Соцветия

      Холодным взглядом окинула присутствующих в комнате — «зазналась». Присела на стул, движением руки убрала светлые волосы за плечи. Ее осанке не было равных, ее грации позавидовали бы принцессы. Все застыли, смотря на венец благородства, ожидая смущения или хоть малейшей реакции на свое внимание.       Она молчала, и ее молчание звенело в ушах остальных хрусталем, полным воды.       Кто еще так умел вывести всех из себя своим присутствием?       Но никто не смел сказать и слова. Они были ей не ровня. Они жаждали вцепиться ей в горло, разгрызть и оторвать светлую голову, запачкать кровью глянцевый пол, вкусить белой кожи. Они были с ней наедине, никто бы не узнал, как она сгинула, как они наглумились над ней.       Единственное, что их останавливало, — мысль, не дающая покоя: а имеем ли мы право? Кто посмеет убить агнца во имя чистого зла? Никакой бог не отпустит такого зверства.       Ее нога наполовину была в темной туфле, та болталась туда-сюда, элегантно и обаятельно. Тонкое запястье подпирало голову, взгляд ее был устремлен куда-то за пределы этого помещения. Она думала, как хочет поскорей уйти из этой клетки, от этих людей и их взглядов. А люди ли это были? или звери?..       А если нападут? Стоит ей шевельнуться, стая кинется разрывать плоть до костей, сдирать вкусное красное мясо. Как она будет защищаться, если весит как перышко? Их мышцы были напряжены до предела, позвоночники, словно струны, натянуты от нахлынувшего наваждения. Руки сломаются при первом же ударе, волосы осыпятся, как солома, лицо треснет белой маской.       Они готовы. Они могут, и им нужно выпустить пар, найти хоть что-то, что можно очернить и бросить, разбив на осколки, и забыть, оставив умирать без шанса на спасение, без шанса быть собранной воедино.       Она не видела их острых клыков и кровавых глаз. Ее веки блаженно трепетали от солнечных зайчиков, блуждающих за окном и случайно оказавшихся здесь, в запертой клетке, вместе с ее красотой и их желаниями. Мысли толпы витали в воздухе, нависли черным облаком, застряли в горле комом, в мышцах — спазмом.       Чьи-то острые когти впились в обивку стула, разорвали велюр. Поднялся гомон. Остались считанные минуты до ее гибели.       Желала ли она победы? Не могла и подумать о таком. Для нее победа — поражение.       Разрезанное горло выплеснуло кровь струей, зубы впились в плечи, с силой вырывая ключицы. Разобрали по кусочкам, выпили всё нутро, растащили по углам.       Одно существо опустилось на колени. Завыло. Испуганные взгляды устремились в центр — место, где осталось ее сердце, последний осколок души. Головой уперлись в пол, застыли в поклоне и покаянии. Придумали себе нового Бога. Он всё поймет, он всё простит.       Солнце сменила луна, мрачные тени гуляли по коробке; в центре из оставшихся — собранных и отобранных у других — костей стоял алтарь. Белоснежный, хрупкий, попробуй дотронься — рассыпется, исчезнет до того, как коснется пола. Венец украсили давно потухшим сердцем, но хранящим ее былую красоту, ее чистоту, которой сами не обладали.