Тревога

Анита. Дневник 26.03.23.

***

      Не возможно описать словами, что значит жить, когда тебя нет рядом.       Я вернулась в твою квартиру на окраине Осло. Здесь всё на своих местах, кроме меня. Не могу находиться здесь. Когда вокруг люди, пусть даже безликие прохожие, я чувствую какую-то связь с этим миром, внутри не гаснет мысль, что одно из этих размытых лиц вот-вот, еще немного и обретет чёткие и до потери равновесия знакомые черты лица. А здесь меня накрывает дикий ужас. Он безжалостно сжирает крупицы последней надежды что так быстро покидает моё тело, вытекая солеными ручьями по щекам. Тут, в твоей квартире, где во всех вещах лишь ты, где в каждом углу уже наши моменты, я перестаю существовать, перестаю размеренно дышать. Когда засыпаю в обнимку с твоими вещами — а они еще пахнут древесным парфюмом — я исчезаю с лица земли, утопая в нежности хлопка и собственных слезах. Утром этого хочу особенно явно — исчезнуть вместе с тобой, но тут же вздрагиваю и отгоняю глупое наваждение.       Здесь стало холодно и мало света.       Я нашла сотни наших фото из разных уголков страны. Эти мгновения хранятся в Марианской впадине моей души — там, куда никто не сможет подобраться, там под толщами бушующих темных волн тоски, я укрываю их словно младенца, покрывалом сплетенным из нитей нежности и теплоты: вот мы на лыжах позируем на фоне заснеженных вершин, а тут я упала и лихорадочно смеюсь; вот мы гуляем по старинным улочкам столицы — видны лишь наши переплетенные пальцы и яркий закат между стеклянными небоскребами, а тут мой портрет у заброшенной кирхи на юге страны, а здесь лишь два черных силуэта, плечом к плечу на фоне северного сияния; вот я в прыжке у самой пропасти над фьордом… Ведь это фото за день до отлета в Сеул! Наверно, я все-таки туда упала… И всё сейчас — лишь муки утонувшей в холодном Северном море моей одинокой души в кипящем котле ада.       Папа говорит что нужно отпустить, проститься и простить… Зачем я настояла на полёте в Сеул? Зачем захотела вас познакомить? Ну почему всё это произошло с нами? Почему?       Сегодня ночью случилось странное настолько, что не могу объяснить, мой мозг не может подобрать подходящих слов ни на одном из пяти мне известных языков. Я по привычке обложила кровать твоими вещами готовясь ко сну. Долго не могла заснуть, всё крутилась, вдыхала любимый парфюм, а потом — не знаю как описать произошедшее — но совершенно реально смогла ощутить тепло твоего тела совсем рядом. Комнату сквозь не зашторенные окна тускло, но освещал лунный свет и уличные фонари внизу под карнизом. Этого было достаточно чтобы не четко, но различать предметы интерьера. Сначала, приоткрыв глаза мне подумалось, что это фантомные боли от картинок, где ты нежно, едва касаясь, ведешь пальцами вдоль моей руки. Я лежала смиренно, затаилась, боясь спугнуть неосторожным движением и развеять в пустоту комнаты этот миг. Но пальцы двигались, разрывая своей трепетной нежностью все те цепи отчаяния, что давят стальными звеньями моё тело, стягиваются сильней день ото дня, как вдруг… Я явственно и совершенно реально ощутила теплоту дыхания у самой мочки уха и долгожданные слова: «Душа моя, я рядом!». Мысли космической скоростью промчались одна за другой: мне это кажется, мне чудится, не может быть… Сердце билось уже где-то в горле, а во рту пересохло. Глаза распахнула в немом испуге и судорожно по стене шаря рукой искала настенное бра. Свет развеял все мои надежды — я в квартире одна. Согласно медицинской карты, сны идут врознь с поставленным мне диагнозом. Значит это были галлюцинации. Видимо на фоне утраты. Видимо нужно срочно что-то менять для сохранения здорового рассудка.       Юнги купил нам билет обратно в Сеул. Если я останусь здесь — сойду с ума. К слову, от его молчания я схожу с ума не меньше. Сначала он проверил мою просьбу и выяснил, что никто с твоим именем не прилетал в Осло. Потом односложно ответил: «Всё сложно, Анита. Из Норвегии я ничего не смогу узнать». Потому я оказалась в твоей квартире. Боюсь озвучить вслух, но кажется я тут, чтобы попрощаться с тобой.       В коридоре сумка с моими вещами, в руке кружка с черной линией изгибами сложившейся в сердце, а на кухонном столе лежит скетчбук с набросками. Все эти дни я безмолвно смотрела, боясь коснуться рукой листов, что ты так талантливо украсил эскизами из мира собственных идей. Его — этот серый невзрачный скетчбук и простой карандаш рядом — ты взял со стеллажа в наше последнее утро перед вылетом в Сеул. Сидел, выводил сначала простые узоры и элементы, потом стирал и снова оставлял на белом плотном картоне серые кривые, не переставая жевать свой сэндвич и не отрывая глаз от плавных скольжений карандаша.       Я сосредоточено слушала порой забывая дышать, рассказ про значение рисунка и выбранные цвета, про то как он идеально впишется в оставшийся уголок белой кожи на твоем крепком предплечье. Твое тело украшено десятками татуировок и новая, на моих глазах перенесенная из творческой фантазии на лист бумаги, была посвящена «твоей душе». Я должна была остаться в вечной памяти чернилами под кожу. Не успел.       Еще успеешь?