Льдина

«Ты всё такой же, поверь. И запомни — здесь тебе всегда будут рады. Что бы не случилось — всегда заходи сюда, мы тебе поможем. Ты ведь тоже наша семья!»

«ВРАНЬЁ!!! ОНИ ПРИТВОРЯЮТСЯ!!! СКРЫВАЮТ ВСЁ В СЕБЕ И ЛГУТ ТАКЖЕ, КАК И-»

«Даже судьба допустит ошибку. А ошибки надо исправлять. Надо убирать тех, кто приносит проблемы. Например, саму причину проблемы.»

* * *

— Да. Мышцы, что всё то время были напряжены, моментально расслабились. Это и надо было сказать ещё с самого начала. Почему-то стало больно. И нет, это уже не рана. Если честно, Кэйа надеялся на этот ответ, но сейчас, услышав его наконец наяву, внутри всё предательски сжалось. Как будто совсем не хотелось этого слышать. Но ответ уже дан, истина раскрыта. До этого всё на самом деле было ложью. Кэйа, не поднимая глаз, поднял брови и смиренно кивнул. — Ну, вот и всё. Большего мне и не надо было. Рана заколола сильнее, но парень показал стальную сдержанность и не выдавил и звука. Воцарилось очередное неловкое молчание. — Ты серьёзно? Кэйа совершенно не понял этой фразы и снова замер. Дыхание участилось. — Посмотри на меня. Зачем… Кэйа упрямо продолжил пялиться вниз, но от просьбы всё ещё дрожало внутри. Вместо трезвых мыслей появились непреодолимые желания разреветься и сбежать. Это не дом. Это кое-что хуже. Страшнее. Его здесь держат насильно только из вежливости. Хотя всё оказалось сущим совпадением. — Кэйа, посмотри на меня, пожалуйста. Он моментально поднял глаз. Зачем, он сам того не знал. Появился страх показать слёзы. Это будет слишком глупо и мучительно. «ОтпустиОтпустиОтпустиОтпустиОтпустиОтпустиОтпусти…» В камине огня не было, но в глазах напротив он виднелся отчётливо. Они горели, были ярки и пытливы. Они сливались с волосами, переносили куда-то назад. Снова… А затем брови поднялись, взгляд стал ещё более возбуждённым и голос, знакомый и резкий, вырвался с жаром: — Нет. Послышался треск камина. Или это показалось? Голос повторил снова: — Нет. Точно ли он это говорит? — Кэйа, нет, нет, нет, и ещё раз нет! «…» — Я тебя вообще ни в коем случае не ненавижу! — послышалось чётко и тут же умолкло, давая время осознать. Кэйа забыл обо всём на свете, отвлёкся от боли и полностью отдал себя этой фразе. В смысле не ненавидит? Перед глазами будто плыло что-то знакомое, внутри прогрело замёрзшую толстую корку льда. В мыслях то и дело вертелось: «это очередная ложь; это была шутка; нет, точно ложь, меня хотят просто задавить; это была проверка на наивность…» Что происходит… Дилюк выдохнул и перестроился. Видимо, он понял, что тоже сейчас открылся и, снизив планку, снова взглянул в глаза и продолжил тихо: — Ты абсолютно не прав. Вот прям… Совсем. Я очень долго думал, когда же нам придётся столкнуться в таком положении и наконец затронуть эту тему. И за всё моё время раздумий я так и не смог подобрать слова. Видимо, придётся сказать, как есть. — он сделал паузу, а затем неуверенно пробормотал: — Не думал, что Новый год — настолько подходящее время для разговоров… Кэйа вдруг затаил дыхание. Новый год. Подходящее время… «Сегодня же праздник! Как раз самое подходящее время для того, чтобы забыть всю эту брехню. Я даю тебе задание — измени свою жизнь. У тебя есть одна ночь, то есть сегодня, чтобы это сделать. Просто пообещай, чтоб у тебя всё было хорошо. Как ты это сделаешь — дело времени. Ты сам всё увидишь. Тебе нужно просто начать. Я верю, что у тебя всё получится.» Поговорить. «О-хре-неть…» Дилюк ещё немного помолчал и взяв себя наконец в руки начал, хоть и опускал порой глаза от осознания всей серьёзности — кажется, впереди будет только хорошее, и с этими мыслями в голосе прорезалась искренность, которую Кэйа не слышал долгое время: — Кэйа, я тебя не ненавижу. Такого явления не было, нет, и не будет никогда. Да, я молчал всё то время, но просто потому что не знал, что тебе сказать. И из-за этого ты внушил себе, что виноват во всём ты. Это неправда. Ни ты, ни я ни в чём не провинились. Тот случай, мягко говоря… Ложный. Мы оба пошли против своей воли и допустили фатальную ошибку. И в тот момент предали мы друг друга оба, вместо того, чтобы… Пойти навстречу. И потом мы не могли набраться смелости и просто поговорить. Я прекрасно понимаю, почему этого не происходило: ты меня боялся, и я это видел. Я видел, как ты открыто всем показывал своё безразличие и улыбался, но, глядя на тебя, я думал не об этом. Во мне просто накапливалось всё больше сожаления, что ты так себя ведёшь. Меня сломали, а потом я сделал с тобой то же самое. Это я сделал тебя таким. Вот о чём я думал всё это время. Не о том, что ты сделал, а о том, что я сделал. Я вовсе не хотел этого. После случившегося мне было стыдно и больно. Очень. — его голос вдруг дрогнул, и Кэйа осознал, что слова — истинная правда. Это тоже чувства, которые растоптали и спрятали, а сейчас они тоже показываются, чтоб раскрыть правду и изменить жизнь обоих. Выполнить задание, которое Аделинда придумала тоже не на шутку. От этой дрожи в голосе Альберих напрягся, но он не перестал слушать то, что должен был услышать ещё тогда. Дилюк тяжело выдохнул и продолжил, стараясь выровнять тон, но фраза оказалась достаточно чувствительной для того, чтоб у обоих кольнуло сердце: — Я не хотел тебя бить. Я не хотел… Снова сделать тебе больно. Ты на тот момент стал для меня последним, что у меня осталось. А я, по сути, решил убрать из своей жизни и тебя. Ну, это же… Глупо. Это максимально глупо и подло. А когда ты сказал мне бросить тебя на побережье, спросил, почему я не оставил тебя… Я хотел разреветься. Кэйа вдруг сжался. Он? Дилюк от этой фразы вдруг выдохнул. Показалась жалость в глазах, и Дилюк перестал ими бегать. Он наконец поддержал зрительный контакт и продолжил, слегка наклонившись, тем самым показывая свою невинность и желание помочь, где истинный характер парня проявился ещё больше: — Я не хочу больше бросать тебя. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Я также, как ты, не могу вечно молчать и дружить с одиночеством. Не могу! И ты не можешь. И я это вижу. А ты просто прикидывался, что у тебя всё хорошо и… Мне становится не по себе. Я ещё больше хочу поговорить с тобой, помочь тебе. Просто… Сделать это спонтанно и сразу на месте — это невозможно. Я не мог. И именно этот случай, когда ты оказался в беде, дал шанс. Не при всех, в самую трудную минуту помочь тебе и наконец поговорить. Исправиться и решить проблему вместе. Встать не против друг друга, а против проблемы. Он замолчал. Последняя фраза показалась Кэйе очень значимой, и он наконец перестал бояться. Помедлив, он неуверенно спросил: — То есть, ты тоже меня боялся? Молчание. Дилюк продолжает смотреть в глаз, а затем коротко отвечает: — Нет. Я боялся заговорить с тобой. …чтобы потом снова навредить. Кэйа снова обратил внимание на рану, которая в этот момент заколола ещё сильнее. Он сопротивлялся и вовсе не желал как-то показывать свое состояние. Ему сейчас не до этого. Дилюк снова опускает взгляд, задумывается. По нему видно, как он горит желанием исправиться, ничуть не стесняется чувств и говорит, как есть. Он очень хочет забыть прошлое, начать всё заново, и именно этот момент оказывается самым идеальным, чтоб облегчить жизнь не только себе. Кэйа же только всё больше колеблется, не может поверить в услышанное и всё ещё держит единственный вопрос нераскрытым — а правда ли Дилюк этого хочет? Он снова ругает себя за эгоизм— ему мало. Ему мало признаний, ему мало слов. Возможно, это касается его лицемерной личности? Конечно, если врать всем вокруг, для себя правду не разглядишь. Кэйа не может её видеть, потому что сам окружил себя ложью, придумывает что-то невозможное, исходя из того, что он видит и слышит. А вот что он чувствует — так это вечный холод и боязнь искренности. Он не хочет открываться, потому что на него снова поднимут руку и затопчут. Выгонят, оставят одного. Отсюда и желание сбежать — снова остаться одному и никому не докучать. И когда дело доходит до спасения жизни, то про вину уж и говорить нечего — здесь всё видно невооружённым глазом. Кэйа всё больше зарастает не растапливаемым льдом из обмана и воображаемой харизмы. Он специально придумывает для себя другого человека, беззаботного и вечно сияющего, чтоб защитить настоящего — жалкого, разбитого, вечно промёрзлого. И согреть его, принять таким, каким он есть, простить — никогда, никто и никак. Вот его предназначение — вечно прятаться. Он так считает. Думает, но считает не нужным… Глаза снова направляются на него. Они уже не хотят сожалеть или плакать, отворачиваться или гореть от гнева. Они хотят всего лишь показать настоящее отражение души, признаться и помочь. Голос, спокойный и тихий, раздаётся совсем рядом, в очередной раз пытаясь растопить лёд вечной мерзлоты, затаившийся где-то глубоко внутри, и мгновенно ощущается его уверенность и убеждение, что так не хватало наивному обманщику: — Кэйа, я всё так же люблю тебя, и ты для меня бесценен. Всё, чего я желаю — не давать тебе чувствовать вину и бояться меня. Не надо. Если ты всё ещё не можешь видеть меня, то скажу самое простое слово: прости. Я уже обо всём забыл и давно сам простил твой поступок. Ещё раз — ты не виноват. Не загоняйся. Перестань держаться за прошлое. Оно не аргумент, чтоб доказать твоё скотство. Ты не скотина. Ты тоже человек. У тебя тоже есть чувства и личность, ты имеешь право делать собственный выбор и ошибаться. То, что ты сделал, не делает тебя плохим. То, что ты сделал, натолкнуло тебя на мысль, преподало урок и показало, что такое жизнь. А то, что сделал я, натолкнуло на то, что такое жизнь, и как с ней бороться. Как бороться с проблемами и когда. Всё произошло слишком быстро и необдуманно, поэтому так вышло. Но ещё не поздно это исправить. Поэтому я тебя спас. Ты всё ещё моя семья, и это всё ещё твой дом. И ты вовсе не чужой, вообще не думай об этом. Ты для меня всё такой же. Просто забудь тот день, как твой недавний кошмар. Он для тебя теперь как жизненный опыт. Пожалуйста, не бойся меня и давай не начнём, а продолжим быть вместе. И это для тебя не второй шанс или что-то наподобие. Это — моя рука помощи. Просто пообещай, что больше такого никогда не повторится, а если, не Дай Архонт, всё же повторится, то поступим иным образом. Пауза. — Ладно? Кэйа не знал, как лучше ответить. Всё то, что он сейчас услышал, казалось, было самым долгожданным. Всё, что он сейчас услышал, именно то, чего ему так важно для успокоения. То, чего он не добивался, но досталось так просто. Всё казалось. Казалось нереальным. В груди снова ноет чувство недостаточности. Какой же он мерзкий… Ему напрямую выдали то, что перевернуло бы его жизнь разом, но он всё ещё не верит. Лёд не отходит, но чувствуется, как он топится… Очень медленно, так лениво и неуверенно, едва заметно. Кэйа уже почти что верит — он всё ещё любим. Он даже начинает заново привыкать к этой комнате, чувствует, что это ничто иное, как дом. Всё это время он был дома. У него он был всегда. Он просто отрицал это. Как и сейчас, отрицает уже не только правду, но и свои чувства. Кэйа всё ещё не уверен, не может сразу принять тот факт, что нет, он не прав, ему есть место знать. Его всё ещё любят. Но лёд прочный, невыносимо холодный. Словами его никак не растопить. Опустив голову, Кэйа заново пытается осознать всё меньше, чем за секунду, а затем наконец выдаёт, тихо, но как можно увереннее: — Да. Лёд будто отдаёт в сердце, и Кэйа добавляет ещё после недолгой паузы, прежде чем иное действие могло как-то прервать его неуверенный и боязливый от робости голос: — Но… Это правда так? Я правда этого заслуживаю?.. Пауза. Дилюк молчит, всё ещё глядя на него. Из-за этого рана ноет ещё сильнее, и на этот раз Кэйа не выдерживает. Он незаметно сжимает обхваченные руки и, с той же подавленной верой, но душной совестью, добавляет чуть слабее и тише: — Ты правда… Меня не ненавидишь? Всё то же молчание. Дилюк будто где-то в глубине души злился, как только что распинался, высказал всё, о чём думает, но ему всё ещё не верят, хотя он просто сидел и продолжал смотреть. Стало даже как-то не по себе, и к Кэйе медленно начинал возвращаться обратно в страх. Пока в какой-то момент Дилюк наконец не сдвинулся с места. Тяжело выдохнув, он, кажется, изменился в лице и придвинулся ближе. Наклонившись, он поднял руки и протянул их за спину. Через ткань Кэйа почувствовал, как сначала вдоль лопаток проскользнули пальцы, после чего руки схватились полностью, и Дилюк нежно прижал парня к себе, приложив рядом голову. Кэйа и дёрнуться не успел. Совсем близко раздался мягкий голос: — Я знаю, что ты до сих пор мне не веришь. Я понимаю. Со временем ты всё же осознаешь всё и привыкнешь. В этом нет ничего страшного. Кэйа затаил дыхание и пытается вернуться в реальность. Это крайне неожиданно, но, на удивление для самого себя, Кэйя понял, что ему с каждой секундой становится всё приятнее. Сердце трепетало от восхищения. По телу распространялось тепло. Это прикосновение, как тёплый плед, окутало так, что выбираться вообще не хотелось. Оно до невозможности прекрасное, такое нежное, бесценное. Слабость моментально спала. Кэйа медленно убрал руки и тоже протянул их перед собой, слегка согнув. Перед тем, как обхватить Дилюка, он думает: а можно ли? Можно ли считать это реальным вообще? Руки сами сгибаются, и Кэйа касается спины и волос: подушечками пальцев, ладонями, затем постепенно, дрожа, полностью руками. Он будто держит что-то хрупкое, и поэтому осторожно прижимается сам, сжимает руки. Щекой касается виска и наконец кладёт голову, спрятавшись в шею. Дилюк чувствует, как доверие восстанавливается, и прижимает крепче, укутав руками ещё больше. Вот оно тепло. Лёд начал таять, и от чувства долгожданного сближения перед глазами у Кэйи начинает плыть. Слегка нахмурившись от горечи в горле, он тяжело выдыхает и, закрыв глаза, прячется в пушистые, слегка жестковатые волосы. От них пахло чем-то приятным, не сильно назойливым или приторно-сладким, больше похожим на имбирь. Немного проглядывалась ваниль, и даже так, не зная, на что конкретно этот запах был похож, он грел сердце, уносил назад. Туда, где светит летнее солнце за окном, а маленький Кэйа внимательно изучает, как Аделинда перебирает пшеницу за кухонным столом. Он ни о чём не думает, совсем ни о чём не заботится, просто с интересом разглядывает чужой труд и предвкушает обед, после которого он пойдёт с братом гулять по свежескошенным лужайкам, собирать цветы, бегать вдоль берега за течением речки, чтоб потом опять забрести в новое и интересное, дай Архонт безопасное место, и ловить насекомых, а потом спорить, какое имя лучше подойдёт пойманной букашке. Некоторые локоны аккуратно причёсаны, тем самым они намного мягче. Несмотря на заметную жёсткость, щека ни разу не укололась и пригревалась рядом. Эти волосы были родны и запоминающи на всю жизнь. Они роскошнее даже самой мягкой кошачьей шерсти, их хотелось трогать и трогать, или заплести в самую красивую косу, украсить сецилиями и маленькими ромашками. А ещё лучше нацепить маленькие заколки с кристалликами, сцепленные между собой тонкой сияющей цепочкой, а снизу завязать белой лентой, чтоб коса не расплелась, и украшения со звоном не посыпались и не разбились о пол. Руки, что годами держат двуручный меч и истерзаны глубокими шрамами, поднимаются беспощадно наказывать злодеяние, скрыты от всех в готичных кожаных перчатках и производят такие резкие движения с недосягаемой силой — могут ли они в то же время обнимать с такой нежностью, что на тебя мгновенно накатывает спокойствие и чувство безопасности? Могут ли эти руки так согревать и быть сопоставимы с самой обычной, незакалённой рукой? Руки Дилюка будто полегчали, впервые не были напряжены и не собирались драться. Они такие же, как тогда. Дилюк, будучи достаточно экстравертным юношей, который рвался путешествовать везде и всегда, не мог сидеть на месте, брал Кэйю за руку и не сжимал так сильно, что хотелось вырваться, нет. Он всегда контролировал силу и, прежде чем увести, сначала всматривался в душу, аккуратно спрашивая, хочет ли Кэйа пойти на озеро поймать лягушек в банку, смастерить рогатку, чтоб пострелять в голубей камнями или залезть на дерево, а затем, в случае утвердительного ответа, тут же менялся в лице и с дикой радостью бежал проказничать. И при этом он никогда не сжимал руку. Если Кэйа за ним не поспевал, то он сбавлял шаг, при этом оборачиваясь и лопоча: «Ну, давай быстрее! Не отставай!», — и он всегда бережно держал его за руку, чтоб не потерять. И даже сейчас, когда хулиганство не под возраст, Дилюк всё также обнимает его, теми же руками, с той же заботой. Когда последний раз Кэйа чувствовал эту доброту? Когда они последний раз обнимались также дружно? Прикосновения полностью смели все сомнения. Теперь Кэйа точно понял, что всё было ложью. Он надумал слишком много, сожалел слишком много, и даже та боль, через которую ему пришлось пройти, отступила на второй план. Кэйа перестал бояться. В объятиях он ощутил настоящую доброту и искренность, которую он мог получить. Дилюк отдавал тепло во всех его аспектах: у него были тёплые руки, шея, плечи, грудь, живот. Он прижал к себе Кэйю так, будто хотел отдать всё самое хорошее, что в нём есть. Показать, как он не изменился и остался таким же заботливым, отзывчивым. Даже несмотря на то, как сквозь тонкую ткань блузки Кэйа ощутил грубую и шероховатую поверхность глубоких шрамов и хорошо сложенное тело, но всё это никак не могло олицетворить мягкую непоколебимую душу. Кэйа чувствовал что-то наподобие защиты и той чувственности, с которой Дилюк держал его, будто говоря: — «Всё хорошо, я рядом, тебя больше никто не тронет». Дилюк прогревал ему раненое место, в котором оставшийся холод упорно боролся против прикосновений совместно с болью, хотя она, кстати, до сих пор ощущалась, но уже не так остро. Ощущалось практически ничего. Кэйа даже не заметил, как перестало бешено колотиться сердце, как расслабилось тело… Только горючие слёзы, скопившиеся в нижнем веке, жгли и раздражали кожу, замутнив всё вокруг. От горечи всё ещё першило горло, ныло в груди. Казалось, это неприятно и на это сразу обращается внимание. А кто сказал, что плачут только от боли или печали? «Меня не ненавидят.» Боясь намочить Дилюку воротник, Кэйа медленно отрывается и убирает руки, прервав объятия. Не в силах держать всё в себе, он опускает голову и закрывает лицо руками. Резко стало морозить, нагретые части тела неприятно обжигало холодом. Вытерев слёзы, он судорожно вздыхает и снова поднимает голову. Глаза напротив смотрели прямо на него. И только Кэйа успокоился, внутри снова кольнуло при виде этого взгляда. Дилюк смотрел на него с такой необъяснимой лаской в глазах, что в это невозможно было поверить. Эти большие алые рубины за такое долгое время не были такими лёгкими и безобидными. Кэйа всегда видел в них столько мрачности и злобы, что, поймав на себе этот взгляд, чувствовалось, будто на тебя что-то давило, становилось некомфортно, и ты судорожно переминаешься на месте. Его глаза всегда смотрели в душу, намереваясь убить или задумать что-нибудь ещё: страшное, злое… А сейчас это был всё тот же человек, но с абсолютно иными глазами. Зрачки казались другими, их цвет казался другим. Он был более яркий, и складывалось впечатление, что эти глаза были сделаны из хрусталя, а за этим хрусталём, внутри, разгоралось вечное пламя. Красное, с жёлтыми мимолётными язычками, полное жизни и снова яркое. Вопрос лишь в том, откуда оно. Его кто-то зажёг? Кэйа? А улыбка… Улыбка? Да, это была она. Та самая, которую Кэйа увидел в первый же день появления — в сильнейший ураган, в промёрзлый ливень, когда силы иссякли, ноги подкашивались, мокрая одежда липла к коже и неприятно остужала, плащ предательски снесло, когда Кэйа уже потерял взглядом отца, слёзы смешались с каплями дождя, и в голове кроме вопросов о том, почему и зачем, кроме ненависти и непонимания, маленький мальчик думал о смерти, и вдали показался другой силуэт. Кэйе нарочно показалось, что это был его отец, передумавший бросать его, и соскочил с места. Он хотел крикнуть, но не смог. От беспомощности он сжал тонкую рубашку, а очередной порыв ветра снова попытался сбить его с ног, и у него это получилось. Кэйа испуганно что-то прохрипел и упал вперёд. Сначала худенькими коленками о промокшие земляные лезвия, а потом руки не успевают спасти его, и бедный мальчишка ударяется животом об камень. И он уже ничего не может сделать: он только давится в слезах и дышит с трудом, перед глазами темно, всё плывёт, но силуэт вдали становится всё чётче, больше, ближе. «Папа, ты ли это? Забери меня с собой, обратно. Мне совсем не понравилась шутка». Стоило силуэту приблизиться и припасть к Кэйе, тот едва различил совершенно незнакомое «мальчик!» и от испуга окончательно потерял сознание. Потом он сквозь сон снова чувствует липкость, но тепло сверху, покачивание из стороны в сторону, и как голова облокочена на что-то упругое, тоже тёплое и мокрое, а вдали, сквозь сощуренные веки, Кэйа видит силуэт большого-большого домика, в окнах которого горел свет… А дальше он просыпается уже в тепле и сухости. Пахнет чем-то вкусным, под головой что-то мягкое, напротив камин с огнём, какая-то мебель, коридор куда-то… И рядом с головой освещенный столик, за которым сидел такой же маленький мальчишка, как и он. Он что-то старательно и увлеченно рисует, и его взлохмаченные волосы, собранные в малюсенький хвостик, красные, как помидорка, подсвечивались от настольной лампы. Когда Кэйю замечают, мальчик вскакивает и радостно кричит: — Папа, папа, он проснулся, просну-улся! В коридоре раздаётся ранее услышанный голос: — Бегу, огонёк! Перед глазами совершенно незнакомые люди, совершенно в другой одежде, и все смотрят на него. Кэйе хочется плакать, от страха он отказывается с ними разговаривать и прячется в одеяло. «Где твои родители?», — спросил его мужчина с такими же «помидорными» волосами, на что Кэйа только всхлипывает и робко отвечает: — «Он ушёл за виноградным соком и не вернулся». Спустя какое-то время все взрослые уходят, и Кэйю оставляют наедине с помидорным и таким же маленьким мальчиком, как он. Он обваливал его вопросами, предлагал свои игрушки, то и дело вертясь вокруг него, но Кэйа только глубже зарывался в одеяло и сдерживал слёзы. А когда Кэйа уже устаёт, то не выдерживает и жалобным тоном прикрикивает: — «Да отстань от меня! Мне страшно тут быть, а ты меня ещё больше пугаешь! И вообще, я хочу к папе!» На этот возглас мальчик успокоился и, так ничего и не ответив, убежал. Кэйа наконец остался один, но почему-то стало ещё страшнее. Отсутствие помидорного мальчика явно пропитало эту комнату враждебностью ещё больше… Но это было ненадолго. В комнату возвращается мальчик с пирожком в руке и, присев напротив Кэйи, протягивает угощение. «Держи!», — добавил он. Затем развивается диалог, который Кэйа запомнил, как самое яркое воспоминание детства. — А почему ты нас боишься? — Потому что здесь страшно и нет папы. — Но тут есть я! — И что? Ты не папа, и это не мой дом, а я хочу в свой дом. — А где он? Давай я отведу тебя туда! — Я сам не знаю, где мой дом. — Хм… Может, ты будешь жить с нами? — Не-ет, не хочу, мне страшно! — Не бойся! Мы тебя не обидим! И вообще, мы тебе хотим помочь. — Но мне всё равно страшно… — Ух… Но по-другому никак. Я только что слышал, как папа сказал, что ты останешься с нами, потому что отпускать тебя нельзя. И ещё он мне сказал, что нам надо подружиться, потому что… Э-э, как он там говорил… О! Вспомнил! Потому что мы станем для друг друга хорошими братиками! — Это как?.. — Ну, это когда мы живём вместе, играем, гуляем, помогаем друг другу… Иногда ссоримся, но обязательно миримся! И так всегда-всегда! О! И ещё в садик вместе ходим! Но там помидоры дают, бе-е… А ты ешь помидоры? — Да, ем. — Вот здорово! Ты сможешь за меня есть помидоры в садике! — А что такое садик? — Ну, это там, где дети приходят играть, кушать, учиться, спать, гулять и ещё много-много всего. — А дома разве не тем же дети занимаются? — Вот и я о том же! Какой дурак придумал садик?! — Не знаю. — Эх, ладно… Ну так, ты будешь моим братиком? Обещаю, я тебя не обижу! Мы будем с тобой вместе всегда-всегда, и играть, и ходить в садик… И защищать тебя буду! А ты меня! И нам все завидовать будут, что мы есть у друг друга! Давай? — Ну… Давай. — Ура, здорово! Мальчик ласково улыбнулся, и его глаза загорелись весёлым огоньком. Протягивая руку, он говорит также радостно и не отрывает восхищённых глаз: — Меня зовут Дилюк!

***

Прямо сейчас, перед ним, будто такой же маленький мальчик. Он также весело улыбается, радуется тому, что у него теперь есть брат… И до сих пор он рядом с ним. Ничего не изменилось. Он только взрослее, получивший уже жизненного опыта, и вот-вот закончивший школу. Но он всё такой же: заботливый, добрый и отзывчивый. Глаза напротив заметно удивляются, улыбка слегка ослабевает, и Дилюк тихо интересуется: — Ты чего? Кэйа сначала не понял, пока не вернулся к реальности и не заметил наконец, как слёзы текут по новой. Он тут же их вытирает и бросает неловко: — Ой… Да так. Вспомнил. Опустив руки, он добавляет чуть увереннее и мягче: — Как мы познакомились. — А… — Дилюк опустил глаза и закивал. — Да. Честно, когда тебя принесли, я сначала вообще ничего не понял, но, когда тебя закончили лечить, мне тебя стало так жалко, что я сам хотел тебе помочь. Но мне запретили. Поэтому я решил остаться с тобой и ждать, когда ты проснёшься. Я в тот момент даже думал, какую из игрушек тебе отдать. Кэйа усмехнулся. И он тоже всё помнит… — А, если не секрет, почему ты не любишь помидоры? — аккуратно спросил Кэйа после недолгой паузы, вливаясь в тему воспоминаний. — Не поверишь, но я их вообще не ел. До того, как пошёл в садик. Уже там мне в первый раз они достались, и по итогу я ими отравился. — Оу… — Кэйа мгновенно перестал улыбаться. — Отец очень горячо спорил с воспитателями, и так как у него репутация не на обычном уровне, его там все забоялись и пообещали, что такого больше не повторится. Но он их очень сильно отругал. Был бы я там, мне кажется, я бы испугался больше работников, и мне было бы ещё хуже. Но меня не отпускало неделю… Можно сказать, у меня это как детская травма. И при любом упоминании этого овоща… Флэшбечит меня короче. Кэйа ничего не ответил. Он стал припоминать, как над Дилюком бывали насмешки, и его дразнили тем, что он не ест помидоры, и постоянно их подсовывали. На тот момент Кэйа думал, что всё это делалось в шутку, но вспоминая об этом сейчас, зная причину этой ненависти… Кэйа решил не сдерживаться и, слегка нахмурившись, мрачно добавил: — Знал бы я об этом хотя бы в школе, я бы за тебя каждый раз заступался, когда тебя дразнили и бросали в салат помидоры. — Ох, ты опять загоняешься по ерунде? — Это не ерунда! Тебе было плохо, а люди превращали это в шутку! Они же об этом тоже не знали. — Ну вот и оставь их в покое. Всё уже в прошлом. Пауза. — Просто отпусти его. Ты же уже ничего не изменишь, верно? Кэйа промолчал, опустив взгляд. Сожаление о том, что так происходило, не давало ему покоя, но с каждой секундой Кэйа прислушивался к просьбе и остывал. Ещё не высохшие глаза начали слипаться. Дорожки, проложенные слезами на щеках, морозили кожу. В очередном неловком молчании были слышны звуки. Окно. Мышь. Шкаф… Неожиданно Дилюк снова тянет руки и убирает их за голову. И Кэйа замирает, как только чувствует движение верёвки. Дилюк отцепляет замочки и снимает повязку. Оторвав её от лица, он бережно сворачивает и кладёт её на тумбочку. Потом Дилюк сразу же поворачивается обратно и смотрит на давно содеянную ошибку. И даже без повязки Кэйа смотрелся даже лучше, был более открытым и привлекательным. Тот сидит и даже не сопротивляется. Ему только где-то внутри становится немного страшно от того, что Дилюк смотрит на него полностью. Он же опять вспомнит, будет жалеть… Дилюк снова тянет руку. Сначала он тыльной стороной ладони убирает волосы, а затем аккуратно притрагивается к щеке. Большим пальцем он проходит вдоль совсем не длинного, но глубокого потемневшего шрама, где шероховатая поверхность слегка царапает кожу, но парень руку не убирает. Поглаживая шрам, он смотрит в покрасневшее глазное яблоко, где устрашающие сосуды, словно ветки, переплетались меж собой, образовывали зловещий ствол, и зрачок, помутневший до неприятного молочного оттенка, дал осознать, насколько это неисправимо. Кэйа навсегда останется с таким глазом, не без желания прятать его от всех. Его шрам показался той самой душевной раной, этим, что оставил Дилюк, пошатнув его доверие и заставив чувствовать страх. Да, хоть он и знает, что ему всё простили, и что всё в прошлом — это всё равно, как напоминание самого трагичного воспоминания. Хватая возможность поинтересоваться, Дилюк хочет укрепить свою уверенность, наклоняет голову и, с маленькой надеждой на хорошее в голосе, спрашивает: — Ты им видишь что-нибудь? Кэйа делает паузу, думая, как ответить. Если ему задаётся такой вопрос, значит, Дилюка это волнует, и он тоже чувствует вину. Ну, теперь его очередь. — Почти ничего. Только пятна, и всё слегка затемнено. Едва Дилюк хмурит брови в разочаровании, Кэйа аккуратно убирает его руку и тут же добавляет как можно спокойнее: — Но это не мешает мне жить дальше. — Мешает. Кэйа закатывает глаза. — Ну какой же ты пессимистичный… Зато я буду выглядеть грозно! — С мрачной предысторией, откуда у тебя это? — Слушай, давай ты сейчас засечёшь рукава и покажешь мне свои отметины с мрачной предысторией, откуда у тебя это! — Зачем? У меня абсолютно другое дело. — Но исход-то одинаковый. — Нет. Намерения различаются. — Ты издеваешься? — Кэйа, я говорю, как есть. — Если тебя покалечили хиличурлы или другие гуманоиды, то я тебя расстрою — ты не прав, и намерения у них были такие же, как и у тебя. — Какая разница? Хиличурл и человек — это… — О-о, нет-нет-нет! Это как раз одно и то же. Просто хиличурлы — проклятые люди. А раз так, значит ты тоже дрался с людьми. — В отличие от людей, у них не такой развитый интеллект. Раз уж на то пошло, то они не люди, а, мягко говоря, мистические существа. — Но намерения остаются такими же — что ты, что они, хотели ударить. — То есть в процессе нашего разговора ты хотел мне доказать, что я хиличурл?! Оба умокли на мгновенье, а затем прыснули от смеха. Кэйа снова обхватил себя руками и, плюхнувшись на подушки, заразительно засмеялся. — Ты? Хиличурл? — сквозь смех протрещал он. — Как смешно… Дилюк сам только щурит глаза и не выдерживает. Кэйе в голову вдруг снова лезет воспоминание, резко придумывается шутка, и он, не в силах молчать, добавляет: — Помидорный хиличурл!.. — и Кэйю накрывает. Дилюк подхватил и тоже начал смеяться. — Где ты научился так заразительно смеяться? — слабо толкая Кэйю в плечо, выдавил Дилюк. Тот никак не отреагировал и засмеялся громче. — Да угомонись! Дурачок… Они смеялись недолго. Но за это время оба прониклись эмоциями. Дилюк долгое время не слышал смеха Кэйи. Искреннего смеха. Без этой фальшивой ухмылки. И вот его настоящие чувства — такие искренние, ещё и заразительные. С его голосом такое представить невозможно, но, услышав этот смех сейчас, Дилюк для себя неожиданно открывает, что это греет сердце. Перед ним всё реально и нет никакого притворства, которого он терпеть не может. Кэйа, хоть и не до конца осознавший свою невиновность и не совсем привыкший к здешнему месту, по крайней мере, уже показывает, что не боится. Он всё переосмыслил. А вот смех Дилюка был просто редкий. Такой, что он не просто усмехается или что-то наподобие, а реально смеётся. Кэйа с того момента всегда думал, что его ничем не рассмешить, а тут… Стоило ему открыться, как и Дилюк тоже перестаёт быть хмурой тучей и выглядит счастливым хотя бы на мгновение. Оба друг друга в этот момент наполнили счастьем. И выглядели со стороны, как тогда. Когда всё снова как обычно, будто ничего и не происходило… Всё хорошо. Когда они наконец успокоились, и Кэйа ещё ухмылялся, Дилюк спросил: — Так почему помидорный? Недолго думая, тот ответил: — Когда я первый раз тебя увидел, то тоже сначала ничего не понял. Я только долго вглядывался в твои волосы, и первое, с чем они у меня ассоциировались, это помидор. Ну, честнее некуда. Дилюк усмехнулся. — Ну, твоё видение. Докапываться не буду. — А мои волосы на что похожи? — с улыбкой на лице и не без любопытства спросил Кэйа и облокотился на выпрямленные перед собой руки. — Твои? Ну-у… — Дилюк задумался и, прищурившись, принялся оглядывать тёмные локоны. Брови периодически дёргались и хмурились. Видимо, парень старательно что-то пытался припомнить. — Ты только не пытайся что-то придумать. Просто скажи свою первую ассоциацию. Сделав паузу, Дилюк выходит из раздумий и наконец выдаёт немного неуверенно: — Не знаю, как ты, но твои волосы очень похожи на голубя… — О-о, ну капец! Я думал, будет что-нибудь поромантичнее… — перестав улыбаться, недовольно пробубнил Кэйа и обиженно насупился. — Ну да, а помидор тоже такой весь из себя эстетичный! — плеснул руками Дилюк. — Тогда ты не помидор. Ты… Ты кровеносная сосуда! — Чё? — выпучил глаза Дилюк и слегка улыбнулся. — Говорю, ты калифорнийский червь! Дилюк замер и нахмурил брови в непонимании. — Архонты, ну сколько можно повторять, — возмутился Кэйа по-актёрски и отчеканил: — Ты — бабуиновая морда! — Что-то тебя не туда понесло. — Тебе не нравятся мои ассоциации? — Короче, павлиний зад, сиди и помалкивай. Твоего мнения никто не спрашивал. Кэйа округлил глаза и ахнул. — Как грубо! — выдохнул Кэйа. Потом раненое место больно кольнуло, отразившись во всё тело, и парень схватился за него. Он параллельно выдохнул, прикрыв глаза: — Ау… — Ну, аккуратнее. Кэйа убрал руку и оценил своё состояние. Убедившись, что он в порядке, он поднял глаза и встретился с Дилюком взглядом. Они смотрели друг на друга долго. Никто не говорил ни слова. Дилюк слегка улыбался, однако в глазах медленно начинало сквозить привычной для него хмуростью. Всячески изучая это, Кэйа поневоле задумался: останется ли брат таким же, или опять будет хмуриться. Весь этот разговор, конечно, хорошо, но… Опять он не доверяет происходящему… Это эгоистичное чувство заставило снова нахмуриться и всё же опустить глаза. Помедлив, он робко отозвался: — Но я всё ещё не верю в то, что ты меня простил. Как-то… Сомнительно. — Я же сказал, это придёт со временем. — спокойно бросил Дилюк. — Всё же произошло очень быстро. — А я бы так не сказал. — Почему? — За то время, когда… — Кэйа помедлил, а затем и вовсе замолчал. «Ну, скажи! Что в этом такого?» Кэйа почему-то постеснялся посмотреть в глаза и по привычке ухмыльнулся. Это означало, что он чего-то опасается или неуверен в чём-то. Мысли о том, чего он боится сказать, напомнило о недавнем разговоре с признаниями. «Упёртый… Говори!» — …когда мы были в объятиях… Сердце забилось с бешеной скоростью, и Кэйа на мгновение жутко пожалел о том, что сейчас выдал. «Продолжай, продолжай!» — …я очень многое вспомнил. Я будто пережил все тогдашние дни, когда мы были вместе, и… — он поднял голову, и в глазах блеснули огоньки. — Это было совсем не быстро. Мне хватило того времени, чтоб обняться с тобой и окунуться в эти воспоминания. Внутри будто процветало. От того, что он говорил, становилось тепло. А от родных рубиновых глаз хотелось «раскрыться» ещё шире и сказать что-то еще более откровенное. Сердце билось уже не от волнения. — Мне было очень приятно. Спасибо тебе. Повисла звенящая тишина. Только в этот момент Кэйа понял, как телу вдруг становилось холодно и тяжко, и только слова успокаивали душу. — Объятия для тебя настолько много значимы, что я мог для тебя сделать? — будто огорчившись, спросил Дилюк и наклонил голову. Кэйа припомнил всю ту злобу, всю ту мрачность, которую чувствовал последнее время и, сделав паузу, почти шёпотом вымолвил: — Бесценно. Тот даже отвернулся. Тяжело вздохнув, Дилюк вдруг встаёт, приближается к тумбочке и говорит: — Неправильно, Кэйа. Это — мало. — В твоём случае, наверное, да. Хотя по тебе не скажешь, что ты часто с людьми обнимаешься… — Делать мне нечего… — А на меня тогда зачем накинулся?! — Захотелось. — просто бросил Дилюк и вместе с очками в руке двинулся к столу. — Хотелка ещё не выросла. Давай честно. — Мне просто интересно, что ты ожидаешь от меня услышать. — Очередную мудрую ахинею. — Это ты ахинею несёшь, а я правду тебе говорю. — А может, ты тоже брехун! Вон, когда я тебя спросил, ненавидишь ли ты меня, что ты мне сказал? — Я проверил твою наивность. — А говоришь, делать тебе нечего. — Сколько времени? Дилюк стоял спиной, и Кэйа радостно передразнил его пальцем, мол, глядите, его спустя столько времени раскусили, и он якобы незаметно переводит темы. Скрестив руки на груди, Кэйа продолжал ухмыляться и глядеть на того в спину. Когда ответ всё-таки не был дан, Дилюк слегка раздражённо выпалил: — Ну, сколько?! — Ориентируйся по солнцу! — затем Кэйа добавил с хитрой улыбкой: — Вон, передо мной встаёт. Красивый рассвет! Сначала повисло неловкое молчание, а когда Дилюк понял замысел, то обернулся с фирменной недовольной рожей и проворчал: — Я люблю в тебе всё, кроме твоих тупых и подозрительных подкатов. — затем он взглянул на что-то круглое в руках и добавил: — Пол второго ночи. И до рассвета, кстати, почти восемь часов. — А я люблю в тебе всё, кроме твоих намёков на сон. — У тебя температура, тебе надо наконец поспать. Кэйа замер. Прислушавшись к своим ощущениям, он окончательно понял, что тело и вправду сковали тяжесть и слабость. Даже морозило. — А… — тотчас перестал улыбаться он. — Слушай, ты такой интересный! Сидишь тут, мои волосы с помидорами и рассветами сравниваешь, пока мышцы окоченевают, и организм всеми способами тебе намекает на твоё состояние! — Ну вот видишь, как я увлёкся. — Вижу. А теперь, ложись спать. Кэйа что-то расстроенно промычал и опустил голову. Звуки шагов с голосом пронеслись где-то впереди и почти приблизились к двери. — Я буду в соседней комнате. Если вдруг, не бойся и буди меня. Он так резко собрался отсюда уходить… Настольная лампа погасла, и Дилюк показался мрачной тенью, но в то же время важнейшим дополнением в этой комнате. Кэйа тут же осознал, что снова засыпать ему не под силу, и переживать «спасение от мозга» явно не доставляло удовольствия. Это чувство перегородило все проходы и разрушило стену. — Дилюк! Тот обернулся, оставив дверь открытой. — М? Кэйа помедлил. Он также опустил взгляд и, сжимая одеяло, замялся. Максимально неуверенно и боязливо, он всё же сказал, прежде чем снова поднять глаза: — Я не могу остаться один. Мне сейчас снова приснится кошмар, но я категорически отказываюсь потом впутывать тебя и будить. У меня это не просто мозг так хочет, это уже скорее… Расстройство. Или очередное наследственное проклятие… Так что я не могу заснуть. Один… Неловкая пауза. — Если тебе не сложно, можешь побыть со мной ещё немного? Мне так будет спокойнее и… Один раз! Больше я приставать к тебе не буду. Я засну, а потом как ты сам захочешь. Л-ладно? Он почему-то внушил себе, что сказал абсолютно лишнее, и что сейчас он автоматом услышит отказ. Это уже как-то слишком. Он… Вякнул это из-за очередного порыва чувств. Или страха. Дилюк пожал и плечами и с абсолютным спокойствием на лице пробормотал: — Без проблем. Могу с тобой вообще на всю ночь остаться. Ну, если ты не против, конечно… Только я сейчас захвачу всё нужное, ладно? Заодно температуру померим. — он вдруг улыбнулся и скрылся в мрачном коридоре за дверью. Оставшись в сидячем положении наедине с гулкой тишиной, Кэйа всё никак не отмирает и смотрит на дверь, а перед глазами всё никак не исчезает эта улыбка. «А ты ещё сомневаешься…» Дилюк принёс с собой только телефон и Глаз Бога, распустил волосы и прихватил какую-то книгу. Пристроившись рядом, он также сел и накрылся одеялом. Кэйа же, не ограничив себя условностями, лёг вплотную к брату и обхватил его за живот, положив голову под руку, которой тот на него положил. Температура оказалась не критичная, хотя от Дилюка вообще не хотелось отрываться, а только обнять ещё больше и утонуть в его тепле. Глаза начали слипаться, хотя Кэйа вчитывался в книгу у Дилюка в руке и всеми силами пытался понять содержимое. — Это тёмное фэнтези с элементами философии? — Это квантовая физика. — Да блин… — нахмурился Кэйа и, закрыв глаза, зарылся лицом в бок. — Ну, тогда я спать. Сверху послышался тихий смешок. — С Новым годом. — А… И тебя. Кэйа очень быстро заснул. Несмотря на свет, отражающийся от пожелтевших старых страниц, он не испытал ни капли раздражения. С головой окутанный в одеяло, так ещё и Дилюк рядом — что из этого как-то мешало? Ничто и никто. Кэйа уже не боялся ни кошмаров, ни теней в углу. Он ничего не боялся. Если только он просто так проснётся, а Дилюк уже сам спит. Впрочем, ни первое, ни второе Кэйа не предвидел. Второе, потому что он просто так не проснулся, вследствие чего ему не удалось запечатлеть, как брат не сдержался и в итоге тоже отключился от реальности в очках с книгой.