You’re my light

      Дверь лифта открывается, раздражая слух громким звонком. В голове после удара будто бьёт колокол. Чимин вглядывается в толпу и находит взглядом своё спасение. Он ускоряет шаг, опустив голову и настигнув, прижимается к Юнги всем телом, вдыхает успокаивающий аромат. Тот обвивает его руками, закрывая от всего мира и одновременно пьянея от упоительного аромата цветов, исходящего от его омеги.       — Почему так долго? — альфа берёт себя в руки, здесь не время и не место расслабляться.       — Да так, лифт ждал, — врёт Чимин, ни к чему тут рассказывать своему альфе о том, что его домогаются уже и на работе. Юнги собирается сделать шаг, но останавливается. Он чувствует всей своей кожей прожигающий взгляд, а инстинкт самосохранения твердит о надвигающейся опасности. Юнги крепче прижимает к себе омегу, он понимает, что тот всему виной, что не только его пьянит этот сладкий запах, и если он ничего не предпримет, то кто-нибудь решит присвоить его сокровище себе. Юнги усиливает действие своих феромонов, показывая, что этот омега его, и он покалечит любого, кто посмеет подойти. В холле воцаряется тишина, все понимают, что течный омега занят и находится под защитой своего покровителя. Атмосфера в помещении разряжается, а Юнги, выдохнув, кидает короткое: «Пойдём отсюда». Он уводит Чимина из здания, на секунду обернувшись, пытаясь найти взглядом ту угрозу, которая надвигалась на него минуту назад.       В машине очень душно, атмосфера накалена до предела. Мин бросает короткий взгляд в сторону пассажирского кресла и млеет от представленной картины. Чимин расслаблено сидит в кресле, поставив на него одну ногу, а вторую вытянув вперёд, будто подзывая к себе. Пуговицы расстёгнуты оголяя гладкую кожу, полы рубашки разлетаются на ветру открывая выступающие рёбра. Он повернут лицом в сторону открытого окна, скрывая проступивший румянец накатывающего волнами возбуждения. Становится очень горячо, и, чтобы привлечь к себе больше свежего воздуха, Чимин начинает махать перед собой первым попавшимся журналом из бардачка. Шелковистые волосы разлетаются, открывая обзору выступающие скулы и длинные ресницы. Когда разум помутняется, омега запрокидывает голову назад, открывая длинную шею, приоткрывает губы в судорожном вздохе и еле заметно ёрзает на месте.       — Поедем к тебе, это ближе, чем до моего дома, — Юнги отворачивается и снова следит за дорогой, лучше не видеть Чимина таким, когда находишься за рулём, из головы вылетают сразу все мысли.       Добравшись домой, Чимин сразу идёт в душ смыть с себя проступивший липкий пот и, как ему всё ещё кажется, запах солярки. Вода стекает тёплыми ручейками по разгорячённой коже, даря свежесть и расслабление. Чимин проводит двумя руками по волосам и обдаёт лицо водой. Он в порядке. Всё хорошо. Он дома. Тихий шелест одежды вырывает его из своих мыслей, он чувствует нежное скольжение по своей коже, и от этого ощущения его омега внутри мурлычет как котёнок. Чувствуется лёгкое прикосновение к затылку, от которого тело начинает медленно тлеть. Руки проходят по подтянутым бёдрам, тонкой талии, рёбрам, груди, задевая розовые соски. Жгучее желание расходится по хрупкому телу первой волной и заставляет призывно прогибаться навстречу сильным рукам. Чимин чувствует лёгкое прикосновение к своему члену и запрокидывает голову в блаженстве, движения медленные и невесомые. Между ног становится очень скользко, и он ощущает касание пульсирующего горячего члена между своих ягодиц. Юнги медленно скользит между ними, заставляя желать большего. Они сводят с ума, хочется быстрее, глубже. Омега не в силах терпеть эту сладкую муку и просит войти в него сразу до конца, резко и глубоко. Альфа подчиняется этому приказу. Каждое столкновение их тел между собой громкими стонами сотрясает окружающее пространство. Ноги подкашиваются от удовольствия. Дыхание ритмичное, в унисон друг другу. Они не говорят ни слова, боясь спугнуть нахлынувшие волны наслаждения.       Желание накрывает второй волной, более сильной. Юнги подхватывает Чимина, мокрого и разгорячённого, он почти в бреду и несёт в спальню. Он любит его пылко и нежно, заставляя летать на грани сознания, выбросить из головы все мысли и предрассудки, сминать простыни под собой, жаждать большего. Больше. Сильнее. Глубже.       Чимин лежит на спине, свесив голову вниз и раскидав руки по сторонам. Лёгкий ветерок проходится по его обнажённому телу, раскрашенному различными узорами царапин, следов от пальцев и укусов. Его мимика ничего не выражает, он опустошен морально и физически. Четыре дня омега находился между животными инстинктами и трезвым рассудком. Когда разум окончательно покинул, они позволили сцепке образоваться между собой и пролежали так долгое время в непрерывных волнах экстаза. Четыре дня мучительного удовольствия и наслаждения с любимым, и, кажется, что он должен быть абсолютно счастлив, если бы не одно «но». Дикое прожигающее чувство вины разъедает кислотой подсознание уже несколько часов. Вот только непонятно почему. Чимин прикрывает глаза, и перед собой он видит не своего любимого, а яростное лицо другого. Его брови сдвинуты, глаза горят, а рот застыл в зверином оскале и этого зверя хочется погладить, прижать к себе и утешить. Отчего-то слёзы наворачиваются, и блондин смахивает их рукой. Омега отгоняет от себя эти мысли, открывает глаза и глубоко вдыхает свежий воздух. За четыре дня запах секса пропитал каждый уголок его квартиры, и теперь, когда рассудок снова вернулся, стало нечем дышать. На душе так тяжело, будто там висит многотонный груз, хочется одновременно и плакать, и кричать, и принести тысячу извинений. Вот только перед кем? «Не думал, что после течки, проведенной с альфой, будет так тяжело, голова кругом», — Чимин медленно катится в яму уныния и необоснованной печали.       — Ты в порядке? Странно выглядишь, — Юнги вернулся из кухни с чашкой кофе и бутербродами, они толком ничего не ели эти дни и жутко проголодались.       — Какой-то ты сильно бодрый, откуда в тебе столько энергии? Я встать не могу, — Чимин лениво приподнимает голову и поворачивается на бок, чтобы принять в руки спасительную дозу кофеина.       — Тебе кажется, я тоже устал, просто ледяной душ творит чудеса, — Юнги присаживается на край кровати и делает глоток из своей кружки. — Чимин, ты жалеешь о чём-то? — немного помедлив, альфа опускает глаза, и делает вид, что рассматривает пол под ногами.       — Нет, всё хорошо, — совершенно без каких-либо эмоций отвечает тот.       — Звучит как-то апатично, — лёгкая улыбка тронула уголок рта Юнги, а затем бесследно пропала.       Чимин и сам не понимает, что с ним. Он должен быть счастлив, окрылён розовыми сердечками и мечтательно улыбаться, а получается, наоборот, ноль эмоций, тяжесть на душе и слёзы на глазах.       — Знаешь, — продолжает альфа, — я человек творческий и поэтому, как любой будь то художник, музыкант или поэт, очень эмоционально чувствительный. Я легко считываю эмоции людей. Глядя на тебя сейчас, ты только не обижайся, я вижу, что ты жалеешь о том, что провёл это время со мной, — в его словах было столько горечи, что Чимина передёрнуло. Думая о себе и своих странных ощущениях, он совсем забыл о чувствах своего любимого. Омега следит за ним взглядом. Юнги ставит кружку с недопитым кофе на прикроватный столик и одевается, собираясь покинуть эту квартиру, которая совсем недавно была пропитана их любовью и счастьем, а теперь только сожалением и печалью.       — Нет-нет! Юнги! Всё не так, — Чимин подскакивает к нему и обнимает со спины, стискивая рёбра. Он прижимается щекой к теплой коже, вдыхая родной запах. Юнги останавливается и замирает.       — А как, Чимин?       — Понимаешь, я счастлив, я люблю тебя очень-очень сильно, но у меня такое опустошение, такая тоска непонятно почему. Знаешь, такое чувство, когда ты ждёшь чего-то, очень готовишься, думаешь об этом постоянно, а потом это случается и всё. Всё закончилось, внутри пустота, больше волноваться и думать не о чем. И появляется такая тоска непонятно почему, — Чимин сильнее сжимает руки, показывая всем своим видом правдивость своих слов.       — Это называется эмоциональное выгорание. Ты жил в напряжении и ожидании долгое время, а когда всё случилось, напрягаться больше не нужно, но ты привык к своему состоянию и поэтому ищешь повод снова почувствовать то, к чему привык, — голос Юнги спокоен, как всегда, он не оборачивается, но и не уходит. Он понимает Чимина и поэтому ещё тут.       — Да, именно так! Юнги, прости, я был слишком эгоистичен, — альфа отцепляет от себя чужие руки и целует тонкое запястье, а затем подбирает с холодного пола майку и идёт к выходу. Чимин опускает руки, он не верит, что Юнги просто так уйдет от него из-за какой-то мелочи, хотя, на самом деле, очень обидная ситуация вышла.       — Юнги, не уходи, — брови сведены друг к другу, губы дрожат, а по щеке скатывается одинокая слеза, на последнем слове голос предательски дрогнул.       — Чего ты плачешь, дурачок? — губы Юнги трогает игривая улыбка, глаза по-доброму прищурены, а одна бровь выше другой. Он выглядит так, будто перед ним стоит плачущий мальчик из-за мячика, который залетел на дерево, а проблемы его достать, вовсе нет. — Кто-то же должен купить еды в этот холодильник, иначе мы с голоду помрём.       Чимин одаривает его счастливой улыбкой. А ведь он поверил! Поверил, что Юнги и вправду может уйти от него из-за какого-то недопонимания. «Шутник херов, у меня чуть сердце не остановилось», — недовольно в мыслях.       — Люблю тебя, очень-очень. Мне сок захвати и булочек с корицей! — улыбаясь вслух.

***

      «Чонгук», — слышится где-то далеко сквозь темноту. «Чонгук-и, ты где?» Нет, не кажется, этот голос, но откуда? Так не хочется открывать глаза, в темноте у себя внутри так хорошо, одиночество так прекрасно, что назад не хочется. «Чонгук, мать твою!» — голос бьёт в самое ухо. От неожиданности он резко распахивает глаза, белый свет больно режет, и Чон сразу же зажмуривается. Голова чугунная. Чонгук делает непонятные движения в пространстве, будто пытается подняться, но ничего не выходит.       — Чон Чонгук, до сегодняшнего дня я думал, что знаю о тебе всё, — голос знакомый, но как, этого не может быть.       — Тэ, это ты что ли? — во рту пересохло, и эти слова больше похожи на скрежет двери.       Тэхён оглядывается по сторонам и аккуратно ставит пакеты на пол. У него складывается такое впечатление, что здесь или велись военные действия, или прошло стадо слонов, или была грандиозная вечеринка, на которую его, к сожалению, не пригласили. Диван перевёрнут, стулья валяются по сторонам, у одного отломана металлическая ножка, у другого согнуты на встречу друг другу, шторы лежат на полу вместе с перекошенным карнизом, а на светлых стенах кровавые подтёки. Повсюду валяются осколки цветного стекла, а кусочки гипсокартона — это всё, что осталось от фальшперегородки. Тэхён пинает ногой пустую бутылку — вот, что за стекло повсюду.       — Ты что, рехнулся пить во время гона?! — Тэ идёт в ванную комнату, там картина не лучше. В центре зеркала вмятина, а от неё мелкой паутиной расползаются трещины, несколько осколков валяются в умывальнике, окрашенном брызгами алой крови. Тэхёна замутило от этого вида, и он поспешно покинул комнату, закрыв за собой дверь. Он проходит на кухню и видит Чонгука на полу в непонятной позе, тот не оставляет попыток подняться с холодного кафеля. Омега помогает ему принять вертикальное положение и аккуратно усаживает на уцелевший стул. Чонгук опирается локтем о стол и придерживает тяжёлую голову за лоб. Он щурится, глазам всё ещё трудно воспринимать яркий свет.       — Налей водички, пожалуйста, — всё, что он может из себя выдавить.       Омега ставит перед ним стакан с водой и идёт за пакетами. Он достает продукты, вещи и аптечку.       — Тэ, как ты здесь оказался? — Чон осушил стакан и встаёт, чтобы набрать второй. Теперь гораздо легче, можно и поговорить.       — Намджун дал мне ключи. Он описал картину в целом, ну а я, зная пикантные подробности, не мог тебя оставить, — Тэхён берёт руку Чонгука и обрабатывает, а затем накладывает повязку на разбитые костяшки. Он прекрасно знал, что понадобятся предметы первой помощи, Чонгук, когда в ярости, всегда крушит всё вокруг.       — Ты не побоялся прийти сюда, хотя догадывался, в каком я состоянии? — Чон смотрит на замотанные руки. — Спасибо.       — Ну, во-первых, прошло несколько дней, и ты должен был поостыть. Во-вторых — как будто я не был с тобой ни разу во время гона, пуганые, знаете ли, а учитывая, что ты ни с кем не можешь теперь, то для меня вообще угрозы не наблюдалось, а вот для твоего брата угроза есть, поэтому тут я, а не он.       — Намджун не пришёл, потому что боялся, что мы как альфы будем конкурировать и вступим в конфликт?       — Именно. Конечно, заумно сказано, но это так. Он боялся, что ты его отметелишь, — улыбка тронула губы Чонгука. Конечно, это не так, Намджун сильнее его, да и старший брат, Чон по иерархии не может противостоять ему. Тэхён протягивает Гуку одежду и отправляет в душ, сам в ванну он теперь точно не зайдёт.       — То есть сначала ты мне руки замотал, а теперь в душ отправляешь? Твоей логике можно позавидовать, — Чонгук бурчит себе под нос, выражая недовольство, но берёт чистую одежду и идёт в ванную.       Он стоит перед разбитым зеркалом и держится обеими руками за умывальник. Холодная вода стекает каплями с волос по шее и спине, отрезвляя и возвращая в реальность. Чонгук всматривается в своё отражение, пытаясь собрать по осколкам свой образ. Он старается вспомнить, что с ним происходило все эти дни. В голове лишь размытые хаотичные кадры. Первый день он почти помнит. Вот они с Намджуном в лифте, щелчок замка, дикое желание накрывает его с ног до головы. Запах Чимина всё ещё обволакивает сознание, одежда пропитана им насквозь. Чонгук втягивает аромат ноздрями и дуреет, это как одержимость — хочется ещё и ещё. Каждая клеточка его кожи жаждет прикосновения, становится невыносимо жарко, а в штанах слишком тесно. Чонгук вспоминает своего омегу, такого желанного, холодного, прекрасного как лунный свет. Вспоминает, как увидел его выбегающего из лифта, такого разгорячённого, с нежным манящим шлейфом шиповника. Он понял, что не сможет скрывать свои чувства в себе, признал, что любит, что готов жизнь свою положить ради этого человека.       «Чимин, мой Чимин», — он с наслаждением вспоминает блондина. Осознание, что у его истинного течка, будоражит, он на инстинкте желает прогибать хрупкое тело под собой, вырывая стоны удовольствия, владеть его душой, управлять его жизнью.       В памяти всплывает, как его истинного обнимает другой альфа, как он успокаивается рядом с ним, чувствуя, себя под защитой, не с Чонгуком, а с другим человеком. Желание моментально уходит, а на смену ему тело и разум наполняются дикой болью. Альфа внутри считает, что его предали, растоптали гордость, что истинный изменил ему, предпочёл более слабого альфу. Это унижение Чонгук не простит. Он ненавидит Чимина, хочет его покарать за такое неуважение и коварство, он же просто вытер ноги о своего хозяина, воткнул нож в спину. Чонгук вновь улавливает сладкий запах. От него тошнит, он его терпеть не может, не желает больше чувствовать никогда. Чон стягивает с себя одежду и с силой швыряет в стену. Он ненавидит Чимина всей душой.       «Чимин, мой Чимин, как же так?» — Чонгук падает на колени, закрывая глаза руками. Перед глазами снова желанный и любимый омега. Его манящие губы, тонкая шея, острые ключицы, которые довелось видеть лишь мельком один единственный раз. Воображение дорисовывает то, что под рубашкой, какая нежная и ароматная кожа скрывается там. Он грубо хватает омегу под горло и кусает за холку, показывая всем, кто его истинный хозяин. Горячая кровь альфы снова растекается по телу, заставляя вновь подняться внушительный член и прикасаться к нему, грубо скользить пальцами, представляя под собой своего любимого, и ловить волны нахлынувшего экстаза.       «Запах, где его запах?» — хочется добавить реалистичности своей фантазии. Чонгук кидается к дивану, в сторону которого выбросил свою одежду, пропитанную дурманящим наркотиком. Он всё переворачивает на своём пути в поисках источника наслаждения и одержимости. Чон находит свою рубашку и прижимает к носу, вдыхая без остановки, пытаясь раствориться в опьяняющем запахе весенних цветов. Он упивается еле уловимыми нотками, которые скорее остались у него в голове, нежели на ткани.       В мыслях всплывает запах гари, очернивший чистоту его омеги. Чон свирепеет, зверь рвётся наружу. Теперь Чонгук винит не Чимина, а того альфу, что был с ним. Конечно, омега не мог его так просто предать. Это тот парень сбил его с толку, он пустил свой яд в разум блондина, он его соблазнил. Нет! Он изнасиловал его, ведь Чимин слабый, он наверняка не мог сопротивляться, он не предавал. Мысли Чонгука на инстинктивном уровне больше похожи на бред сумасшедшего, чем на правду, ведь всё на самом деле очевидно. Чонгук бьёт в стену, разбивая руки, он жаждет смерти человека, покусившегося на его собственность. Он представляет, как ломает ему шею, разгрызая позвонки, как отрывает конечности одну за другой, а затем сжигает дотла. Он и сам горит.       «Чимин, что ты наделал? Как ты мог позволить так поступить с собой?» Омега вновь перед его глазами, обнажённый и такой чувственный. Он игриво улыбается и манит пальцем к себе, облизывает его и спускается вниз рукой. Новая волна желания прокатывается по телу электрическими разрядами, заставляя ласкать себя до потери сознания. Сквозь пелену очередного оргазма Чонгук осознаёт, что его омега сейчас в объятиях другого, и тот альфа наверняка трогает его везде, где захочет, и трахает, как захочет. Он представляет, что Чимин допускает сцепку с другим, предпочитая потомство не от него. От этих мыслей неистовая ярость охватывает голову, Чонгук переворачивает, ломает и крушит всё, что попадется под руку.       Лицо блондина всплывает в голове, а затем сменяется картинками, как тот альфа прикасается к его Чимину, как он входит в него, и от этого Чон воет волком, гортанно кричит захлёбываясь своими слезами. Чонгук винит себя, он смотрит в зеркало и разбивает его от ненависти к себе и своей слабости, он должен был отобрать Чимина, он принадлежит ему, должен был с самого начала всё рассказать и признаться в чувствах. Должен был забрать, похитить, удерживать силой, но не допустить к нему другого.       Волны кровожадной злости чередуются с волнами животной похоти, его рассудок окончательно помутился. Чонгук то ненавидит Чимина за мнимое предательство, то жаждет расправы над другим альфой, покусившимся на его истинного. Он жалеет себя и от этой жалости воет как раненый волк, оставшийся без волчицы, но, когда хоть немного разум возвращается — понимает, что всему виной его трусость.       На вторые сутки Чон больше не выдерживает эти метания из крайности в крайность. Вопреки запрету принимать алкоголь во время гона, он опустошает бар брата в надежде заглушить ревность и безысходность, боль и дикое возбуждение, желает забыть обо всём, особенно о главной причине своего состояния — прекрасного как лунный свет блондина. Алкоголь смешивается с бурлящей кровью альфы, и всё, темнота, дальше воспоминаний нет.       Чон ещё раз включает ледяную воду, чтобы заглушить душевную боль, нахлынувшую от воспоминаний. Он остывает и берёт себя в руки, хватит быть размазнёй, это вообще не про него. Чонгук одевается и идёт на кухню новым человеком, всё прошло, всё закончилось. «Надеюсь, на полгода я забуду об этом», — он думает про гон, потому что в обычной ситуации Чонгук способен себя контролировать, получалось ведь. Подавители действовали, да и капли тоже, а значит можно спокойно несколько месяцев жить дальше. До него доносится вкусный запах еды, только сейчас Чон понимает, что не ел несколько дней.       — Вот уж не думал, что сын таких влиятельных людей, как твои родители, умеет готовить, — Чонгук подхватывает кусочек какого-то овоща с разделочной доски и закидывает в рот.       — На самом деле ты многого обо мне не знаешь. Я готовлю тебе острый суп, он приведет тебя в порядок, — Тэ закидывает овощи в кастрюлю и помешивает, — ну, что, расскажешь, в чём конкретно дело?       — Это из-за Чимина, — всё, что отвечает Гук и садится за стол.       — Угу, а то я не понял сразу. Я не об этом. Помнится, ты решил всячески отрицать вашу связь, но по рассказу Намджуна, мне показалось, что всё иначе, — Тэ ставит тарелку перед Чонгуком и садится напротив.       — Ну, скажем так, я смирился с тем, что он мой истинный, но отношений никаких не собирался строить, истинность — не любовь, по крайней мере, я так думал, пока у Чимина не началась течка, — Чонгук пробует суп, действительно острый, но оказывается очень вкусный.       — И что, тебе этого хватило, чтобы понять, что ты его любишь, и он тебе нужен? — в голосе Тэхёна чувствуется ирония, Чон закипает, гон ещё толком не закончился, и он быстро выходит из себя.       — Нет, я это понял, когда во время течки его увел у меня из-под носа другой! — Чонгук стукнул кулаком по столу так, что посуда задребезжала. Он моментально вспыхнул как спичка, вновь осознавая правду.       — Ой, хватит уже, — Тэхён встал из-за стола и подошёл к окну, повернувшись спиной к Чону, — а чего ты хотел? Думал, он вечно будет один? Ты сам первый отпустил его, а теперь ноешь тут и выпендриваешься? — омега поворачивается к нему и смотрит в глаза. — Ты альфа и ты несёшь за него ответственность, и в том, что произошло не его вина, а твоя! Это ты струсил и убежал в свою Японию вместо того, чтобы взять своё, оберегать и жить счастливо!       Чонгук никак не ожидал от Тэхёна таких слов, всё что угодно только не осуждение. Ему нечего сказать, Тэ прав, и это следует признать. Альфа опускает голову и молча, продолжает есть.       — Так что, Чонгук? Что планируешь делать? Что ты выбираешь? Опять сбежишь как последний трус? — не унимается омега, нарочно провоцируя на эмоции.       — Нет, не сбегу, — тихо шепчет под нос Чон.       — А что? Смиришься и будешь мучиться всю жизнь, наблюдая со стороны, как Чимином пользуются другие альфы?       — Нет.       — Ну а что тогда?! — Тэхён не выдерживает и повышает голос. Ему надоела нерешительность друга. До этого тугодума слишком долго доходит верный ответ.       — Отберу его, он мой и будет только моим! — Чонгук вскакивает с места, закипая, кулаки сжаты, ноздри раздуваются от учащённого дыхания, а взгляд свирепый, полный уверенности и ожесточения. Тэхён ничего не говорит, он лишь улыбается уголком рта. Его план сработал.