Исцели меня

Гермионе казалось, что время несется со скоростью света. Она ходила на работу, к которой успела привыкнуть за месяц — сейчас график был более-менее стабильным из-за декабрьской поездки в Болгарию и следующим за ней матчем на вылет. В выходные она делала покупки, общалась с друзьями и проводила вечера наедине с собой. Ее мягким пологом окутывал покой, которого отчаянно хотелось. Однако ничто не длилось вечно, так и ее спокойствию пришел конец — родители, притихшие на целых две недели после последней встречи, изъявили желание увидеться. Ее ожидал долгий ужин. В глубине души теплилась надежда, что за это время они успели обдумать ситуацию и смирились с ее решениями. Она действительно полюбила свою работу. Все сомнения, которые поначалу ворочались в ее разуме, исчезли, словно их и не было. Вокруг царила дружелюбная атмосфера, игроки радушно встречали ведьму в раздевалке и прощались в конце, желая всего хорошего. Вэйланд продолжал звать ее на обеды, если находился на месте, и они маленькими шагами двигались вперед и узнавали друг друга, хотя разговоры по-прежнему крутились вокруг работы. Это была безопасная тема. Гермионе даже удалось встретить на стадионе Кейт и переброситься с ней парой фраз. Так она узнала, что вскоре намечается что-то вроде приема, где будут присутствовать члены команды, пресса и приглашенные гости, многие из которых являются потенциальными спонсорами команды. И главная задача вечера — заполучить их. Теперь же все приятные впечатления отягощались напряжением перед встречей с семьей. Она испекла печенье по рецепту миссис Уизли, чтобы задобрить маму, которая обожала, когда Гермиона готовила и блистала не только своими умственными способностями. Возможно, это был неправильный подход, но слишком свежи были воспоминания последнего обеда и последовавшей за ним истерики. Родители не были в курсе ее эмоциональных реакций на некоторые встречи. Она всегда старалась быть правильной дочерью, а потому стойко принимала все, что они говорили, и не смела перечить. Что иронично, ведь в школе она вела себя довольно бойко и могла дать сдачи. Да и друзья знали ее совсем другой — бойкой и уверенной, храброй, а не безропотной тенью. Схватив бумажный пакет, который был зачарован, чтобы выпечка сохранила тепло и свежесть, Гермиона поспешила отмахнуться от неприятных мыслей. Всегда важен настрой. Поэтому все пройдет хорошо. Не может ведь все быть плохо дважды, верно? В этот раз погода оставляла желать лучшего, поэтому она решила не заморачиваться и отправилась через камин. Гостиная встретила ее шумом футбольного матча, который смотрел отец, и довольным урчанием Живоглота, тут же бросившегося ей в ноги. — Привет, мальчик, — она присела, начиная гладить довольного вниманием кота за ухом. — Не скучаешь тут? — Он спит часов двадцать в сутки, — отец хмыкнул, вставая с кресла и улыбаясь. — Привет, дорогая. — Привет, пап. Гермиона робко улыбнулась в ответ, все еще не представляя, как себя вести, однако обстановка казалась дружелюбной. Ни единого намека на враждебность. Однако она еще не видела маму. — Я не опоздала? Она помнила, как в прошлый раз ее поприветствовали упреком. — Нет-нет, мама только начала накрывать на стол. Облегченно выдохнув, она положила пакет с печеньем на журнальный столик и села на диван, поглаживая следовавшего за ней хвостом кота. Никакое напряжение не могло перебить ощущение дома. Тот самый аромат, присущий только этому месту, знакомая потертая, но такая родная мебель. Выщербина в паркете, которая появилась, когда она, будучи маленькой, уронила на себя пустой шкаф — на виске, не видимый из-за волос, до сих пор остался шрам. На Гермиону всегда накатывала ностальгия, стоило оказаться здесь. Ее старая спальня до сих пор выглядела так, как и шесть лет назад — до того, как она съехала. Она давно предлагала им переоборудовать ее в обычную гостевую комнату, однако получала категоричный отказ — родители уверяли, что для них важна эта память: ее детские книжки и рисунки, игрушки, подростковые романы и заумные энциклопедии, россыпь разноцветных подушек на постели. Все магические вещи она забрала на всякий случай, нельзя было надеяться на то, что какие-нибудь любопытные родственники не забредут туда. — Привет, милая, — мама возникла в гостиной внезапно. Джин Грейнджер выглядела вполне спокойной, что не могло не радовать. — Идемте к столу, ужин готов. — Привет, мам. Обошлось без объятий, но и агрессии не чувствовалось. А ведь мать оказалась самой недовольной переменами в жизни дочери. Все проходило спокойно. Они ели восхитительное рагу, родители рассказывали о новостях и интересных случаях с работы, о соседях и родственниках, с которыми поддерживали связь. Но никто ничего не спрашивал у нее. Гермиона не знала, как к этому относиться: с одной стороны — было тихо, никто не придирался, царила привычная ей с детства атмосфера. С другой же… она хотела об этом поговорить. Хотела быть уверенной, что они поняли ее и приняли неизбежные перемены. В конце концов, на них это не отражалось никоим образом. Однако ужин закончился, а разговор так и не свернул в нужную ей сторону. Отец остался сидеть за столом, поглаживая устроившегося на коленях Глотика, а они с мамой убирали со стола. Гермионе нравилось чувствовать себя обычной здесь, поэтому и посуду она мыла исключительно магловским способом. Даже у себя дома она иногда откладывала палочку и работала руками — это странно умиротворяло, заземляло, что ли, давало возможность выдохнуть и привести мысли в порядок. — Итак, — за спиной послышался беспечный голос мамы. Обманчиво беспечный, — Как у тебя дела на твоей… новой работе? Секундная заминка не осталась незамеченной ею. — О, все отлично! — она вложила в голос побольше энтузиазма. — Тренировки по графику, поэтому я стабильно пять дней в неделю пропадаю на стадионе, нужно ведь следить, чтобы никто не покалечился. Варю необходимые зелья про запас, некоторые заканчиваются очень быстро, поэтому всегда есть, чем заняться. — Значит, ты довольна? — Конечно! Мне нравится, все спокойно, приятное окружение и справедливое начальство. Гермиона не совсем понимала направление этого допроса, но старалась отвечать честно, не проявляя подозрительности и лишних эмоций. — Но ведь не только положительные эмоции она приносит, почему об этом ты не говоришь? Не думала, что мою дочь будут полоскать в прессе, еще и в таком свете. На миг показалось, что сердце пропустило удар, споткнувшись об эти резкие слова. Тело будто окаменело, каждая клеточка напряглась, а вилка, которую она мыла, с громким звоном выпала из задрожавших пальцев. Зажмурившись и глубоко вздохнув, ведьма рискнула обернуться, тут же встречаясь с пристальным взглядом глаз точь-в-точь, как у нее самой. Мама стояла, упершись плечом в дверной косяк и скрестив руки на груди, в руке виднелся старый выпуск «Пророка». Тот самый, в котором ей перемывали кости сначала касаемо карьеры, а затем и Малфоя. Как она могла забыть, что родители получают и волшебную прессу тоже? Еще со времен ее поступления в Хогвартс! Они хотели быть ближе к ней и к миру, которому она тогда стала принадлежать. Иногда это выходило боком, как тогда, например, когда Скитер увлеклась обсуждением ее личной жизни во время Турнира Трех Волшебников. По возвращении на каникулы после четвертого курса случился большой скандал. Мама рвала и метала из-за обрушившихся сплетен и того, что она встречалась с мальчиком, еще и старше нее. Отец молча стоял за ней стеной, поддерживая — они оба считали, что для нее такое поведение недопустимо и еще слишком рано. И хотя сама Гермиона не была с этим согласна, ведь ей было уже пятнадцать, а в таком возрасте у всех подростков начинают бушевать гормоны! Она знала об этом из научных книг и по собственному окружению, которое как с цепи сорвалось — чего стоил только один Святочный бал. Но тогда она проглотила возражения и обиды. Молча. Теперь же она являлась взрослой, самостоятельной молодой женщиной, которая сама могла принимать решения касаемо личной жизни. Да и как они могли поверить этим сплетням? Если бы что-то и изменилось, и у нее появился бы парень, родители узнали бы об этом одними из первых. Или теперь они вовсе не доверяли ей? — Это все сплетни, мама, ты же понимаешь? Журналисты с ума посходили, хотя я всего лишь сменила работу. — Всего лишь? — брови женщины поползли вверх. Она тряхнула проклятой газетой. — А этот мистер Малфой? — Гермиона только открыла рот, чтобы оправдаться и объяснить, как карие глаза прищурились. — Это ведь тот мальчик, на которого ты жаловалась все годы учебы, верно? Стиснув зубы до скрипа, она лишь кивнула и поджала губы. Взгляд метнулся к отцу, который до этого момента не сказал ни слова, ища поддержку. Папа ведь не мог думать о ней плохо? Однако встретилась лишь с лицом, не выражающим никаких эмоций, даже голубые глаза сквозили холодом. — Значит, он тоже в этой команде, и вы теперь работаете вместе? — Да, — твердо и предельно честно. — И ты так легко забыла о том непростительном отношении к тебе? Забыла все те оскорбления, что сыпались в твой адрес? — Сейчас он нормально ко мне относится, и я не услышала в свой адрес ни одного плохого слова. И судя по статье, можно было понять, что он даже помог мне скрыться от журналистов. — Это пока! Вдруг он пытается использовать твое имя в своих целях? — Я не настолько важная в нашем мире личность, мама! Я никакая не звезда, а вот он — как раз наоборот. Так что это мне могли бы приписать роман из-за славы! Сжав кулаки, Гермиона села напротив отца. Колени дрожали — то ли от гнева, то ли от волнения, и она боялась, что единственная опора подведет ее. Свет опасно мигнул — эмоции всегда влияли на магию, и она испугалась, что лампочка и вовсе лопнет. — Все эти сплетни порочат твою репутацию! Как ты не понимаешь?! Пока ты работала в больнице, все было тихо и спокойно, это был благородный труд… — Я до сих пор целитель, если вы не забыли! Я продолжаю лечить людей! — Большой спорт — это всегда одна большая выгребная яма! Куча сплетен, зависти и косых взглядов! Не понимаю, зачем ты вообще сунулась туда, — с каждым словом мама набирала обороты, а в душе Гермионы чернела дыра, вот-вот норовившая разрастись. — Комфортнее коллектива я не встречала, — больше похоже на шипение, но ей становится все равно. Злость разгорается в груди, подпитываемая обидными словами и снисходительным отношением, словно она все еще несмышленая маленькая девочка. И теперь она действительно себя таковой ощущает — ведь ею так было легко манипулировать все это время, играть на нежных струнах дочерних чувств и совести. Такой частой вины. Вот, что они делали. Возможно, из любви. Возможно, все это они считали единственно правильным. Возможно. Но это не значит, что это было так. Став взрослой, она считала по-другому. Уже давно Гермиона замечала, что слишком часто не сходится с родителями во взглядах, что они не понимают друг друга. Но она любила их. Любила, как ребенок любит своих родителей — искренне и безраздельно. Они дали ей все. Она никогда ни в чем не нуждалась, была сыта и одета, умна и целеустремленна. Единственное, что она желала всю свою жизнь — похвала. Оценка ее способностей. Любых. И неважно, кем. Хотя, конечно, родители занимали в этом списке лидирующую позицию. И теперь, когда она получила то, чего хотела — свое место, — ее пытаются убедить в обратном. Но как это возможно? Если квиддичная команда — к ее собственному удивлению! — стала местом, где Гермиона Грейнджер почувствовала себя своей. Где ее приняли так, словно были знакомы всю жизнь, доверили самое главное — свою жизнь и здоровье. Нет, в Мунго тоже было хорошо, но соперничество, как и в Хогвартсе, никуда не исчезло. Тебе могли улыбаться, пить вместе чай, а затем поставить подножку, если на кону повышение. Там каждый был за себя. Здесь же Гермиона была одна. Она была главной во всем. И это было непередаваемое чувство. — Коллектив не накормит тебя, деньги и… — Но мне нравится эта работа! — она резко подскочила со своего места, упираясь ладонями в стол. — Неужели важнее всего — деньги?! Так я зарабатываю теперь даже больше! — Успокойся, дорогая… Прекрасно, что тебе нравится, но ведь еще вся жизнь впереди, и необходимо добиться… Гермиона видела, что отец пытается исправить ситуацию, но, к сожалению, было уже слишком поздно. Она ощущала поднимающийся в душе шторм и была не в силах его остановить. Тучи сгущались над ней слишком давно, слишком долго копились обиды. — Кому необходимо?! — ее голос моментально взлетел. — Вы хотя бы знаете, чего я хочу? Если вам что-то не нравится, тогда и разговаривать не о чем. Ошибки? Прекрасно! Но они будут только моими. Стул отодвинулся с грохотом, и ведьма вихрем промчалась к выходу, цепляя замершую мать плечом. Пальцы лихорадочно сжимали палочку, что все это время покоилась в кармане, и это ощущение опьяняло. Магия струилась по венам, придавая сил и уверенности. Воздух вокруг трещал, наполненный статическим электричеством, и от этого по коже бежали мурашки. Из кухни послышался громкий хлопок. Не обращая внимания, Грейнджер схватила со спинки кресла пальто и шагнула в камин. Зеленое пламя выплюнуло ее в темную гостиную, и ноги едва удержали дрожащее тело. Ее словно разрывало на части, и это было одно из самых ужасных ощущений. Будто она потеряла что-то очень важное. Крупные слезы чертили дорожки по щекам, и происходящее ощущалось как чертово дежавю. Только если в прошлый раз душу раздирала боль, сейчас — лишь чистейшая ярость. Раздражение. На родителей. На саму себя. Неужели она действительно это сделала? Накричала и ушла, «хлопнув дверью»? Что с ней стало? Ведь до сегодняшнего вечера она не могла даже представить, что может вести себя с родителями подобным образом. С самыми родными людьми. Грубить и огрызаться. Это было в ее духе лишь в противостоянии с недругами, да и то осталось в школе. Так ей казалось. Мерлин милостивый… Хотелось крушить все вокруг, ломать и кричать во все горло, но она лишь металась по гостиной, как загнанный в угол зверь. Сейчас бы аппарировать в какой-нибудь лес, в самую глушь… Но уже стемнело. Хотя… Закусив губу, она сильнее вцепилась в древко. Мгновение на раздумья. — Муффлиато, — заглушающие чары легко слетели с языка. — Бомбарда! И ни в чем неповинное кресло разлетелось в щепки. Следом ваза, подаренная Джинни. Как же долго все это копилось в ней? Она не ощущала такого яростного желания разрушений уже очень давно. Все эти всплески остались в Хогвартсе. Но сейчас ей очень хотелось. Однако ведьма не позволила себе действовать дальше. Пусть даже пара разрушенных предметов, которые за секунду можно восстановить, и не принесла видимого облегчения, пусть даже на малую долю, но она почувствовала облегчение.

***

Утром лучше не стало, раздражение клокотало внутри, заставляя кровь в венах кипеть. Мысли все еще блуждали во вчерашнем дне, и Грейнджер ощущала себя разбитой, вина начинала поднимать голову и нашептывать о том, что она поступила неправильно. Что все испортила своими же руками. Ведь родители переживали за нее, волновались о будущем, пусть и не так, как ей хотелось бы. Но их поддержка была куда важнее, ведь тогда Гермиона почувствовала бы себя всесильной и смогла бы свернуть и горы. Ее разрывали эти проклятые противоречия. Маленькая девочка внутри нее яростно топала ножками и вопила о том, что она решила все верно, ведь ее не слушали и даже не хотели услышать. «Тебя не понимают, не видят, как тебе нравится на новом месте. Заставляют передумать», — назойливо нашептывал внутренний голос. Хотелось вцепиться пальцами в виски, намертво. Разодрать кожу в кровь, лишь бы он умолк. Её сердце обливалось кровью. Мелкая дрожь так и не перестала сотрясать тело, нервы были натянуты до предела, хотелось кричать. Все сборы на работу прошли как в тумане — она даже не позавтракала, потому что кусок в горло не лез, тот противный ком все еще был на своем месте. Маленький погром, что она устроила вечером, устранился одним движением палочки, поэтому ничто не могло выдать ее слабости. Светлый кабинет встретил ведьму тишиной и ароматом трав, взгляд зацепился за стопку книг, лежащих на рабочем столе, и плавно переместился на стеллаж. Она заявилась на стадион рано — до начала тренировки был еще час, поэтому она решила перебрать маленькую библиотеку, что уже успела собраться. И плевать, что все эти книги появились тут совсем недавно. Это обязано было успокоить ее — старинные томики ведь всегда успокаивали. Скинув пальто, Гермиона начала остервенело освобождать полки, окружая себя внушительными стопками. Нос чесался от взвившейся в воздух книжной пыли, и она громко чихнула, еще больше раздражаясь вопреки ожиданиям. По алфавиту или по году выпуска? Одна из полок уже вновь была заставлена, а сама она листала один из самых интересных учебников, когда послышался стук в дверь. Он резанул слух, болезненно резонируя в висках и вынуждая зажмуриться. Зубы заскрипели от силы сжатия челюсти. — Да? — ее тон совсем не располагал к приглашению. Хотелось поскорее отделаться от незваного гостя и провести в уединении оставшиеся полчаса. Дверь приоткрылась, и в проеме появилась светловолосая голова, с прилипшей к лицу ухмылкой. — Привет, Грейнджер, — окинув взглядом царящий вокруг хаос, он усмехнулся и вошел внутрь. — Что, решила вспомнить старые-добрые и вновь поиграть в зазнайку? Казалось, он вообще не ощущал гнетущей атмосферы, ходя по самому краю пропасти. Дурацкая шутка что-то болезненно задела в груди, возвращая в школьные времена. «И ты так легко забыла о том непростительном отношении к тебе? Забыла все те оскорбления, что сыпались в твой адрес?». Возмущённый голос матери эхом звучал в сознании. Он ведь всю гребаную жизнь задевал ее подобным образом, действительно, как она могла забыть? — Малфой, — сквозь зубы, — что ты здесь забыл? Гермиона отложила книгу, сжимая кулаки и поворачиваясь к нему всем корпусом. — Какая пикси тебя укусила? — его брови взлетели вверх, а в серых глазах появилась поволока настороженности. — Что тебе надо?! — Вообще-то, я хотел узнать про книгу… Начал было он, но ведьма зло ухмыльнулась, тут же прерывая его. Что-то неприятное поднимало в ней голову. Что-то тёмное. Лимит её терпения подходил к концу, эмоции бурлили лавой, распространяя по телу жар. Она больше не могла сдерживаться. Это было выше её сил. — Ах, книга? — грудь тяжело вздымалась от внезапно участившегося дыхания. Мерлин, какие же это были забытые ощущения! — Это же прерогатива зубрил, разве нет? Не думала, что ты теперь относишь себя к их числу! — Грейнджер, что ты... Что за бред ты несёшь?.. Но она вновь не даёт ему закончить: — Бред? — из горла вырывается истеричный смешок, и она больше не может держать себя в руках. — Кажется, именно так ты и думал! Зубрила, зазнайка, патлатая выскочка... Что ещё там... – Салазар! Что... Возьми себя в... И мозг, словно из последних сил, цепляется хоть за какую-то ниточку, которую можно раскрутить, за которую можно дернуть до ломоты в костях. До боли. Ей внезапно так захотелось причинить боль. Хоть кому-то. Ведь ей было больно тоже. — Ты ничем не лучше меня! — прошипела она, делая шаг вперед и ощущая, как ногти болезненно впиваются в ладони. — Вечно прячешься за фамилией и… Малфой прищурился, явно пораженный ее вспышкой, но это продлилось лишь мгновение. В следующую секунду он закрылся, и лицо вновь сделалось маской ледяного безразличия, на которой безжалостным огнем горели лишь глаза. — И? — он не отстает, наступая в ответ. Все ее существо охватывает адреналин, и Гермиона ощущает от этой ругани какое-то извращенное удовольствие. — Ну же, Грейнджер! Продолжай! И натянутая до предела пружина вмиг лопается. Да гори оно все Адским пламенем! Его лицо делается точь-в-точь таким же, как во время их яростных стычек в Хогвартсе, сейчас как красная тряпка для нее. Холодные глаза, неприятная до спазмов в желудке ухмылка и эта обманчиво расслабленная поза. — И за спиной папочки! Хочешь сказать, ты построил такую карьеру, не пропихивая везде свою проклятую фамилию? Да она всегда и везде шла впереди тебя! Только вот чего ты стоишь без нее, а, Малфой?! Пусть я и заучка, но добилась всего своими силами! — И из-за чего же тебя переклинило, что ты вновь стала той самой сукой, а? — он с деланной озабоченностью склонил голову на бок, цокнув. — Да как ты смеешь?.. — Хотя чему я удивляюсь, как будто великая Гермиона Грейнджер могла бы снизойти до обычных смертных? Все еще цепляешь носом высокие потолки? Беспорядочный поток слов обрывается, и Гермиона чуть ли не задыхается. Зло смаргивает собравшиеся в уголках глаз слезы и буравит его взглядом. Она ожидает от него не менее пламенного ответа, но, к ее удивлению, дальше он молчит. Сузившиеся глаза сканируют ее, будто пытаются вывернуть наизнанку. В них проскальзывает нечто до ужаса похожее на разочарование, но это длится всего долю секунды. Малфой поджимает губы, кулаки его сжимаются, и кожа кажется неестественно белой. — Годы идут, — он хмыкает, — а ты все так же не видишь ничего дальше собственного носа. И эта фраза, как пощечина — бьет наотмашь. Гермиона удивленно моргает, а за его спиной уже с громким хлопком закрывается дверь.