Три моих четверти

      — Ой, простите!       Антон хватается за локоть незнакомца и клянёт свою неуклюжесть, скользкий тротуар и вечную промозглую питерскую погоду. Он держится за его пальто, как за самый маленький оплот стабильности, который он может себе позволить в мире, где планы больше, чем на несколько дней, уже непозволительная щедрость. Всего секундная вспышка — столкновение, о котором ни один из них больше не вспомнит. И, выпуская из рук чужой локоть, он даже не пытается вообразить, как выглядит его обладатель; а даже если бы вдруг поднял глаза и решил взглянуть — Антон не запомнил бы его лица, оно смешалось в каскаде других лиц незнакомцев и затерялось в череде одинаковых будней.       — Антон?       Из незнакомца мужчина вдруг превращается в тёплый бархатный почти забытый голос. Он очень старался его забыть, но всё-таки нет. Всё-таки угадывает его с первых звуков, которые вышибают из лёгких воздух, прибивают подошвы к асфальту и заставляют застыть прямо посреди тротуара, мешая другим прохожим.       — Не знал, что ты… Что ты в Питере, Арс, — имя на языке шелестит почти незаметно, не задерживается надолго, сразу карабкаясь куда-то в глотку, а там падает камнем в желудок, предательски пытаясь добраться до сердца.       — Да я приехал недавно. Не знал, что ты до сих пор тут живёшь.       Арсений смотрит на него с лёгкой полуулыбкой, с какой и положено смотреть на старых друзей. У него вокруг глаз сеточка морщин совсем-совсем редкая, но именно она сильнее всего в Антона вмазывается. Три четверти его жизни прошли без Арсения, но почему-то именно последняя сердце разрывает не просто напополам, а в самые мелкие шматки.       — Ты вообще как, спешишь?       — Я… — растерянно тянет Антон.       Нужно соврать. Сказать, что он спешит на собеседование, или что у него занятие с учеником всего через пятнадцать минут. Сказать, что у него тут рядом дружеская встреча, а их с Арсом общение никогда в дружеские рамки не вписывалось, и нечего сейчас, спустя шесть лет, на него претендовать. Нужно сказать, что у него дома собака, кошка, попугай, словом, целый цирк, который не может оставаться один. Но вместо этого Антон смотрит на то, как арсовы прядки на ветру подбрасывает вверх-вниз, и на одном дыхании выпаливает:       — Совсем никуда не спешу.       — Тогда кофе! — воодушевляется Арсений. — Я тут знаю крутое место, идём.       И хватает Антона за локоть привычным движением, будто между ними не было лет молчания и лет не встреч. Они, и правда, будто пролегли между ними каким-то недоразумением. Во взрослой жизни такое встречается сплошь и рядом — расписание накладывается друг на друга, голосовые висят непрослушанными в течение месяцев, а вместо ответа на сообщения ставишь эмоджи, обещая себе ответить позже, но больше никогда не отвечаешь. Антон мог бы убедить кого угодно другого, что их необщение — это случайное дружеское небытие, но себя обмануть он не может. Он знает его причину, которая внутренности подтачивает не просто червяком, а каким-то громадным мифическим змеем откусывает куски плоти.       — Шесть лет, офигеть, Шаст, — качает Арсений головой, — тебя вообще не узнать.       Антон пожимает плечами, толкая дверь кофейни. Он немного прибавил в весе, избавившись от болезненной худобы, и отрастил волосы, забив на лезущие в глаза кудряшки. Но одно остаётся неизменным: от одного арсового касания, от одного арсового взгляда его кроет так сильно, что это просто неприлично спустя такое количество лет. Какой же он всё-таки идиот.       — Ты надолго? — неряшливо интересуется Антон, садясь у окна.       Антон стреляет взглядом за барную стойку, на меню, в окно и потом украдкой смотрит на Арса. Не позволяет себе больше, потому что их диалог и без того неловкий, чтобы скрашивать его ещё и долгими заинтересованными взглядами. А Антон совершенно точно заинтересован в каждом малейшем изменении внешности, в каждом факте его биографии и это абсолютно точно не здорово.       — Я вроде как… навсегда.       — Ты же где-то в Европе жил? — удивляется Антон.       — Мг-м, — приходит очередь Арсения отвести взгляд и уткнуться в меню, — у меня даже ПМЖ Испанское.       — Но ты вернулся в Питер?..       Арсений тогда качает головой, не отрываясь от строчек в меню, хотя там всего-то одна страничка, которую он, наверняка, прочитал за несколько десятков минут. Тема возвращения в Россию оказывается для Арсения то ли болезненной, то ли щекотливой, то ли слишком личной. Последнее больно колет, ведь когда-то у них не было друг от друга тайн. Но это «когда-то» осталось так далеко за горизонтом их взрослой жизни, что Антон неожиданно сдаёт назад. Поникший Арсений — последнее, что он хотел бы видеть сразу после их встречи, поэтому Антон делает то, что всегда делал в их отношениях. Разряжает атмосферу.       — Что, кто-то красивее тебя в Испании нашёлся, и ты не смог выдержать?       Арсений прыскает. Прикрывается меню и стреляет в него озорным взглядом. Антон соскучился по его смешливому фырканью, и приятному теплу внутри от того, что именно Антон его причина.       — Козёл, — улыбается Арсений и подзывает официантку.       Всего одно дурацкое слово из пяти букв, и на мгновенье года между ними превращаются в пыль, а Антон плывёт как шоколадка на полуденном солнце. Его тоже забыли на столе на многие годы и теперь, когда Арсений замечает его, всё внутри к нему тянется. Но Антон не знает каково это — следовать вслед за порывами чувств и тянуться, поэтому стена между ними вырастает обратно. Сначала совсем тоненькая, а потом уже уверенная, чтобы антоново сердце не вздумало устроить диверсию и расколоться на части просто от одной улыбки.       — Ты так и преподаёшь в вузе?       Антон следит за удаляющейся от их стола официанткой, будто информация, которую он собирается сообщить, секретная и только потом отвечает:       — Вроде того. Ещё репетиторством подрабатываю.       — Серьёзно? Кто-то нанимает репетитора по философии?       Арсений спрашивает это без обиняков, просто выпаливает, что первое приходит в голову. А Антон после этого вопроса вдруг понимает, сколько на самом деле между ними преград. Между ними не просто стена, между ними ещё непроходимый ров и бездонная пропасть. И каждая из них измеряется не высотой, шириной или глубиной, но годами, которые пролегли между их последним разговором.       — Я преподаю историю, — объясняет Антон, — магистратуру педагогическую закончил пару лет назад.       — О, — вскидывает брови Арсений, — интересно.       Антон пожимает плечами, откидываясь на спинку кресла. Та неприятно врезается в лопатки, и он ёрзает, пытаясь устроиться поудобнее. Но поудобнее не получается, потому что первоначальное очарование встречи вдруг испаряется, и он оказывается перед абсолютно незнакомым человеком. Незнакомым человеком, при одном взгляде на которого, сердце предательски ебонькает в груди.       — Ты-то сам кем работаешь? Небось тоже не философом.       — Литературный критик.       — Неожиданно. Как ими вообще становятся?       — Ну, знаешь, я сначала выпил специальную субстанцию, она произвела какие-то изменения в моём организме, а потом…       — А потом ты мне начал пересказывать фильм вместо своей биографии, — закатывает глаза Антон. — Если тебе интересно, в России ещё не запретили Интернет, я видел этот фильм.       Выходит как-то… агрессивно. Выходит сразу отделить Арсения от себя самого, от россиян и от всего нормального мира. Антон утыкается взглядом в занавеску, а пальцами до дрожи сжимает джинсу на коленках. Что между ними такое происходит? Разве так случается встреча близких друзей после долгого расставания? Разве не положено им кинуться друг к другу в объятья? Или хотя бы взахлёб пересказывать последние года жизни? А выходит только пресно перебрасываться репликами, половину из которых Антон и не хотел бы говорить. Ему самому от себя тошно и хочется блевануть.       — Я… щас.       Антон поднимается из-за стола, и разговаривает не то с официанткой, которая принесла кофе, не то со стеной, но совершенно точно не с Арсением, который провожает его взволнованным взглядом.       Расслабляющая музыка в туалете резко контрастирует с внутренним настроем. Там у Антона закручиваются в вихри целые волны и океаны, в попытке его потопить. Но он не тонет, он только плещет себе в лицо ещё больше воды, стоя над раковиной. И смотрит, как капли очерчивают его лицо, исчезая в бездне водостока.       — Всё нормально, — говорит он себе вслух, надеясь, что в кабинках никого нет, — это же Арс. Просто Арс.       И сам же себе мысленно возражает: «Конечно, это ведь просто Арс». Передразнивающая интонация тонет где-то в грудной клетке, а потом разрывает её, выбираясь наружу с воспоминаниями в когтистых лапах. Просто Арс, к которому ты пытался ближе прижаться коленкой, когда вы вместе смотрели фильмы в общажной комнате. Просто Арс, на тело которого ты украдкой поглядывал, когда он переодевался, отчаянно пытаясь спрятать пунцовое лицо. Просто Арс, рядом с которым приходилось прикусывать язык до крови, лишь бы о происходящем внутри не спиздануть.       «Но это же было давно», — уговаривает себя Антон. Это было давно и в тоже время всего шесть лет назад. Это ведь даже не четверть его жизни, это ведь намного, намного меньше. Но это «намного меньше» несоизмеримо сильнее влияет на всё его существо, чем другие три четверти. И поэтому, вместо того, чтобы просто пару часов поболтать по-дружески, а потом навсегда разойтись в разные стороны, он стоит в туалете. Стоит над раковиной, пытаясь из себя выдавить надежду, которая от одного только арсового взгляда рождается. Зачем ему это? Зачем это им?       Но Антон больше не может в туалете торчать, пытаясь ответить на вопросы, которые и ответов-то не подразумевают. Это просто внутри него есть и всегда было. Было в момент, когда их заселили в одну комнату в общаге. Было во время бессонных ночей, когда они готовились к экзаменам. Было во время совместных безумных кулинарных экспериментов, потому что стипендия не пришла вовремя. Было, когда они подкидывали дипломы в голубое небо, уверенные, что так и пойдут по жизни вместе. И было на протяжении многих лет после, когда их переписка постепенно сходила на нет, не подкреплённая ни одной личной встречей.       Антон возвращается ещё более разбитым, чем уходил. Чашка кофе у Арсения уже наполовину пустая, и Антону кажется — это таймер. Будто стоит ей опустеть, и Арсений встанет с места, отряхнётся от их встречи и пойдёт работать свою элитную работу, кем бы он там ни работал. Господи, он ведь сказал, кем работает, а Антон даже этого не запомнил.       — А ты же… женился? — врывается с неожиданным вопросом Арсений.       Антон сглатывает и прикусывает губы, вспоминая то, что вспоминать хотел бы в последнюю очередь. Вспоминает ебучий болезненный эпизод, который случился вроде и с Арсением, а вроде и без него. Антону до сухости в горле, до жжения в пищеводе стыдно от того, как это всё случилось, но он ведь и не собирается рассказывать подробности, так?       — У нас не сложилось, — коротко чеканит Антон.       Арсений только поджимает губы и кивает. Но интересно, что бы он сказал, если бы узнал, почему не сложилось? Если бы узнал, что Антон, увидев его сухое поздравление «С помолвкой!» слетел с катушек. Что всего за сутки его стали раздражать разбросанные по дому волосы невесты, стали раздражать её духи и поцелуи. Разве он не мог предвидеть, что его бывший близкий друг поздравит его? Разве не мог подготовиться к своей реакции?       Но Арс тогда уже жил за сотни и тысячи километров от него. Его европейская жизнь была к антоновой российской причастна только редким упоминанием в новостных сюжетах соцсетей, которые Шаст старался быстрее слистнуть. И за всеми красивыми сторис Антон успел забыть, что за картинками есть человек, волосы которого так приятно накручивать на пальцы. Есть человек, от одного запаха которого у него крышу сносило, а поцелуй, пусть он был всего один…       — У меня тоже не сложилось, — прерывает его мысли Арсений, — Я женился, но… развёлся.       Антон кивает, выражая серьёзную мужскую солидарность. Слёз проливать нельзя, но важно покивать друг другу, и потом никогда не возвращаться к этой теме. Но тема почему-то не ускользает, тема вскрывает то дурацкое, о котором сейчас вспоминать вообще никак нельзя. Не только потому что они сидят в кофейне в гомофобной стране, но и потому, что ведь именно эта тема стала началом конца. Антон не мастер чистосердечных признаний, но отчётливо осознаёт, что именно вопрос ориентации поставил их по разные баррикады. И не может это игнорировать. Только не спустя шесть лет их взаимного молчания.       — Я думал, ты по парням, — выпаливает он, понижая голос.       — Я думал, ты тоже, — честно возвращает ему Арсений, залпом опустошая чашку.       Антону кажется, там должен быть чистый спирт, так сосредоточенно и решительно Арсений выглядит. Но, когда тот отставляет чашку, на дне только кофейная гуща, и Антон с трудом удерживается от того, чтобы подглядеть, во что она сложилась. Феникс там, чёрный Грим или дурацкая карета — ничего не скажет о том, что между ними происходит.       Арсений смотрит на него внимательным взглядом, от себя не отпуская. Разговор между ними не клеится, общение холодное и выдержанное, и нет никакой рациональной причины продолжать вот так сидеть. Арс не из вежливых людей, которые проводят время на тухлой вечеринке. Но в этой кофейне сидит, несмотря на все аргументы в пользу того, чтобы её закончить.       И тогда комок надежды внутри становится нестерпимо горячим. Все аргументы Антон оборачивает в свою пользу, любым взглядом старается себя убедить в том, что не всё между ними потеряно, хотя это… совсем не так. У Антона скучная взрослая жизнь со своей рутиной и обязательствами, и появление в ней человека, который когда-то был для него всем миром, ничего этого не изменит. Поэтому Антон принимает решение, которое принял бы на его месте любой нормальный человек:       — Слушай, мне надо идти.       Слова легко выпархивают наружу, после застывая на языке стеклом. А что, если ему был дарован шанс исправить свою ошибку шестилетней давности, а он даже не попытался? Он провалил работу над ошибками ещё на этапе написания своего имени на листе.       — Хорошо, — кивает Арсений неожиданно смиренно, — провожу?       «Это звучит не по-дружески», — думает Антон. Но какая уже разница, если последняя ниточка между ними почти оборвалась, и на одних двусмысленных предложениях не удержится. Какая разница, если даже всегда пытливый Арсений теперь просто смиряется с его решением встречу закончить? Какая разница, если шесть лет назад он извёл Антона, добиваясь ответа, почему между ними ничего не может быть, а теперь ему, очевидно, это не особо интересно?       Антон смотрит, как Арсений вытягивает из кошелька купюры и тоже не спорит. Этот спор, как спичка способен поджечь напряжение, когда между ними трещит. А к чему взрывать ни в чём неповинное кафе или весь Невский Проспект, или даже целый Петербург? На улицах этого города Антон скользил потерянной тенью, когда между ним с Арсением всё закончилось, так и не начавшись. Уговаривал себя, что поступил правильно, похоронив их отношения за обоями их общажной комнаты. Уверял, что через много лет скажет спасибо за то, что решил сохранить их дружбу, отказавшись от чувств. Но теперь эти много лет минули одной плёнкой с выцвевшими кадрами, и Антон не то, что не благодарен, он себя проклясть готов за то, кем они друг другу стали. Двумя незнакомцами, которые смотрят по разные стороны улицы, вышагивая рядом.       — Погода отвратительная, — говорит Арсений.       — Согласен, — сухо кивает Антон, не смотря в его сторону.       Питер — хороший город, чтобы влюбиться, и отвратительный город, чтобы от этого чувства страдать. Чувство появляется из ниоткуда, берётся из того омута памяти, когда Антон Арсения ещё знал. Прохожие задевают его плечами, он жмётся ближе к Арсу, ловя ощущение, что так оно и должно быть. Ощущение, что все годы между их встречами были ошибкой. Но даже если и так — случайное касание кистей их от этой ошибки не спасает.       Они сворачивают с центральной улицы и идут вдоль Невы молча. У Антона в голове сплошные «а помнишь», но ни одно из них он не решается озвучить вслух, боясь испортить и без того патовую ситуацию. Ему наоборот хочется снова к людям, хочется, чтобы те их друг к другу толкали, и тогда он в общем-то будет не при чём, а наедине у них получаются только неловкие диалоги.       — Пышки тут за углом вкусные, кстати, прям как раньше.       — Но подорожали, наверное? — тянет Арсений.       — Ага, на пару десятков рублей.       И эти разговоры не делают ни хуже, ни лучше, а только вкручиваются во внутренности Антона новыми воспоминаниями, о которых он будет думать по ночам. Будет представлять: на этом месте я мог взять его за руку, а вместо этого спросил о погоде в Испании. Тут бы я мог приобнять его за плечи, а вместо этого рассказал о расписании автобусов до аэропорта. А потом я легко коснулся его губ, но вместо этого, задрав наверх голову, рассматривал статую.       Статуя смутно знакомая, но где Антон её видел, он вспомнить не может, потому что вся его оперативная память занята построением несуществующего будущего. Но и оторвать взгляд от нелепого ангела с обломанными крыльями на фасаде дома он не в состоянии. Он так давно здесь не гулял, так почему он кажется знакомым?       — Мы тут как-то под дождь попали, помнишь? — усмехается Арсений.       И Антон вдруг помнит. Помнит, как они смеялись под ливневым дождём, кутаясь в куртки друг друга и попеременно обмениваясь весомыми: «козёл» и «сам козёл». Помнит, как он полез руками под арсову худи и обжёг его кожу своими ледяными ладонями. Помнит, как тот заверещал, и у него густо покраснели щёки. А до Антона только спустя пару часов, когда он завалился в свою кровать и натянул одеяло на голову, дошло, почему он мог покраснеть. И от мысли, что у Арсения к Антону может быть точно то же самое, что у него самого, стало жутко.       — Помню, — сглатывает Антон, поджимая шею. — Я дохуя всего бесполезного помню.       Он прикусывает язык, но уже поздно. Арсений его уже услышал, уже схватился за его саркастичную интонацию, и ему совершенно не из чего взять контекст и понять, о чём Антон на самом деле думал. Этот контекст Шаст ему не поставлял и в годы их совместного проживания в общаге, что уж говорить о сейчас. Поэтому он только отводит глаза от Арсения на воду, но почему-то с места не сдвигается. Будто разваливающийся ангел у него над головой — это его потрёпанный жизнью ангел-хранитель, сумеющий защитить его от того, чтобы спиздануть очередную херню.       — И чего ещё бесполезного ты помнишь?       Арсений из смиренного неожиданно превращается в себя прежнего. В того себя, который мог с Антоном спорить из-за жалкого исторического факта до вздувшихся вен. В того себя, который, зацепившись за двусмысленную формулировку, все нервы из него выкручивал, добираясь до сути. В того себя, который после поцелуя и жалкого антонова «это неправильно», утянул его в объятья и гладил по голове до тех пор, пока на щеках Шаста не высохли все слёзы.       — Арс, да я не имел в виду ничего… — отчаянно пытается спастись Антон, прекрасно зная, что это бесполезно.       — Нет, ты уж расскажи, чего дохуя бесполезного ты из нашего общения запомнил.       Арсений делает шаг ближе и смотрит на него вызывающим дерзким взглядом. Ещё немного — и полезет хвататься за антонов ворот пальто, игнорируя их разницу в росте.       — Хватит бередить прошлое, ясно? — огрызается Антон, отступая назад. — Мы с тобой разные люди, и прекрати делать вид, что то, что было шесть лет назад — важно.       — Потому что для меня это важно, — снова наступает Арсений, оттесняя его к стене. — Потому что я скучаю по тому времени, по нашему общению, по... тебе.       На шастовы волосы крошится штукатурка, и он с трудом удерживает себя от того, чтобы задрать голову вверх. Не хотелось бы, чтобы жизненный путь ангела хранителя закончился сегодня, оборвав его собственный. Но от арсовых слов, он и сам готов подпрыгнуть повыше, в надежде уцепиться за ангела, и за грохотом его падения не слышать этих признаний.       — А ты, я смотрю, спустя столько лет, продолжаешь делать вид, что нихуя не произошло, — выплёвывает Арсений, так и не дождавшись ответа.       — Нихуя и не произошло, — цедит Антон, — нам было классно в универе, а потом началась взрослая жизнь, и мы разбежались.       — Серьёзно? Ты сам-то веришь в то, что говоришь? Так ты это запомнил, да?       Антон выдерживает пристальный взгляд его голубых глаз, стискивая зубы. Внутри по одной струне нервы обрываются, и каждая подталкивает его всё ближе к нервному срыву. Всё ближе к тому, чтобы закончить этот и без того неловкую встречу, посыланием нахуй и блокировкой во всех соцсетях.       — Мы закончили вуз, — упрямо повторяет Антон, — устроились на первые работы, стали меньше общаться…       — Ты пиздишь прямо мне в глаза! Пиздишь человеку, который душу тебе наизнанку вывернул, а ты даже ответить ничего нормально не можешь! — ноздри у Арсения раздуваются, и он весь будто становится больше.       Арсений перерастает Антона, возвышается над ним, давя своей интонацией, тембром своего голоса и своим запахом, оккупируя всё пространство. Антона на шесть лет назад не просто откидывает, швыряет размашистым шлепком. И он, ударяясь о стену, делает шаг вперёд, будто эту инерцию пытаясь Арсению передать.       — Что ты хочешь услышать? Что я струсил тогда? Да, Арс, мне было страшно, ясно? — и, воровато оглядываясь, Антон тихо и зло продолжает. — Думаешь, я не жалею о том, что всё так? Думаешь, не представляю, как бы мог всё исправить? Только сейчас-то уже что? Не тебе, не мне, от этого ни холодно, ни жарко.       Антон запахивает пальто и выныривает из-под арсового локтя. Сердце стучит в груди так лихорадочно, так быстро гонит кровь, что, кажется, сейчас просто вырвется из грудной клетки и останется лежать прямо на мокром питерском асфальте. Антону нужно уйти прочь. Нужно уйти быстрее, пока он не вспомнил что-то ещё. Нужно бежать и не оглядываться, чтобы Арсений, не дай бог, не вздумал…       — Подожди, пожалуйста.       … Не вздумал его остановить. И он это делает. Арсений говорит своим тихим убитым шёпотом, и Антон готов поклясться, что он этот шёпот никак не смог бы из-за ветра услышать. Только почувствовать.       — Всё как-то неправильно, — заканчивает Арсений, и его голос звучит ближе.       Но Антон не оборачивается. Он опять трусит. Даже спустя шесть лет эти чувства кажутся ему неоправданными, неправильными. Кажутся ему тем, чему стоит дать разрастись, и оно разорвёт тебя изнутри. Но и сопротивляться им он больше не может.       Потому что, как бы неправильно и противоестественно это ни было, оно есть. Арсений в нём есть на протяжении уже многих лет: в случайном касании на улице, в чьём-то смехе, в осеннем листопаде, в холодном ветре, в падающих снежинках, в паре над чашкой кофе и даже в барахлении старенького моторчика ноутбука, который он так и не решился выкинуть со студенческих времён. Арсений везде. И тем сложнее оказывается встретить его реального. Тем сложнее оказывается смотреть ему в лицо, видеть взаимный интерес и проживать сценарий, который он уже проживал шесть лет назад.       — Прости, — шелестит Арсений. — Прости, я сам тогда… сбежал.       И такая тихая арсова откровенность откликается в нём неизбежной ответной искренностью. Он оборачивается к Арсению, но смотрит мимо него, не способный говорить правду ему в лицо.       — Не пори хуйни. Это не ты не мог вечно встретиться. Не ты не отвечал на сообщения неделями. И это не ты…       — Не я, — подхватывает Арсений. — Но я ведь знал, где ты жил. Я знал, где ты работал. И даже, где ты гуляешь. И, вместо того, чтобы приехать…       Он вдруг замолкает, и тишину разрывает гудок теплохода. Мимо по Неве проплывает экскурсионное судно, и Антон смотрит на счастливые лица людей внутри. Они так сильно контрастируют с тем, что разрывает внутренности, что кажутся придуманными. Кажутся нарисованными чьей-то фантастической кисточкой людьми, которых не бывает. Кажутся такими же нереальными, как их с Арсом встреча.       Они оба замолкают, провожая взглядом судно. За ним на реке остаётся рябь, подхватывающая мусор, опавшие листья и уток, которые оказались достаточно смелыми, чтобы не уплыть прочь при виде корабля. Антону бы их смелость.       — Я столько раз вспоминал твои слёзы, — сглатывает Арсений, и ему не надо уточнять, о каком он именно воспоминании, — ты так доверительно в меня вжимался, а я почувствовал себя последним мудаком, который всё это сломал своим поцелуем. Все эти годы, Антон, — он поднимает глаза, встречаясь с ним взглядом, — мне было мучительно стыдно.       Арсений отходит от него, прислоняясь к стене. Его монолог то ли не окончен, то ли в нём наступил антракт, в который зрители могут отойти от шока. И Антон, правда, старается от него отойти, но внутри шарашит что-то колючее, противоречивое, но неизменно тёплое.       — Мы бы не смогли так дальше, Арс. Не смогли бы притворяться, что ничего нет.       Арсений поджигает сигарету, кидая на него короткий взгляд. А потом дарит всё своё внимание взвивающемуся вверх крючку дыма.       — Может, и смогли бы, — пожимает он плечами, — но ты прав в том, что сейчас выяснять это ни к чему.       У Арсения тонкие пальцы рук, сигарета лежит аккуратно и до отвратительного притягательно. Он не курил в годы, когда они учились, и сам активно шлёпал Антона по пальцам, когда тот закуривал. Подкрадывался сзади и точным щелчком отправлял сигарету вниз с балкона. Антон тогда злился, закатывал глаза и грозился найти её и засунуть Арсению в жопу. Но свои угрозы не осуществлял. Он вообще-то кайфовал от такого дурацкого способа заботы.       Между ними воцаряется притворная тишина, готовая вынырнуть на них машиной из-за угла, ещё одним теплоходом или упавшим с фасада ангелом. И, пока ничего её не прерывает, Антон ловит момент бесстрашия, которое неожиданно придаёт ему то воспоминание.       — Я сам хотел тебя поцеловать.       — Ты... что? — давиться Арсений дымом.       — Представлял, что подойду к тебе на выпускном, и на виду у всех поцелую. Чтобы не было пути назад.       У Арсения в глазах и озорство, и сожаление, и восхищение, и всё то, от чего сердце Антона долгие годы сжималось в комок. Оно и теперь сжимается, спустя годы вспомнившее, каково это — быть объектом чьего-то внимания всецело.       — Тогда ещё можно было так на виду у всех, — поджимает губы Арсений.       — Можно было, — кивает Антон, — но ты первый решился меня поцеловать. И я до сих пор тот поцелуй помню посекундно. И до сих пор, как последний придурок, мечтаю его повторить. Несмотря на, — он сглатывает и его взгляд предательски соскальзывает на губы, — несмотря на страх.       Арсений смотрит на него не отрываясь, словно пытается в него взглядом впечататься. Его рот приоткрыт от удивления, а сигарета тлеет, угрожая добраться до кончиков пальцев. И, когда Антон уверен, что дело пропало, и Арсений обожжётся, он умелым движением стряхивает пепел и тихо спрашивает:       — Ты не думаешь, что это плохая идея?       Антону не нужно уточнять, чтобы понять, о чём Арс говорит. Потому что между ними стена, ров, пропасть, три антоновых четверти жизни без Арса, километры переписки, оборвавшиеся на неожиданном месте, отменённая свадьба, годы в разных странах, дурацкие законы, бытовые привычки и ещё сотни других причин, почему это идея плохая. Но Антон смотрит на Арсения, и в глазах у него та же горечь, что он сам видел в отражении зеркала на протяжении лет. И ему хочется эту боль стереть касаниями, поцелуями, обещаниями, ласками, признаниями и любовью, которую ему в себе страшно признавать. Но после лет одиночества этот страх его не парализует. Этот страх заставляет сделать шаг к Арсению и накрыть его ладонь своей. Теперь они вместе смотрят на тлеющую сигарету и на поднимающийся между ними дым.       — Я думаю, что плохой идеей было даже не попробовать.       Антон не оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что нет свидетелей; не поднимает голову вверх, чтобы проверить, что статуя не покачивается и не смотрит на реку, чтобы высмотреть там ещё один теплоход. Он касается взглядом только арсовых краснеющих щёк, делая один крошечный шаг ближе. Антон поднимает руку к арсовой щеке и ведёт по ней тыльной стороной ладони. Он стирает с неё невидимые слёзы, которые с его щёк стирал когда-то Арс, и позволяет остановить себя, если это слишком.       Если признание, прозвучавшее между ними, не что иное как отзвуки прошлого, которое не вернуть. Но Арсений стоит перед ним в настоящем, и с места не тронется. Только дышит часто, обжигая дыханием антонову ладонь.       — Если ты не уверен, то лучше не надо, — предупреждает Арсений, и в его глазах Антон читает, как много для него это значит.       Это касание для Арса обладает таким же весом, как и для Антона. Кончики пальцев подрагивают, когда он касается арсовых щёк, но он не убирает ладонь. Потому что как Арсений когда-то был смелым, чтобы сделать первый шаг, так и теперь черёд Антона эту эстафету перенять.       — Я ещё никогда не был ни в чём так уверен, — запечатывает Антон шёпотом между ними и подаётся вперёд.       В самом промозглом и самом нетерпимом к любви городе мира Антон касается губ Арсения, запечатлевая на них обещание: «всё будет хорошо». Мягким касанием проскальзывает по нижней губе, а потом отстраняется, встречаясь с его растерянным взглядом.       — Теперь моя очередь о тебе заботиться, — улыбается Антон, демонстрируя украденную у Арса сигарету.       Антон кидает окурок в мусорку и сцепляет их с Арсом ладони. Делает шаг назад, но только чтобы потянуть его за собой и увести от Невы вглубь во дворы, где не придётся арсову холодную ладонь выпускать.