Рыбку съесть

      — Ебись, блядь, конём, Арсений, — прорычал Антон в толпу туристов на загруженной набережной.       Туристы покосились на него с подозрением. Девушка в розовой шляпке громко цокнула, мужчина в майке-алкоголичке поджал губы, а ребёнок повторил за Антоном по слогам «ко-нём». Антон ускорил шаг, стараясь быстрее убраться с места своего позора и неожиданного осознания нужности на работе прямо в эту секунду. В свою отпускную секунду, в которой он вообще-то совсем-совсем не собирался о работе думать. Потому что это первый его отпуск за полгода работы. Потому что он за то, чтобы этот отпуск выбить, рвал себе жопу так, что та никак не зарастёт обратно. Не зарастёт даже под тёплым солнышком, даже с видом на горы и красивые волны. И потому что, ёб-твою-мать, Арсений, который заёбывал его рабочими сообщениями всю первую неделю, вторую неделю решил заебать его лично.       Антон плюхается на деревянную лавочку, и жопа становится квадратной, как только он на неё приземляется. Он ещё раз открывает на телефоне сообщение, которое прочитал уже несколько раз. Там на него своей неизбежностью смотрит файл с билетами и сообщение, поражающее бессмысленностью.       Что-то у нас с тобой всё как-то неправильно пошло       Лично обсудим?       Блядь. Просто… блядь. Антон за прошедшую неделю фантазировал об убийстве Арсения в самых разных местах и самыми разными способами. Представлял, что накидывает на него удавку, когда тянул через трубочку коктейль в прибрежном баре. Представлял, что целится в него из Макарова, показно закрывая один глаз, а сам смотрел на ночное небо. И звёздочки на его тёмном полотне были точь-в-точь в дырку на арсеньевской рубашке. Представлял, что втыкает в него нож яростно и не считая удары, когда на самом деле резал на своей кухне сочный апельсин.       Но после всех раз, что Антон его убил, Арсений не переставал ему писать по работе. Не переставал, когда Антон нарочно-убедительно скидывал ему фотографии орущих чаек, гор и моря, в котором волн было меньше, чем ножевых ранений на Арсении в фантазиях Антона. А теперь, когда последние несколько дней наступило затишье, и Антон голову себе сломал, почему Арсений ему не пишет, тот оказался тут как тут, чтобы объяснить.       Арсений купил билеты в то же место, что и у Антона. Из всего ебаного полуосторова он предпочёл выбрать тот же самый курортный город. И теперь ещё предлагал встретиться в такой шутливо-беззаботной форме, будто между ними двоими последнюю неделю не сквозило еле сдерживаемое напряжение.       На небо сразу же наползают тучи — тяжёлые, свинцовые, они выносят Антону приговор: забудь об остатке отпуска, как о своей влажной фантазии, которую в жизнь ты никогда не претворишь. Потому что теперь в жизнь он будет претворять нудно-однотонные рассуждения об управленческих процессах в его команде. А Антон ебал эту команду, эти процессы и эти разговоры вести в отпускное время.       Но сообщение всё ещё висит неотвеченным. Сообщение всё ещё заигрывающе подмигивает ему в мессенджере, совершенно недвусмысленно намекая: «конечно, ты вёл эти разговоры против своей воли», и «конечно, тебе совсем-совсем не представлялось, как Арсений печатает эти сообщения». Даже сейчас, на насквозь просоленной набережной, Антон видит это. Видит, как Арсений прикусывает кончик языка, как откидывает назад волосы, заправляя их за уши. И Антон совсем-совсем никогда не хотел приникнуть губами к его складке на переносице, которая появляется на арсеньевском лбу каждый раз, стоит кому-то снова посетовать, как хуёво налажены процессы.       Антона с лавочки подкидывает. Губы сухие, в горле сухо, и только, блядь, его фантазии непозволительно влажные. Он сворачивает с набережной на маленькую улицу и бежит так, что тапки почти слетают. Вот бы вместе с тапками слетело с него это напряжение, не дающее ему просто закрыть мессенджер.       Антон прислоняется к какой-то стене. К какой-то наверняка дохуя древней стене, которая на своём веку повидала не одного такого идиота, и, наверное, даже не десятки. Но сколько бы таких идиотов до Антона ни было, он всё равно чувствует себя первооткрываетелем. Чувствует себя первым в мире человеком, который изобрёл какую-то гремучую смесь из раздражения и предвкушения. И, как первооткрывателю, Антон разрешает быть себе долбоёбом. Официально выписывает себе бумажку, ставит на неё печать и в конце размашистую подпись, а потом пишет первое, что приходит в голову.       

Когда увидимся?

      Антону не нужно быть пьяным, чтобы отправлять сообщения, о которых он тут же жалеет. Стоит появиться под сообщением двум галочкам, Антон впивается себе в ладонь ногтями и широко хватает воздух. Воздух вокруг знойный, душащий, и пот на спине выступает крупными градинами. Если бы те падали с неба — перебили бы шрапнелью все дома в округе. Но град не успевает пролиться, потому что телефон в руках вибрирует.       Да хоть этим вечером))       Скину тебе адрес бара       Антона тогда почти выворачивает. Антона почти плавит в единую блевотную массу, которая останется на полу липким пятном. А потом вдруг собирает снова в человека, который силится не сползти вниз по стеночке. Около него останавливается пара девушек, а он только отмахивается, отвечая им на смеси трёх языков, и уходит вверх по улице. Кажется, где-то там был его отель, в который Антон заселился, наивно полагая, что сможет беззаботно жить, преспокойно злясь на такого далёкого Арсения.       Арсения, с которым он, БЛЯДЬ, встретится через пару часов. Следом за головой у Антона вдруг отказывают конечности. По дороге к отелю он два раза чуть не падает, и три раза таки врезается в туристов. Те улыбаются ему неловко и вежливо, и, наверное, так же стоит Антону улыбнуться и извиниться перед Арсением за свои пассивно-агрессивные ответы.       А Арсений же с него обязательно спросит. Сведёт брови к переносице, понизит голос и то ли шутливо, то ли серьёзно протянет: «Антон Андреевич, ну я же на вас рассчитывал». А у Антона никогда не было кинка на принуждение, но ему хочется каждый раз жалобно выдохнуть: «Попробуй меня заставить».       НЕТ. Стоять, дальше обрыв! Антон запрещает своему мозгу дорисовывать то, чего между ними никогда не было. Когда под его рукой проворачивается ручка номера, он заставляет себе представить мышку в руках. Заставляет себя вместо окна с видом на море представить окно созвона, в котором ровными ячейками экраны коллег. Заставляет себя представить, как Арсений в своём окошке смотрит прямо в камеру, усмехается, фыркает и что-то говорит. Господи, как же неважно, что именно он говорит.       Антон плюхается на диван лицом вниз. Перед глазами становится темно, а в голове сплошная гирлянда из рациональных мыслей. Надо было отказаться встречаться с Арсением. Нужно было ответить, что он вообще уже уехал в другой город. Нужно было заблокировать его в самом начале своего отпуска. Но все эти мысли приходят с таким сильным опозданием, что будь Антон начальником, он бы давно их уволил. Но Антон им не начальник, им начальник Арсений, и те только о нём и пищат.       Поэтому за несколько часов, что Антон пытается мысли из головы выгнать, те только насмехаются над ним, увиливая и фыркая. «Сам этого хочешь», — смеются мысли и предлагают подумать, какую рубашку надеть на встречу. Мысли ещё зачем-то формируют темы разговоров, разыгрывают целые спектакли и те, сука, ни разу не заканчиваются убийством, но к горизонтальному положению всё-таки приводят. И в этом горизонтальном положении стонут они оба.       Когда Антон поднимается с кровати, у него помятое лицо. Такое же помятое, как и рубашка, которую он на себя натягивает. Но справедливости ради, Антон бы хотел натягивать кого-то другого, БЛЯДЬ, БЛЯДЬ, БЛЯДЬ. Справедливости ради, Антон вообще не собирался ходить на какие-то встречи с какими-то коллегами, которых он никогда в жизни бы и не встретил, если бы не решился из своего Мухосранска выехать на отдых.       Коридор встречает его слепящей белизной. Пару секунд, пока глаза привыкают, Антон даже думает: слава богу, он ослеп, и Арсения не увидит. Но, конечно, он опять себя обманывает. Потому что ему хочется не увидеть, а почувствовать. Касание, запах, дыхание и всё это на коже много-много раз.       Антон мотает головой так, что та начинает кружиться. Фантазии в ней смешиваются с реальностью, и вот он уже не выходит из отеля, чтобы просто встретиться с коллегой, а направляется на самый настоящий траходром, чтобы оттуда не вылезать всю последующую неделю отпуска.       Вечерние улицы больше не благоволят Антону. Красные фонарики кажутся вызывающими, запах еды слишком пряным и горячащим, и его походка из просто быстрой становится пружинящей. И получается в итоге, что на свою первую встречу с коллегой, который всю предыдущую неделю заёбывал его сообщениями, он не идёт, а, практически, летит. И сзади за ним не то крылья, не то шлейф из их то ли рабочей, то ли давно уже, блядь, не рабочей переписки.       Арсений писал ему: «Вас стоит поругать, и Вы уже работаете как надо. Надо созваниваться чаще».       Арсений скидывал скрины из порно и писал: «Ещё раз проебёте таску от продюсера, и на месте девушки окажетесь Вы».       Арсений отправлял ему свои распушенные мокрые волосы и писал: «Наши созвоны такие напряжённые, что я выхожу после них такой».       И только теперь, на подходе к веранде ресторана, Антон вспоминает именно эти реплики. Среди километров их рабочей переписки, среди тысячи ссылок на задачи, документацию и таблицы, он выцепляет те, что окрашивали кончики его ушей в красный, заставляли срываться с места, мерить шагами комнату, а потом закрываться в ванной. Хотя от кого он, блядь, закрывался в ванной в своём собственном номере — вопрос риторический. Скорее всего от своей совести, которая очень тонко и придушенно шептала ему в ухо: «Не смей дрочить на своего руководителя. Ещё и в отпуске!». Но услышать совесть не было никаких шансов за бьющимися о кафель каплями воды, за тяжёлым дыханием и за стучащей кровью в ушах.       — Хотите меня?       Антон распахивает глаза, шарахаясь назад. Официант говорит с акцентом, но Антон совершенно точно разобрал русскую речь. Парень улыбается добродушно и приветливо, словно задал совершенно обычный вопрос. И когда до Антона доходит, он сбрасывает с плеч неуместный вопрос и согласно кивает.       — Меню. Хочу меню, конечно.       Арсения на месте нет. Потому что не принято приходить на встречу за час до назначенного времени. Потому что только Антон ебанулся настолько, что, будь у него силы, наверное, пришёл бы сюда ещё раньше. Но вместо этого он был занят тем, что усиленно мял своё лицо простынёй, чтобы Арсений, не дай бог, не подумал, что он к их встрече готовился. Может надо было зайти ещё дальше, измазаться целебной грязью, взлохматить волосы и наклюкаться ещё до встречи. Может, тогда бы Арсений его вообще не узнал. Может, он бы просто прошёл мимо. Но Арсений не пройдёт. Не проходит мимо его незакрытых в спешке задач, недостаточно подробно описанного технического задания или неправильно расписанного капасити специалистов, не пройдёт и мимо столика.       Приветственный коктейль смотрит на Антона подбадривающе. Насколько вообще может подбадривать ядерно-голубого цвета жижа. В глубине стакана плавает оливка, и Антон бьёт её зубочисткой о дно стакана. Она отбивается от дна, снова ударяясь в зубочистку, и Антон повторяет этот ритуал по меньшей мере пятьдесят раз до того, как сделать первый глоток. А когда делает, замечает, что женщина за соседним столиком смотрит на него, безусловно, с некоторым ахуем, но ещё и с уважением.       Антон не смотрит на часы, Антон смотрит на улицу. Потому что о чём бы ему ни сказали стрелки, они не смогут предсказать приход Арсения с той точностью, которая ему нужна. А сгущающиеся тучи и качающиеся на ветру фонарики будто бы смогут. Антон представляет, что, когда Арсений появится, ударит молния, фонарики взметнутся вверх, а он сам замрёт с упавшей вниз челюстью. Лучше бы челюсть вообще замкнуло, чтобы в качестве приветствия он не спизданул какую-нибудь херню.       Приятная легкая музыка из динамиков Антона не успокаивает. Ему наоборот кажется, она задаёт какую-то слишком уж романтичную атмосферу. А эта атмосфера им двоим совсем не нужна, они ведь собираются говорить о работе. Пусть там проскочит парочка пошлых шуток или намёков на флирт, они ведь просто так общаются. Все так общаются. Жизнь так устроена. А ещё она устроена так, что Антон вполне мог эту влюблённость нафантазировать. Фантазируют же люди о покупке квартиры в Москве-сити или последнем БМВ, а Антон вот фантазирует о своём коллеге, которого в реальности никогда не видел.       Арсений же вполне может оказаться абсолютно уродливым. Обрадовавшись такому заключению, Антон даже отпивает залпом полстакана. Арсений может оказаться карликом. Или с огромным пивным пузом. Или с лысиной. В смысле, Антон, конечно, не имеет ничего ни против маленького роста, ни против пуза, ни против облысения, его просто такое не привлекает. По крайней мере, не привлекало до этого дня. А вдруг, если все эти черты будут присущи Арсению, они начнут привлекать Антона так же быстро, как начал возбуждать официальный тон Арсения. И тогда, когда маленький, пузатый и лысый Арсений скажет: «Антон Андреич, надеюсь, вы рассчитываете сегодня мне дать…», как бы он там не закончил, Антон уже начнёт стягивать джинсы.       — Приветствую.       Антона подкидывает так, что он ударяется коленкой о столешницу. Напиток кренится набок, расплёскивается на стол и на его джинсы, которые мгновенно намокают.       — Ой, — говорит Антон вместо того, чтобы поздороваться.       Потому что голос у Арсения красивый. И сам он красивый. Антон даже не успевает рассмотреть, что там по пузу и лысине, он просто пытается вспомнить, что в таких ситуациях делать полагается. Главное, озвучить что-то из реальности, а не из своих фантазий.       — Я весь… промок.       Арсений вскидывает брови. В глазах отражаются фонарики, которые никуда с его приходом не улетели. И на улице не разражается гроза, как Антон себе представлял.       — Штаны снимать не предлагаю. Это, наверное, чуть позже.       А потом Арсений садится и щёлкает пальцами, подзывая официанта. Вот так мгновенно с усмешки и томного голоса переключается на перечисление блюд. А, когда возвращает взгляд к Антону, тот такой спокойный, будто они и правда собрались говорить о рабочих делах. И Антон честно предпринимает попытку такой разговор завести.       — Про таску, которую Вы вчера скидывали, я посмотрю её чуть позже, просто…       — Насрать.       — М-м?       — Насрать на таску, Антон Андреич.       Арсений откидывается на стуле, и тогда Антон замечает, с какой стороны к нему придёт смерть. Верхние пуговицы на рубашке растёгнуты, и взгляд примагничивается к ключицам. Антон себе представляет, что кожа на них нежная и бархатистая. Стоит провести по ней пальцем, и она промнётся от касания. А если приникнуть к ней губами…       — Попробуйте здесь рыбу, — советует Арсений, и взгляд магнитится к его губам, — местный специалитет.       — Рыбу, — кивает Антон и отводит взгляд, пытаясь вспомнить, что это слово значит.       — Я уже Вам заказал, — продолжает Арсений, как ни в чём не бывало, — Как Ваш руководитель я обязан заботиться о том, чтобы вы ощутили всю полноту нового опыта в отпуске.       Антон сглатывает. Антон забывает, что вообще-то перед ним человек, который заёбывал его рабочими сообщениями, перемежая их редким, хоть и сражающим наповал флиртом. Потому что теперь от рабочего остаётся только обращение на «Вы», от которого сосёт под ложечкой, какие-то термины, которые нужны просто для поддержания атмосферы и красивый-красивый Арсений, кожу которого хочется облизать. Пусть даже она насквозь просоленная и обожжёт язык.       — А вы сами-то как насчёт нового опыта? — вдруг смелеет Антон достаточно, чтобы сказать целое предложение.       — Не боитесь наказания за свою фамильярность? — усмехается Арсений.       Но видно дерзость Антона приходится по вкусу, потому что Арсений облизывает губы. Он наклоняется над столом, и его пряди закрывают глаза. Он ждёт ответа, приоткрыв губы и не отрывая от Антона взгляд. И этот взгляд внутри Антона совершает целую революцию, свергая его мозг с пьедестала.       — Не боюсь, — еле размыкает Антон пересохшие губы, — я бы даже сказал, я хочу этого наказания.       Арсений шумно выдыхает и откидывается назад. Его грудная клетка вздымается чаще, он часто и коротко покусывает губы. Официант ставит между ними тарелки с едой, и поднимающийся от них пар только больше накаляет атмосферу. Сквозь этот пар черты арсеньевского лица становятся менее резкими, и Антон представляет, что это он их коснулся и смазал.       Они едят в тишине. Звон приборов смешивается с музыкой, смешивается с паром, зависает между ними двоими недосказанностью. Хотя на самом деле всё сказано. И всё сказано так предельно ясно, что внутри у Антона натянуты струны с таким напряжением, что стоит только повести пальцем, и те оборвутся с громким хлопком.       Арсений держит вилку аккуратно. Подцепляет на кончик рыбу и рассматривает её. Потом откладывает в сторону, так и не пробуя. Только тянет коктейль, не обращая на Антона никакого внимания. Будто он только что не скатился своим официальным тоном в совершенно наглые заигрывания. И тогда Антон позволяет себе вольность. Позволяет себе ещё одну фамильярность, за которую хочет быть наказанным.       — А Вы рыбу не будете?       Когда Арсений вскидывает взгляд, Антон почти пугается. От дельного равнодушия не остаётся ничего, кроме небрежности позы. А потом Арсений опускает глаза, позволяя Антону выдохнуть всего на секунду. Потому что в следующую Арсений уже подталкивает к нему экран телефона, и на том список всего из двух пунктов.       — Список Ваших задач на сегодня, — мурчит Арсений, пока Антон вчитывается.       Первый пункт зачёркнут, как выполненный: «Рыбку съесть». А второй пункт Антон перечитывает три раза, пока в его мозгу совершенно точно не отпечатывается: «На хуй сесть». И пустое окошко для галочки.       — Я рассчитываю на то, что Вы не будете срывать сроки, Антон Андреевич.       Ладонь Арсения прокрадывается под столом и сжимает коленку. Арсений ведёт по антоновому бедру вверх, касается паха, а потом касание исчезает. И пока Антон пытается отдышаться, Арсений уже откидывается назад, потягивая коктейль через ебучую трубочку.       У рыбы одна мякоть, нежное филе, которое на языке тает. Но поперёк горла встаёт так, будто там одна сплошная кость. И эту кость Антон не торопится заглатывать. Эту кость Антон обгладывает со всех сторон, обсасывает каждую косточку, и всё это до сих пор ощущая на коленке исчезнувшее тепло ладони Арсения.       — Аппетит пропал? — усмехается тот, наблюдая за тем, как Антон возится с блюдом.       Антон то ли кивает, то ли ведёт головой, сам не понимая: лучше, если они вернутся к обсуждению незакрытых задач или лучше, если они свалят из этого ресторана прямо сейчас, чтобы оказаться сначала в тесном лифте, потом в номере отеля, а потом на всех его поверхностях в строго горизонтальном положении.       — Огорчаете, Антон Андреевич, такая вкусная рыба, — посмеивается Арсений, а у самого ладонь снова прокрадывается к коленке.       И снова щёки у Антона вспыхивают красным вслед за ушами, и снова в животе закручивается узел, и снова ему хочется Арсения попросить: «накажите меня». Только в этот раз всё это происходит совсем не в его фантазиях, а в самой, что ни на есть, реальности. В реальности, где Арсений руководитель Антона, и встречаются они в первый раз, если не на краю, то очень близко к окраине света. Но вместо того, чтобы попытаться эту реальность разрушить каким-нибудь коротким и хлёстким предложением, таким предложением, которые Антон вообще-то очень хорошо умеет строить и мгновенно кидать на созвонах, он только прокашливается. Потом прокашливается ещё раз. И только после этого, холодно настолько, насколько возможно, с красными кончиками ушей предлагает.       — Я бы предпочёл отсюда… уйти.       Арсений тогда пожимает плечами и медленно тянет, каждую букву обласкивая:       — А Вас кто-то спрашивал? — и, не успевает Антон ответить, продолжает: — Впрочем, кажется, наша встреча действительно не так плодотворна здесь.       А потом просит счёт и тут же сжимает пах Антона сквозь джинсы коротко, но сильно. А чуть позже убирает ладонь, будто её там и не было. Будто у Антона галлюцинации. Будто он слишком сильно придушил себя во время дрочки, и теперь ему всё это видится перед смертью. Видится почему-то, как его соблазняет руководитель, а не вся его пусть не такая насыщенная, но всё-таки длинная жизнь.       На выходе из ресторана Арсений цепляет его под руку. Удерживает крепко и властно, будто думает, что Антон вздумает сбежать. Но Антону хочется плавиться, хочется изгибаться или даже вылизывать Арсению ботинки, но точно не сбегать. Сбежать в его планах появится, только если Арсений его попросит: «Не соблаговолите ли съебаться отсюда, любезный?».       Разогревшаяся мостовая проскальзывает под их ступнями, и Антон понятия не имеет, куда она их ведёт. Ведёт, наверное, к своему концу как личности, как коллеги и как любой другой сущности. Но закачиваться рядом с Арсением ой-как-приятно, потому что глаза у него красивые, руки крепкие, а тембр голоса глубокий и приятный.       — Я хочу, чтобы нам обоим было комфортно, — небрежно размышляет Арсений, будто возобновляя их прерванный об искусстве восемнадцатого века разговор, — поэтому давайте придумаем стоп-слово.       — Рыбка, — по-дурацки вырывается у Антона.       Потому что перед глазами тут же вспыхивает список. Если подумать, ебануться, какой дебильный подкат. Дебильный подкат, от которого у Антона сердце пропустило удар, а морской воздух вдруг оказался непригодным для дыхания.       — Тогда я считаю, что тебе всё нравится, пока ты его не сказал, — кивает Арсений, а потом вдруг переходит на шёпот, — потому что прямо сейчас я намерен затащить тебя в самый тёмный переулок, и у тебя есть ровно секунда, чтобы меня остановить.       Антон встречается с его глазами. Они у Арсений синие, подробнее он сказать не может. Потому что вся его кровь сейчас далеко не в мозге, и отвечает он, конечно, совсем не им.       — Тащи.       На запястье смыкается рука. Смыкается до синяков, но Антона так кроет, что, может, и до остановки сердца. Арсений толкает его на себя, прижимая к груди. Только тогда Антон замечает, что они хрен знает где. Что они свернули с центральной улицы уже хрен знает сколько минут назад и вокруг никого. Зато в двух шагах — узкий и тёмный переулок. И в этот переулок Арсений его тащит. Или Антон тащится сам. Сейчас уже становится совсем непонятно.       — Я сейчас вдолблю в тебя каждое твоё слово, — шипит Арсений, пихая его в грудь, — каждое слово, которое ты выплюнул в мой адрес. Если оно было хоть чуточку хамским.       Каким-то кусочком мозга, который ещё функционировать способен, Антон думает, что вдалбливать придётся примерно пару вечностей. Потому что почти каждое его слово было насквозь пропитано пассивной агрессией, пропитано подозрением, недоверием и… Теперь он понимает это точно — пропитано желанием.       Потому что когда они остаются в тесном переулке, когда на них со всех сторон давят стены и тени, любой самообман спадает, только успевай скидывать. Остаются только губы напротив, очень-очень близко. И в эти губы Антон почти впивается. Почти, потому что Арсений останавливает его толчком, упирается в его плечи руками и цокает:       — Я не разрешал.       Антон издаёт то ли выдох, то ли стон, кивая. Если бы нетерпение обладало весом, оно бы уже раздавило Антона нахер. Но всё, что остаётся — пытаться устоять на дрожащих коленях, которые Арсений, конечно, тоже заметил.       — Опускайся.       И Антон не думает. Антон не думает о грязи, не думает о луче света, который случайно может попасть в проулок, и не думает о прохожих. Антон только думает, что сделает всё, что угодно, чтобы желание внутри потушить. А желание это направлено на одного конкретного человека, который просит его об очень конкретном действии.       Спина скользит по кирпичной стене. Антон думает, что, наверное, её стёр. Думает, что там царапины. Хочется, чтобы эти царапины Арсений целовал, но Арсений только давит на его плечи, и солнечное сплетение вспыхивает огнём.       — Высуни язык.       И Антон высовывает прямо напротив ширинки Арсения, к ней не прикасаясь. Языком ловит солёный воздух, и, кажется, что он щиплется, но на самом деле, на кончике щиплется предвкушение.       Звук расстёгиваемой молнии ощущается блаженно. Ощущается звоном колоколов, звуком кипячения адских котлов и просто самым чудесным звуком в мире. Арсений придвигается ближе, и язык касается ширинки. Задевает самым кончиком, касается ткани, но Антон всё равно предательски скулит.       — Какой-то ты тихий, не хочешь?       Антон выдыхает громко и жалобно. Выдыхает так, как осенью выдыхают деревья, понимая, что настал их черёд умирать. И Антон тоже умирает, но напротив ширинки Арсения это совсем не страшно.       — Хороший мальчик, — кивает Арсений и впечатывается в него своим пахом.       На затылке смыкает ладонь, сжимая волосы между пальцев. Мотает головой Антона туда-сюда, так, что его нос утыкается в мягкость, которую так хочется облизнуть. Хочется попробовать на вкус, вобрать в себя, и всё равно этого будет недостаточно. Антон снова скулит, и стон получается задушенным и отчаянным.       Пальцами Антон вцепляется в лодыжки Арсения. Обхватывает их крепко и отчаянно, скребётся, не решаясь пробраться выше. Не решаясь ладонью провести по бедру, сжать его крепко и до боли. Его собственное возбуждение оттягивает ширинку, больно упирается в ткань джинс, и он спешно расстёгивает ширинку, что не ускользает от внимания Арсения.       — Руки убрал, — глухо командует он, и Антон спешно отдёргивает пальцы от джинс. Пах тогда тянет болезненно и мучительно, — и поднял наверх.       Арсений дёргает его предплечья, и руки взметаются вверх. Кисти ударяются о кирпич, и тогда Арсений фиксирует запястья. Прижимает их своей ладонью к стене и будто дразнит, водя пальцами по ладони.       Антон сверлит взглядом ширинку, руки затекают, а в голове ни одной связной мысли. Знойный воздух между ними вспыхивает огнём, и в этом тёмном переулке Антона ослепляет. А потом его оглушает шорох снимаемой ткани. Арсений тащит свои трусы вниз, и Антон любуется его пальцами. Те тонкие и длинные, такие пальцы очень хочется чувствовать в себе. Пока эти пальцы только оглаживают основание члена.       Антон чувствует мускатный запах, тот ударяет в ноздри, заставляя его сглотнуть. Пальцы непроизвольно дёргаются в желании коснуться. Но Арсений сжимает его запястье крепче и сам подаётся навстречу. Головкой ведёт по губам, и Антон скользит по ней языком.       — Медленнее, — предупреждает Арсений отстраняясь.       Антон кивает и ведёт языком ещё раз, в этот раз медленнее. Изучает языком каждую вену, каждую неровность. Обласкивает их, касаясь аккуратно и осторожно, потому что боится лишиться возможности получить больше. А получить ещё, хочется больше, чем опустить затекающие руки, чем подняться с ноющих колен и чем разогнуть уставшую спину.       — Открой рот и замри.       Антон размыкает губы с тихим чавканьем. Слюны во рту столько, что он мог бы переклеить все конверты в местном почтовом отделении. Но вряд ли в почтовое отделение берут работать людей, у которых опыт работы — отсос в тёмном переулке.       Арсений толкается в его рот коротко и дразняще. Член едва касается языка, и во рту снова становится пусто. Антон не знает, что нужно сделать, чтобы получить ещё. Только поднимает наверх глаза, и взгляд у Арсения поплывший и масляный. Арсений водит членом по губам из стороны в сторону, но внутрь не толкается.       — Нужно попросить, — озвучивает Арсений хрипло.       — Пожалуйста, — сглатывает Антон, облизывая губы.       Арсений тогда наклоняется к нему и цепляет пальцами подбородок. Зажимает его крепко и смотрит прямо в глаза, выговаривая:       — Расскажи, что я должен сделать с тобой?       — Дай мне, — теряется Антон под его взглядом, — дай мне тебе отсосать.       — Как-то неубедительно, — фыркает Арсений, отпуская его подбородок.       Потом вдруг отпускает антоновы руки и отступает назад. Натягивает трусы прямо на вставший член и начинает застёгивать ширинку. У Антона тогда в голове мысли орут сиреной, от того, что всё может закончиться, так и не начавшись, он хватает ртом воздух, пытаясь желание облечь в слова.       — Возьми меня прямо здесь, — тараторит он, — насади меня на свой член, чтобы я не смог дышать. Чтобы у меня бежали слёзы из глаз. Пожалуйста?       Арсений ухмыляется. В темноте его полуулыбка как шрам, который влечёт к себе и одновременно отталкивает. Антон этой улыбкой любуется, с опозданием понимая, что руки опустил вниз. По кончикам пальцев бегут мурашки, когда к ним возвращается чувствительность. А к Антону чувствительность возвращается, когда Арсений снова вжимается в него пахом. Прижимается так сильно, что зажимает нос, и вокруг больше не остаётся солёного воздуха, только запах Арсения.       — Сделаешь всё, что я скажу.       Арсений запускает пальцы в его волосы и прижимает к себе, не давая Антону согласно кивнуть. Оттягивает пряди назад, и Антон выдыхает глухо и неслышно.       — Покажи, что умеешь, — командует Арсений, а пальцами вдруг спускается вниз.       Гладит ушную раковину, спускается на щёки и проникает в рот. Оттягивает губы, погружая их во влажность антонового рта. Антон обхватывает пальцы, гладит их языком, забывает дышать. Он вылизывает каждый кусочек кожи, посасывает фаланги, неудобно задирая голову вверх. Перед глазами туманом расплывается лицо Арсения. Лицо человека, слово которого для него выше всяких неудобств.       — Неплохо, — соглашается Арсений, вытирая пальцы о его щёки. Влага вспыхивает холодом, но не успевает обжечь.       Арсений застёгивает ширинку без всяких предупреждений. Чуть не цепляет губу Антона, но тот этого не замечает. Тот оглушён звуком молнии, ей контужен, потому что даже двинуться не решается, когда перед ним снова член Арсения. Арсений водит по губам головкой из стороны в сторону, приговаривая.       — Напомни, кто тут непослушный дрянной мальчик?       — Я, — выдыхает Антон, касаясь кончиком языка члена.       — И за что я должен тебя наказать?       Антон поднимает глаза, и ловит усмешку Арсения. Тот смотрит выжидающе и с готовностью. В голове звенит глухо и громко. Вынырнуть из тёмного переулка в реальность сложно. Причины для наказаний не появляются в голове под внимательным взглядом Арсения. Тогда Арсений снова ведёт по губам членом, предлагая:       — Давай помогу. Мотивация — важная часть процесса.       Антон сглатывает и кивает. Вся его мотивация сейчас сосредоточена прямо перед его лицом, пульсирует и заставляет слюну неконтролируемо выделяться. Антон облизывает губы, а Арсений вдруг толкается вперёд. Антон обхватывает член кольцом губ, постанывая. Влажность и давление смешиваются в удовольствие, заставляя его заскулить. Арсений ведёт по его языку коротким движением туда-обратно, а потом член снова застывает у самых его губ.       — Одна причина для наказания — один толчок, — объясняет Арсений.       Только что заполненный жаром рот ощущается пустым и просящим. Руки подрагивают от желания, и мозг сам собой выкидывает первую причину.       — Я не читаю твои сообщения сразу.       — Хорошо, — кивает Арсений, приникая к его губам членом. Толкается быстро и вероломно, Антон почти ударяется головой о стену за собой.       — Я не закрываю задачи в срок.       Ещё один толчок без предупреждения. Арсений толкается в щёку, и кожа натягивает, принимая член внутрь. Стоит головке снова оказаться около губ, и новая причина вспыхивает сама собой.       — Я дрочу на твои фотографии.       — Очень хорошо, — довольно тянет Арсений.       На этот раз толкается в Антона глубже. Насаживает его до самой глотки, и руки опускаются на щёки. Оглаживает кожу, а потом соскальзывает на подбородок. Арсений отстраняется назад, и член выскальзывает изо рта с хлюпаньем.       — Расскажи, как ты это делаешь.       Не даёт уплывающему сознанию Антона привыкнуть. Меняет условия, выспрашивая стыдные подробности. Но никакого стыда у Антона нет, есть только жизненная необходимость облизывать член Арсения, и ради этого он сделает, что угодно.       — Во время наших созвонов, когда у меня нет камеры, — сглатывает он, — я запускаю руку в штаны и…       Арсений толкается в его рот, прерывая рассказ. Толчки выходят неаккуратные и мажущие, и Антон слышит, как он глухо стонет.       — О чём ты думаешь, когда дрочишь? — просит Арсений отстраняясь.       — Я… — горло раздирает то ли от яростных толчков, то ли от факта их отсутствия. — Я хочу, чтобы ты оказался рядом. Чтобы я коснулся тебя и…       — Скажи нормально, — шипит Арсений. — Что мне нужно сделать с тобой?       — Выеби меня, — выдыхает Антон, поднимая глаза вверх.       Но Арсений не даёт ему на себя посмотреть. Арсений обхватывает ладонями его затылок и толкается в рот. Толкается глубоко и грубо. Заставляет заглатывать, и у Антона выступают слёзы. Щёки горят, а внутри солнечного сплетения разливается огонь. Арсений толкается в него яростно и отчаянно, до хрипов. И самым краешком сознания Антон фиксирует, что со стороны они выглядят дико.       Но эта дикость у них с Арсением на двоих. Разливается по крови, передаётся половым путём, и Антон вбирает её в себя с радостью. Чувствует, как по щекам текут слюни, как воздуха не хватает, а челюсть затекает. Но Арсений шепчет ему: «Вот теперь хороший мальчик», и силы находятся.       Антон обхватывает языком основание, скользит вверх-вниз, сбивая темп, и Арсений рыкает, за эту вольность вдалбливаясь ещё сильнее. Движения отчаяннее и резче, не дают Антону даже пошевелиться. Арсений вминает его в себя, мотает его головой туда-сюда, как порченной секс-игрушкой. Но Антон знает, что Арсений тут ради него. И кем бы он для Арсения не был, ему это нравится. Нравится задыхаться в слюнях у его ног.       А потом Арсений вдруг отстраняется. Вдруг вздёргивает голову Антона наверх, заставляя посмотреть глаза в глаза. Взгляд у него шальной и поплывший, но губы проговаривают чётко и отчётливо:       — Внутрь?       Сначала Антон кивает и только потом понимает, о чём это. Арсений толкается в рот ещё раз — глубоко и крепко, а потом ведёт основанием по языку. Антон обхватывает его губами, посасывая, и тот изливается внутрь горячим и терпким.       — Блядь, — вырывается короткое у Арсения, и Антон делает всё, чтобы вырвать ещё одно. Вылизывает сочащуюся спермой головку, вбирает внутрь, заставляя Арсения постанывать.       Когда он слизывает последние капли, чувствует, как у Арсения подгибаются колени. Чувствует, как он наседает на него, и Антон упирается в его колени ладонями. Натягивает на Арса трусы со штанами прямо поверх возбуждённого члена, ладонями ощупывает икры, бёдра, талию, — добирает всё, чего не смог добрать. А потом поднимается, оказываясь на уровне плеч Арсения. Взгляд у него рассеянный, уставший и блуждающий. Ни капли в этом взгляде не остаётся от решительного и жёсткого Арсения, которым он был минуту назад. И такого Арсения Антон прижимает к себе. Смыкает вокруг его плеч кольцо рук и целует в затылок, тихо выдыхая:       — Ты пиздец… Ты мой самый любимый пиздец.       Арсений тогда зарывается ему в шею, посмеиваясь:       — Значит с ролью жёсткого руководителя справился?       — На сто процентов, — целует Антон его щёки, — но теперь только такие ролевые игры, в которых не надо скучать без тебя неделю.       — Ты не скучал, ты настаивался, — рассуждает Арсений, — и задачи всё-таки закрой, пожалуйста.       — Эти те задачи, которые «на хуй сесть»?       — Эти тоже, — мурлычет Арсений.       Подтягивается на носочках, прижимаясь к антоновым губам. Те до сих пор ярко-красные, и даже от лёгкого касания вспыхивают жаром. Арсений целует верхнюю губу, уголок губ, нижнюю, а потом снова уголок. В тёмном переулке они касаются друг друга бережно и аккуратно, и Антон думает, что это безусловная привилегия ролевых игр. Знать, что после вашей искусственно сконструируемой первой встречи, вас ждёт не только неделя совместного отпуска, но и гарантированно счастливая жизнь вместе.