается приготовление еды от проектирования здания? — Только масштабами. — Хотя бы в чём-то мы сошлись, — добродушно усмехается Пьер, и я невольно приподнимаю уголки губ. — Мне нравится ваша улыбка, — его слова действуют отрезвляюще, и в следующую секунду маска серьёзности и невозмутимости вновь закрывает моё лицо. — Лучше бы не говорил… — Хорошего не бывает много. Эта жизнь устроена таким образом, что удовольствие испытываешь от очень маленького количества вещей. Большую часть времени ты просто занимаешься тем, что нужно сделать, а не что хочется. Лишь единицы могут позволить себе бесконечное удовольствие, но даже у них бывают с этим проблемы. — И как же живёте вы? Или это тоже слишком личный вопрос, который запрещено задавать? — с явными нотками сарказма уточняет он, заставляя меня мученически вздохнуть. — Нет, правда, границы, которые вы устанавливаете, порой очень непонятны и непредсказуемы. — Я живу удовольствием. — Получается, вы и есть та единица? — Верно, — киваю, разворачиваясь спиной к окну. — Но я заплатила цену, — делаю маленький шаг навстречу Пьеру. Тот стоит на месте, не издавая ни единого звука. — Представьте, что от вас мигом отвернулся практически каждый. Начали презирать… — понижаю голос до шёпота. — Интересно, не правда ли? — чуть улыбаюсь, задавая вопрос, но ответа не следует. — Зато живёшь в своё удовольствие, хотя порой бывает трудно заниматься любимыми делами. — И что же именно приносит вам удовольствие? — его голос, тихий и серьёзный, раздаётся совсем близко. — Чтение иностранной литературы на языке оригинала, иногда перерастающее в прослушивание, — хмыкаю, понимая, что книги в основном мне читают, — игра в шахматы, на слух, конечно же, с Жаклин, прогулки по прилегающему к моей территории лесу. Ну и музыка, — приподнимаю голову, улавливая отдалённый запах парфюма. Что-то цитрусовое. — И правда, сплошное удовольствие, — в голосе улавливается претензия. — Я не имела в виду только положительное удовольствие, — снова опускаю голову. — Так случилось, что я выделяю ещё и удовольствие со знаком минус, ведь… — поднимаю руку, касаясь одежды Пьера, который когда-то успел расстегнуть пальто, потому что подушечками пальцев отчётливо ощущаю хлопок; кажется, на нём рубашка, — плохие эмоции и чувства тоже нужно испытывать, иначе получится дисбаланс. Понимаете меня? — У вас очень странное мышление, — честно признаётся он. — Новость об убийце ваших родителей тоже была удовольствием? Резко убираю от него руку и тут же делаю шаг назад, к окну. На несколько секунд даже забыла, что передо мной стоит наглец, а не обычный человек — к счастью, мне любезно об этом напомнили. — Это вызвало плохие чувства, — отвечаю сдержанно. — В жизни каждого человека случается что-то ужасное, просто с разной периодичностью. Как я уже сказала, это нужно для баланса удовольствия, даже несмотря на то, что иногда этот баланс может повлечь за собой неприятные последствия. — Вас практически сбила машина, — напоминает Пьер. — И правда: неприятное последствие. — Не сдержала эмоции, признаю. — При мне можете их не сдерживать, мадемуазель Давелюи, — слышу, как он делает шаг мне навстречу. — Я стерплю любые ваши эмоции, — настороженно хмурю брови в ответ на его фразу. — Не хочу на вас давить. Просто знайте, что можете поделиться со мной всем, чем захотите. Повисает тишина, прерываемая сильными порывами ветра, которые словно хотят пробить стекло и ворваться в мастерскую; видимо, погода с каждой секундой становится всё хуже, и совсем не будет удивлением, если к вечеру она окончательно испортится, выпустив ливень и грозу. Отчего-то сердце начинает сильнее биться, ознаменовывая нарастающее волнение. Мысль не успевает сформироваться, а реакция организма уже есть. Поделиться с Пьером своими опасениями насчёт всей этой ситуации с делом об убийстве моих родителей представляется не самой лучшей идеей, но в ней определённо есть логика. Не хочется признавать, но он прав: Жаклин — это одно, а мне и правда нужен кто-то, с кем не буду родственно связана. Кузина видит сложившуюся ситуацию практически такой же, какой вижу её я, но что, если здесь нужен взгляд со стороны? Это должно добавить объективности. Но доверять такую информацию практически первому встречному глупо. С другой стороны, мне скрывать нечего, а шансы на то, что информацию, которую сама же и расскажу, обратят против меня, настолько мала, что становится смешно. — Даже своими подозрениями? — хмыкаю, практически сразу же получая утвердительный ответ. — Интересно, — снова отворачиваюсь к окну, чтобы Пьер не смог разглядеть на моём лице ни единой эмоции. — То, что я узнала, не даёт мне покоя. Дело об убийстве моих родителей сочли закрытым, потому что, вроде как, по доказательствам и уликам всё сходится. Однако не сходится у меня в голове. — Есть что-то, что вас настораживает? — Авария, в которой погибли мои родители, была подстроена — это вы и так понимаете, — еле заметно вожу кончиками пальцев по деревянной поверхности подоконника, чтобы не нервничать больше положенного. — Это дело раскрыли, убийцу посадили, но теперь выясняется, что он невиновен. Нет, можете себе это представить? — не сдерживаю истерический смешок, но вовремя успокаиваюсь, возвращая мнимое спокойствие. — Во-первых, объявился свидетель, подтверждающий, что «убийца» был с ним в тот вечер. Во-вторых, в квартире заказчика обнаружили письмо, в котором он писал, что передумал и что сам убьёт моих родителей. Заказчик, кстати, уже мёртв. — То есть письмо не было отправлено? — непонимающе спрашивает он. — Именно! — восклицаю, застывая на месте. — Я держала это письмо в собственных руках, вдыхала запах чернил… не может быть, что его написали пять лет назад. Это невозможно! И свидетель объявился ровно тогда же, когда обнаружили письмо — ну не совпадение ли? — Это и правда странно, — задумчиво протягивает он, и я разворачиваюсь к нему лицом, приподнимая брови в немом вопросе. — Что? — Вы правда так полагаете или просто соглашаетесь со мной? — Если всё действительно так, как вы рассказываете, в чём я уверен, потому что врать смысла нет, то тогда да, думаю, что это всё странно. Смею предположить, что кто-то в сговоре против вас. — Но зачем? И кто? — отбросив всякие маски спокойствия и невозмутимости, эмоционально восклицаю я. — Чего они этим добиваются? — А у вас много врагов? Неприятелей? — У меня самые успешные ресторанный и гостиничный бизнес в Париже, с важными людьми предпочитаю не встречаться напрямую, а если такое и происходит, то стараюсь как можно скорее уйти… — задумчиво протягиваю я. — Сами-то как думаете? — Ах да, с вашим-то характером, — в тон отвечает Пьер. — Тогда вариантов слишком много, потому что и возможных мотивов убийства предостаточно. Либо же… — он недоговаривает, заставляя меня сделать шаг навстречу в ожидании продолжения. — Либо же всё это подстроил кто-то из вашего постоянного окружения. Дворецкие убивают своих работодателей не только в книгах, — заметив мои приподнятые в недоумении брови, Пьер сразу же поясняет: — Это не значит, что ваш дворецкий является заказчиком, я просто привёл пример! — Хорошие у вас примеры, — совсем недружелюбно отвечаю я. — Нет, моя прислуга точно не может быть к этому причастна. У них хорошая заработная плата, они могут проживать в этом особняке, я их никак не принижаю и морально не уничтожаю… тут даже думать не надо — они невиновны. И Жаклин уж тем более, если вдруг захотите обвинить и её. — Я никого не обвинял, — замечает Пьер. — Вы спросили моё мнение, и я просто предположил. Шумно вздыхаю и осторожно обхожу его, отходя к двери. Касаюсь рукой проёма и чуть склоняю голову набок, быстро проматывая в голове наш диалог. Естественно, Пьер никак не помог, потому что он знает обо всей ситуации с убийством родителей лишь с моих слов, но теперь я хотя бы уверена в том, что не схожу с ума и что у меня нет никакой паранойи; за прошедшие сутки мне начало казаться, что я просто придумываю лишнее, но теперь становится легче. — Спасибо, — тихо, надеясь, что Пьер не услышит, благодарю я. — Вы меня успокоили. — Правда? — с мягкостью уточняет он. Скорее всего, улыбается. — Рад помочь, Беатрис, — на этот раз голос доносится слева, совсем рядом. — Если посчитаете, что смогу чем-то помочь — обращайтесь, — его слова заставляют улыбнуться. — Чаще улыбайтесь — вам это идёт. — Ещё встретимся, — проигнорировав его комплимент, заключаю я. — Полагаю, наша встреча подходит к концу. Дорогу к воротам найдёте? — Найду, — в голосе слышатся заигрывающие нотки, однако я предпочитаю думать, что мне кажется.

***

Просыпаюсь посреди ночи от жажды. Нехотя перекатываюсь на спину и провожу рукой по лицу в попытке отойти ото сна: было что-то жуткое, но в то же время такое муторное, что совсем не хотелось знать, что будет дальше. Принимаю положение сидя, выпутываюсь из одеяла и опускаю ноги на пол, касаясь прохладного пола. Тянусь рукой к прикроватной тумбе, беру графин и тут же понимаю, что он совершенно пуст. Так и знала, что нужно было уточнить у Жаклин по поводу воды в графине! Устало вздыхаю и поднимаюсь, намереваясь спуститься на кухню. Жажда уже не так сильно ощущается, но это уже дело принципа; как же так: я проснулась от того, что хочу пить, а потом перехотела, тем самым обозначив, что зря встала? Ну уж нет! Выхожу в коридор, тихо прикрывая за собой дверь. Не спешу к лестнице, останавливаясь и вслушиваясь в тишину. Кажется, все спят, потому что никаких звуков практически не слышно; лишь где-то в отдалении, с восточной стороны, доносятся совсем негромкое пение птиц — похоже, ночь плавно перетекает в утро. Поправляю бретель шёлкового топа и иду к лестнице. Неспешно спускаясь, скольжу пальцами по лакированным периллам. Последняя ступень оказывается позади. Тихо скользнув влево, едва ли слышно открываю дверь, ведущую на кухню. Два шага влево, затем три прямо, и вот уже пальцами касаюсь графина — на этот раз, конечно, другого — с водой, складывая губы в победной улыбке. Из шкафчика достаю первый попавшийся стакан, особо не задумываясь, какой именно хочу достать. Наливаю воду, а затем практически залпом выпиваю. Жажда утолена, принцип не побеждён, можно подниматься в спальню и досматривать сны. По-прежнему не издавая лишнего шума, выхожу из кухни. Медленно поднимаюсь по ступенькам; со стороны может показаться, что я никого не хочу будить, поэтому и осторожничаю, но на деле контролирую ситуацию в доме — мало ли кто чем занимается по ночам; мне обязательно знать всё обо всех. Дохожу до своей комнаты и касаюсь дверной ручки, как тут же улавливаю приглушённый голос моей кузины. Отдёргиваю руку, тихо продвигаясь дальше по коридору и останавливаясь у следующей двери, ведущей в спальню Жаклин. Едва ли касаюсь ладонью деревянной поверхности и прислушиваюсь, пытаясь понять, о чём она говорит и, главное, с кем. — Нет, не могу, — чуть рассерженно произносит она и уступает место тишине. — Она не глупая, наверняка поймёт! — восклицает тихим шёпотом и снова замолкает. Скорее всего, говорит по телефону. Ну или у неё есть воображаемый друг. — Слушай, я и так несколько раз тебя прикрывала. Последняя реплика заставляет нахмуриться: кого это она там прикрывала? Признаться, она звучит очень подозрительно. Разговор по телефону посреди ночи (точнее, под утро), уговаривания о чём-то и, судя по всему, этот диалог должен остаться втайне от кого-то. Уж не от меня ли? — Ладно, что-нибудь придумаю, — раздражённо кидает она. — Всё, иди уже спать, и так разбудил! Следующие две минуты никаких восклицаний не раздаётся, лишь какие-то копошения, как если бы Жаклин принимала удобное положение тела в кровати, взбивая подушку и подтягивая одеяло ближе; значит, собирается ложиться спать, положив конец каким-либо разговорам. Выжидаю ещё пару секунд, а затем поворачиваю ручку и распахиваю дверь, однако порог не перешагиваю. — Беатрис, чёрт тебя дери! — испуганно восклицает кузина. — Ты как привидение, вот честно! Смерти моей хочешь? — Зависит от того, с кем и о чём ты сейчас разговаривала по телефону, — отвечаю спокойно, по-прежнему не делая и шага вперёд. — Может, ты хотя бы зайдёшь в комнату? — Не хочу вторгаться в твоё личное пространство, — отказываюсь и слышу в ответ иронический смешок. — Мне и здесь весьма хорошо тебя слышно. — Ага, это я уже заметила, — с её стороны снова слышится шуршание одеяла, которое вскоре стихает, а через несколько секунд она бесцеремонно хватает меня за руки и тянет на себя. — Нечего в коридоре стоять, — в голосе слышны весёлые нотки. — Сумасшедшая, — бормочу себе под нос и, почувствовав коленом край кровати, присаживаюсь. — Что ж, я в твоей комнате, довольна? Теперь расскажешь? С кем ты разговаривала? — С садовником, — матрас слева от меня чуть проминается. — В такой час? Кстати, сколько сейчас? — Почти пять утра, — следует пауза. Хмурюсь, понимая, что что-то подозрительное есть во всей этой ситуации. — Он предупредил, что сегодня не сможет работать. Заболел. — Об этом можно было предупредить и позже, незачем просто так будить людей, — холодно замечаю я, не до конца веря словам кузины. — Ты сказала ему, что придумаешь что-нибудь: это же не просто так? Он о чём-то тебя попросил? Соврать? — Так, спокойно! — она касается моих рук в попытке успокоить; это всегда работает. — Не знаю, что ты там себе надумала, услышав обрывки диалога, но я от тебя ничего не скрываю. Наш садовник правда заболел, а поскольку он в последнее время плохо работает, то попросил меня, чтобы придумала какую-нибудь убедительную отговорку. — Так себе у тебя фантазия. — Я и не собиралась что-то выдумывать, — наверняка заметив вопрос на моём лице, она поясняет: — У него каждую неделю что-то случается, это уже просто невозможно! Проще нанять другого садовника, а этого уволить. — Уволить… — задумчиво протягиваю я. — Всё равно не понимаю, зачем нужно было звонить в такой час. — Он странный, ты же его знаешь. Тем более жаворонок. Следует задумчивая пауза. Верю ли я своей кузине? Частично. Она явно не тот человек, который предаст меня, но всё-таки лучше перестраховаться, выяснив всё до малейших подробностей. Если то, что она только что рассказала, является правдой, тогда возникают вопросы к нашему садовнику: люди звонят в такой ранний час только в экстренных ситуациях или когда есть нужда обсудить какой-то секретный план, однако второй вариант в моём случае маловероятен, потому что подобные разговоры обычно ведут не по телефону. Если бы с ним что-то случилось, Жаклин непременно почувствовала бы это в его голосе и уж точно рассказала бы об этом мне, а раз уж этого не произошло, стало быть, с садовником всё хорошо. Если подумать, всё кажется логичным, но ситуация в целом кажется очень уж подозрительной. Резко в голову врезаются слова Пьера о том, что дворецкие оказываются убийцами не только в книгах. Да нет же, это бред! — Так… ты мне веришь? — осторожно спрашивает кузина. — Да-да, конечно, — киваю несколько раз. — У меня в последнее время голова кругом идёт, особенно после того письма, — убираю руки от Жаклин и устало потираю переносицу указательным и большим пальцами. — Теперь каждую подозрительную мелочь связываю со своими родителями. Кузина ничего не отвечает. Она лишь аккуратно касается моей спины, начиная успокаивающе поглаживать её, а затем притягивает к себе и обнимает. Опускаю голову, утыкаясь носом в её плечо и зажмуриваясь. С ней спокойно и есть ощущение, что все проблемы мигом исчезают. — Поспишь сегодня со мной? — тихо спрашивает Жаклин, и я улыбаюсь: всегда, когда мне плохо, мы спим в одной кровати. — Могу рассказать страшные истории, как ты любишь. На это ничего не отвечаю. Вместо этого разрываю объятия и принимаю положение лёжа, подтягивая к себе одеяло и тем самым давая безмолвное согласие. Всё это время не перестаю искренне улыбаться.