Тревога

Ким Тэхен. 26.03.2023.

***

— Тэхён, что с тобой? — Чимин резко дергает меня за плечи, возвращая рассудок на место, — Ты как? — Я всё вспомнил, налей мне выпить. Вспомнил. Я так этого хотел. Теперь готов отдать любые деньги, лишь бы память не возвращалась. Принимаю бутылку из рук Хосока и, не чувствуя горечи пойла, делаю сразу несколько глотков. — Благодарю, — уже сидя на подоконнике с бутылкой в руке, не оглядываясь на окаменевшие лица парней, хочу лишь скорее собрать в единую массу всю лаву сошедших на меня картинок прошлого, — Хосок, как я оказался на другой парковке? Ты меня отвёз? Голос одного, что предал не один раз, вперемешку с рычанием верного второго заполняют тишину кабинета. А я смотрю глазами куда-то вперёд, сквозь стекло, падая и пропадая в воспоминаниях Рождественского дня.

***

— Тэхен, прости меня, я очень благодарна за всё, но это ты отпустил меня. Не я поставила на паузу общение, — ловлю блеск ресторанных софитов на бокале в моей руке. Блеск в глазах напротив стал похож на капель.       Её слова уже были не важны. Они фоном летали вокруг, сбивая парящие в воздухе ресторана ноты джаза. Я всё пытался понять: как же так вышло? Когда её упустил?       Я вырос в Тэгу и всегда грезил мечтой покорить столицу. Видел так ясно и четко свой «Everest», не стесняясь об этом всем заявлять: «Я обязательно буду на вершине пищевой цепочки, а вы по-прежнему будете топтать лужайки в Тэгу». В четырнадцать начал работать. Сначала только на каникулах и в выходные, по мере взросления нашел вечернюю подработку в кафе и дальше без остановки и точно к цели — все деньги прятал в железную банку на полке в шкафу. Я поступил в универ, работал, готовил наброски, изучал тенденции рынка и спрос. Я сам, единолично и полностью — без протекции, помощи со стороны — поднял себя буквально за шкирку из серой массы в элиту столицы. Бежал, не озираясь назад, строил планы и их достигал. Падал, конечно, но вставал! Любое падение — это новый толчок, подсказка, возможность стать крепче. И я стал! Несдвигаемая с места глыба, рожденная волей и мечтой, трудами и потом — я Эверест и гордость нации! Меня все хотят: работать, говорить, любить, ненавидеть, дружить.       И эти все — совсем не она. Почему?       Когда упустил то скольжение наших тел всё дальше друг от друга?       Первая нить оборвалась по её возвращению из того путешествия длиною в год. Анита вернулась другой. Я позволил насладиться ей свободой: пробуй, экспериментируй, узнавай себя — делай то, что до меня не умела. Поставил на ступеньку ниже — сместил приоритет с любимого тела на одержимость своему делу — и не заметил как медленно, но верно Анита отдалялась от меня.       Вторая ниточка оборвалась потом, где-то в Мьянме. Её взгляд был прикован к смартфону, а улыбка не сходила с лица. Чимин намекал, но я отгонял все сомнения: Анита просто общается, живет — наконец наслаждается жизнью — но ведь по-прежнему только рядом со мной. — Тэхен, перестань! Damn it ! — Тогда, в день открытия «Under», ты сидела не одна, — наполняю новый бокал и прерываю поток нескончаемых мыслей о прошлом, — С тобой был фотограф, — легкий подтверждающий кивок на застывшем в удивлении лице Аниты, — Это был он? — Да. Мы познакомились с Чонгуком там. Ревность страшная штука, но хуже мужское раненое эго. — И что дальше? Поиграешь в любовь, поживешь в съемной квартирке, а потом? — слова как-то сами, без фильтра и раздумий каким-то шквалом слетают с уже совсем не трезвого языка, — Начнешь его обеспечивать, кормить, одевать, искать ему проекты? — Тэхен, перестань! Он очень талантливый фотограф! — карамельная гуща стекает, и мне этого мало! — Зачем ты меня обижаешь? Мне хотелось её тогда обидеть. Получилось. Слетевшие с губ слова стали началом конца: — Перестать что? — смешно и нелепо, — Анита! Умоляю: талантливый фотограф из деревушки где-то на окраине Норвегии? — в глазах напротив карамель меняет цвет на жженый черный кофе, — Таких сотни тысяч на каждом углу и все хотят урвать кусок пожирнее, — сверлю взглядом ручьи на покрасневших щеках, а сердце пропустило удар. Аритмию ошибочно принял за победное ликование среди красных телец. Но этого тоже мало! Пьяное тело, задетое эго рвут и мечут, извергая слова точно в цель — унизить, обидеть, отомстить! — Девочка моя! Он поимеет сначала твоё тело, потом кошелек и связи, а как получит сполна — просто исчезнет. Ты же не сможешь вовремя распознать игру слов, его ложь и обман! — давлю на самое больное, низко, — К кому потом побежишь искать защиту? — глоток и новая порция алкогольного яда, — Не будь только дурой: не вздумай от него залететь! Меня тогда уже не будет рядом! Анита смотрела холодным взглядом: слезы замерзли и превратились в лед. А я запивал раздирающий в горле ком новым бокалом вина. Вот так и бывает: сказал не то, не тому и не так, а мозг за языком не поспевал — фильтр отключил, плоды собирал. — Ты пьян! Я ухожу! — стерла следы мокрых дорожек, встала и, не повернувшись лицом, тихо вонзила куда-то под ребра пару ответных слов, — Меня больше не будет рядом, прощай. «Не будет! Как же!» — подумал я тогда, — «Да кому ты потом будешь нужна!» Кому? Мне. Мне нужна. Сейчас, тогда, вчера и завтра — всегда! Что я наделал! Она ушла, а я сидел в пустом ресторане — просто пил, смотрел на Рождественский праздник с высоты башни — телефон прожужжал, оповещая о звонке, на фото рыжеволосый друг. — Слушаю, Хосок, говори. Потом всё смазано — будто через водную гладь — с привкусом лайма и колёс во рту: — Давай, Тэ! За нас! — новая стопка тряслась в руке то ли под бит ночного клуба, то ли выдавая раздирающий крик внутри. — Всё слишком быстро вращается… — тошнило и вертолётило от лошадиной порции спиртного. От себя тошнило сильней. — Не загоняйся! Оглянись! Тут каждая раздвинет ноги, — ржал в наркотическом бреду, сидя рядом за столом, двигался музыке не в такт и втягивал ноздрями полоски порошка под фейерверки светомузыки вокруг, — Поверь, любая тебя так измотает, что Анита сотрется из памяти в этот же день! И тут молния сверкнула — быстро, мощно, пробивая тьму — озарила простотой всего одной идеи: Я её сегодня же верну! Рука нащупала в кармане бархатный квадрат. — Ого! — присвистнув, выкрикнул Хосок, — она дура, раз отказалась от рубина! — Я уезжаю! — упал на задницу обратно, попытавшись встать. — Неее, дружище, — снова ржёт, сгибаясь пополам, — Придётся ехать вместе, только отойду позвонить и вернусь.

***

      Как отвратительно тошно вспоминать! Хочется бить, крушить, раздолбить на мелкие кусочки хоть что-нибудь о стену. Выдавить силой весь гной, так тягуче и мерзко наполняющий внутренности с каждым пришедшим мгновением того дня. Вскакиваю на ноги, протаптываю траншею от окна к столу и обратно. С каждым шагом внутри лава ярости поднимается выше по пищеводу, к горлу сжимает, давит, перекрывает кислород.       Стук в дверь и три пары глаз устремляются к уже приоткрытой двери: — Директор Ким, курьер привёз посылку, — как всегда учтиво, безэмоционально оповещает Гесан в дверном проёме, — Могу сейчас принести? — Позже, Гесан! — раздраженно бросаю, захлопывая дверь перед лицом ни в чём не виноватого человека, — Хосок, давай ещё раз. — Тэхён, давай сделаем перерыв, — Чимин пытается остудить температуру диалога, — Я сам продолжу… — Нет! — ударом по столу до жжения ладони, — Всё решим здесь и сейчас! Хосок смотрит на сигарету в руке, не поджигая, просто мнёт и, набрав лёгкие заряженного воздуха от надвигающейся бури, повторяет всё сказанное раньше: — Ты первый ударил его по лицу, несильно, но чётко по скуле, стал наносить удары один за другим, тот терпел, отталкивал тебя так легко — переводит взгляд на меня, — Ты же в стельку пьяный был. Я не сразу подошёл к тебе. Я… — Чего ты ждал, Хосок? — Чимин уловил недосказанность, не верит по-прежнему, ждёт подвох. — Тэхён, мне правда жаль, честно. Я хочу завязать, я так испугался, вдруг понял, что всё зашло слишком далеко… — Хосок, не отвлекайся, не до твоих переживаний! — наплевать, честное слово, все эти раскаянья наркомана не вернут ровном счетом ничего, мне важны лишь детали… — Я ждал перевода на счёт. — От кого? — спрашиваю слегка в изумлении. Какого чёрта происходит? При чем здесь деньги? — Нет, Тэхён, подожди, — Чимин медленно подходит к Хосоку, дёргает его за грудки вверх, — Сука, я так и знал, — трясёт безвольную куклу, зажатую боксёрской хваткой, а я смотрю и даже не думаю того останавливать, — Ты его подставил! За какую услугу ждал бабки? Тэхёна продал! — Да, нет же, Тэхён, брат, друг! — каким-то истошным криком вдруг ожил Хосок, — Я тебя и не думал предавать, я просто… — Не ври, придурок! Марк, держи его! — Чимин, прошу, не надо, — умоляет рыжий, когда Марк влетает в кабинет, хватает его за руки, пока Чимин наносит удар за ударом правой в лицо, под дых этому бывшему другу.       Что-то идёт совсем не так. Кошмар об одном, Хосок о другом, Анита где-то и тоже часть всего этого бреда. Руками хватаю голову, все мешается в фарше разных слов и вроде один и тот же день, а столько добавлено специй и яда. Мысли уже не роятся, в рассыпную бегут. — СТОП! Хватит! Марк — пошёл вон, Чимин — остановись! Всем — хватит! — в этом бреду не хватает только холостого выстрела в потолок.       Хосок падает на диван, Чимин с отдышкой и гневными стрелами в глазах даже не смотрит в мой адрес. Отправляет Марка домой, сам уходит в ванную комнату. А я вдруг вспоминаю утреннюю хорошую весть, что сейчас, к сожалению, вызывает лишь грусть. Самолёт летит из далекого Осло прямиком в Сеул, где на месте 4С Анита, вероятно, смотрит с десятитысячной высоты сквозь белое покрывало облаков на нашу землю. Она прилетит, я приеду, мы встретимся на прямой линии жизни, и я должен буду поблагодарить, извиниться или в обратном порядке. Ещё не решил. Почему она меня спасла? Почему выбрала тогда именно меня? — Хосок говори… — Это были люди из Каннамской группировки. Я отправил им фото рубина, когда мы были в баре. Я в долгах, мне нужны деньги, а тут этот камень… Прости, я вообще не при делах ваших с Чонгуком был, я хотел украсть рубин. Блять, да всё бы было проще, не появись этот Чонгук… Я хотел аккуратно стащить и уехать, а тут ты стал его бить, и рубин остался в твоём кармане. Я принял ещё дозу в машине, и план был просто оттащить тебя, аккуратно свистнуть кольцо и свалить из твоей жизни навсегда, подальше от Сеула. Правда! Я бы больше не появился никогда, но эти ублюдки ведь так и не получили от меня ничего, они убьют меня, Тэхён, и я поэтому пришёл, я так больше не хочу, не могу, — из его глаз начинают литься слёзы, он падает на колени, ползёт подобием человека, хватает меня за ноги, прижимается лбом в пол и без конца повторяет, — Прости, прости, прости…       Чимин застывает на пороге, я взглядом и отрицательным кивком головы, даю понять, что всё в порядке.       В порядке… Да, уж… Куда этой истории до «в порядке»… — Хосок, я был пьян, всё смазано, там была Анита?       Это важно понять, ведь во сне, в гипнозе, я видел её и рубин, что же из кошмара было правдой?       Не поднимаясь с пола, не поднимая головы, лишь оперевшись на прямые руки перед собой, пару раз всхлипнув, он вернулся к финалу истории: — Да, она звонила Чону и, видимо, услышала наши крики, спустилась вниз. Чонгук пытался её проводить обратно, но ты орал, что она твоя, нельзя прикасаться, пытался драться, бить. Тут же сыпал отборным матом на него, потом снова умолял остаться Аниту и приказывал Чону свалить. А он, конечно, тебя отталкивал, но пару тройку раз пропустил. Там такая каша заварилась: она кричит на тебя, он пытается увести её, ты херачишь по Чонгуку, куда попадешь, Анита орала не в себя: «Не трогай, Тэхен! Ты его убиваешь! СТОЙ!»; и, в конце концов, он развернулся и так мощно приложил тебя… Мне даже страшно стало, что вырубил одним ударом. Вот же зверь! Я хоть под дозой был и давно не в ладах с этим миром, но это жесть какая-то была: ты упал, кровь хлынула из носа, и снова на него полетел, сбил с ног и начал гасить без остановки… — А ты сидел в тачке, смотрел, ждал денег на счёт и ржал, торчок хренов? — боксёр в углу кабинета закипает новой порцией ярости. — Нет, я тогда и выбежал из машины, чтобы оттащить Тэхёна, но этот хрен с горы уже сидел сверху и тоже накидывал Тэ по лицу. Я достал бабочку из кармана, хотел припугнуть, тут Анита схватила Чона и давай его оттаскивать. Я подошёл, поднял тебя, — рукой тычет в меня, — ну и понял, что сейчас самое удачное время стащить рубин, пока держу тебя. Никто и не поймет в этой перепалке, что это был я… Вытащил коробку из кармана, прости, слышишь, Тэхён, прости, но ты… — Вот же ж подонок ты, Хосок! — Чимин не верит своим ушам, хоть других поступков от настолько низко павшего человека он и не ждал, — Кто о чём, а ты лишь о наживе думал! Простить, говоришь? За что? — смотреть в сторону Чимина страшно, взглядом одобрить внутреннее желание боксёра покалечить этого больного человека совсем не хочется, — За обман, воровство, предательство? За что? Сколько можно, точнее будет сказано! А? Что молчишь, тварина?       Хосок молчал, медленно поднялся, я взглянул в его глаза, налитые таким глубоким сожалением, что на миг почувствовал, как глубоко и беспросветно его будущее, затянутое плотной героиновой скорлупой. Никто и никогда не сможет встать на место Хосока, влезть в дурман головы и направить ход мыслей в правильное русло. В тот вечер сошлись все параллельные прямые, невозможное стечение обстоятельств, и у каждого была своя причина свести с ума другого. Кроме. Кроме двух сердец, что бились в унисон и оказались в неверном месте, в неверное время рядом с нами. Рядом со мной. — Тэхён, я не знаю, почему, это всё порошок, колёса, но я подумал, что раз всё-равно собираюсь исчезнуть из твоей жизни, то, может, хоть напоследок я помогу тебе, и предложил… — Я помогу избавится от твоей проблемы… Я отчетливо слышу голос Хосока. — В обмен на решение моих. — Я пошёл на Чонгука с ножом, они уже подходили к лестнице, вдруг она обернулась, закричала, тот оттолкнул её, пошёл на меня, а ты, увидев, как Анита упала, закричал «Не смей её трогать!», рванул, споткнулся, меня завалил, нож выскочил из рук, и вы снова, опять, как с цепи сорвались, стали с Чоном драться, только в этот раз тебя прижали к стене и просто месили, не переставая, он бил, бил, ты пытался вырваться, махал руками, Анита прям побледнела вся, смотрела так странно отстраненно и даже перестала кричать. Она подняла нож, замахнулась, я, как понял, полетел к ней остановить. Не должна она была этого делать, поехала головой, что ли? Но ты был уже точно без сознания, просто держался в руках этого зверя, а у того руки все в крови. Блять, — Хосок жмурит глаза и машет без конца головой, — это пиздец было как много крови. Анита крикнула Чону: «Не убивай!», тебя звала: «Тэхен», снова Чонгуку: «Остановись!» и всё держала в вытянутой руке нож, — снова пауза в монологе Хосока. Точно как в кошмаре: «Не убивай! Тэхен! Остановись!» Оказывается, это было разными предложениями, не мне… Голос из ночного ужаса кричал не мне, не я убивал. Меня убивали. «Не убивай!», — она кричали ему; «Тэхён!», — звала меня, пыталась спасти; «Остановись!», — да, нам нужно было остановиться, мне нужно было остаться в машине, мне нужно было не отвечать Хосоку, я не должен был её обижать, мне стоило принять её новую жизнь, увлечение, да Бог с ним, любовь. Пусть не ко мне, но часть её новой жизни. Я слишком поздно осознал, что Анита имеет право, а главное, может и должна жить своей судьбой. А я влез и схлестнулся с тем, кого она так полюбила.       Хосок поднимает сигарету с пола, чиркает зажигалкой, поджигает белую бумагу. У меня внутри уже пепел сожжённой души.       Хосок рассказом все картинки по номерам расставляет в моей голове, по папочкам раскладывает в алфавитном порядке и дальше слышать не хочется ничего. Ведь помню и знаю, что дальше, сквозь красную занавесу побитого тела, сознание было внутри, я видел и слышал, видел и слышал, но не мог ничего изменить.       Помнить или забыть?       Всё зависит от банального набора гормонов в крови: серотонин — ты счастлив, полон сил и хранишь момент в памяти, прокручиваешь в голове снова и снова в надежде повторить этот коктейль чувств ещё хоть один раз; кортизол, адреналин — и ты готов отдать бесследно этот день, лишь бы никогда не вспоминать его снова. Увидев и осознав, к чему привело моё присутствие в жизни Аниты, на какой шаг решилась эта хрупкая девочка с покалеченной душой, преодолевшая столько мук и испытаний, мой мозг в порыве самозащиты, видимо, сделал единственно возможный выбор, дабы сохранить рассудок наутро, и крепко скрыл под толщей нейронных связей все воспоминания Рождественского дня. — Я не успел её остановить, — Хосок не видит, не понимает, что сейчас не нужно говорить, он продолжает резать словом, — Замах, удар, и нож вошёл как в масло чуть ниже уровня плеч. Я выдернул нож, Чонгук не сразу упал, Анита стояла камнем рядом с вами и даже не моргала, — я закрыл глаза и помню, вижу, как сейчас метание её карамельной гущи между нами, — Я пытался остановить кровь, перевязал своей футболкой, но там была просто лужа этой жижи, и я постоянно хлюпал, бегая от него к тебе, потом к Аните, тряс её за плечи, пытался привести в чувства. И этот ужас! Нож-то мой! Я наркоман. Меня точно посадят, а там с такими как я! — И тут ты решил, что нужно замести следы, — Чимин прервал тираду о его собственной судьбе, его судьба и мысли не волнуют. — Да. Всё именно так! — кричит в ответ Хосок, брызжа даже не злостью, а отчаяньем, болью, тревогой хоть какой-то души, если, конечно, она смогла выжить в этом теле, — Да, я гад, мразь, грязь, подлец, тварь, больной наркоман! Да! Я испугался за себя! Её папаша вытащит, тебя деньги и власть, а меня кто? Кто меня? Я собственной семье не нужен! Я сдохну, никто не найдёт и ладно, но в тюрьме подставлять зад каждому зеку за дозу не хочу, боюсь, я трус! Прости! — на одном дыхании, сквозь слезы, и снова на полу в ногах бьётся головой о ступни мне, — Я отправил её домой, сказал ехать к отцу утром, тебя затащил в тачку и увёз. Нашёл шмотки в машине, воду и все следы крови стёр… — Что с Чонгуком? — Я перетащил его на угол дома, где мусорные баки, решил, что Рождество, ведь кто-то обязательно найдёт и посчитают за нападение, отвезут в больницу, но знаешь… — Хватит, Хосок.       Силы покинули тело, на сегодня с меня хватит. Не прощаясь, выхожу из этой исповедальни дьявола, оставляя за Чимином решение, что будет, где будет и будет ли Хосок.

      Собрал все пазлы в единую картину, она не стала полноценной: кусочки идеально сошлись, подошли по времени, персонажам и обстоятельствам, но… Как говорил Демокрит: «Чем больше я знаю, тем больше я понимаю, что ничего не знаю».       Почему фотограф Чон Чонгук на протяжении трёх последних месяцев занимал место врача, моего гипнолога, так великодушно предоставленного Джином?       Почему Анита сбежала?       Почему Джин позволил быть этой игре Чонгука? Почему и он предал меня? Звук сообщения оглушает в тишине моей спальни. iMassage От: Анита 02:44: Я в Сеуле. Встретимся завтра у отца в клинике. iMassage От: Ким Тэхён 02:44: Я рад. Буду у Джина в 12.