При виде тебя в моем сердце распускаются цветы

С нашей с Шутом ссоры миновала уже неделя, если не больше. Когда пару дней назад он наконец покинул свою спальню, которая в последнее время успела стать его постоянным обиталищем, то передо мной предстал не уже Шут, а лорд Голден, облаченный в один из своих изысканных ярких нарядов и, как всегда, превосходно выглядящий. Отныне мы были лишь слугой и господином в самом прямом смысле этих слов: Шут мне больше не показывался, окончательно скрывшись за маской напыщенного джамелийского аристократа, и даже наедине не заходил за обозначенные им границы – одним словом, не оставил мне ни единого шанса на примирение. А помириться с Шутом, как неожиданно понял я сам для себя, я желал больше всего на свете. Мне ужасно не хватало моего друга, и я стыдился того, что обнаружил, какое значительное место он занимает и всегда занимал в моей жизни, только после этой размолвки. Мои попытки хоть как-то прояснить отношения ни к чему не привели, а лишь еще больше все усложнили. Зато каждое грубое слово, брошенное мной во время нашей ссоры, отпечаталось в моей памяти так отчетливо, словно собиралось остаться там до скончания жизни. Шут был прав, когда говорил, что нам не стоило начинать этот разговор. Вдруг я и в самом деле взял и навсегда уничтожил все то, что нас связывало? Лгать не стану, я не понимал его чувств и пристрастий в полной мере, это касалось и его отношения ко мне. Но это никак не извиняло меня и всего того, что я ему наговорил. Шут, можно сказать, открыл мне свою душу, хрупкую, чистую и солнечную, как первый весенний день, а я взял и плюнул в нее. Теперь я даже почти мог понять причину, по которой он так старательно скрывал от меня свою личность Янтарь и не рассказывал ничего о жизни в Удачном – наверняка знал или, по крайней мере, предполагал, как я отреагирую. Жизнь в Оленьем замке после отплытия удачинских гостей вновь вернулась в привычное спокойное русло. Снаружи каменных стен приятно светило солнце - теплое, пусть и недостаточно, чтобы растопить маленькие островки снега, до сих пор одиноко лежащие тут и там среди пожухлой травы. Яркие лучи, казалось, смеялись над моросящим в моей душе противным холодным дождем. "Как помириться с Шутом?" – вот она, единственная мысль, владевшая мной все эти дни. Все заботы, включая обучение Неда, принца Дьютифула, Олуха, заговоры Полукровок, внезапно для меня самого отошли на второй план. Я просто не мог как ни в чем ни бывало продолжать заниматься своими делами и обязанностями со знанием, что причинил боль своему лучшему другу. И неважно, какие недопонимания стали этому причиной. Я поставил перед собой задачу и обязан был ее выполнить. Только вот как? За разговорами дело не станет. В дипломатии, как показывал опыт, я особо искусен не был, а Шут – нет, лорд Голден – с достойным восхищения упорством игнорировал любые мои попытки выйти за рамки наших новых ролей, или же встречал их словами вроде: "Я не имею ни малейшего представления, о чем ты говоришь, Том Баджерлок. Кажется, я сказал, что хочу поесть в тишине". А ничего другого я придумать больше не мог, и даже совета спросить было не у кого. Впрочем, как это часто бывает, когда с особым упрямством зацикливаешься на какой-то проблеме, решение пришло неожиданно. Я перебирал свитки, а точнее, целую гору свитков, которую меня еще давно попросил рассортировать Чейд, но вспомнил я об этом поручении только сейчас. Старый убийца уже третий день не появлялся при дворе. Я понятия не имел, где он может находится, но решил этим воспользоваться и успеть сделать всю работу до его возвращения. Поначалу мне попадались лишь манускрипты о Силе – хрупкие пергаментные листы, сплошь исписанные мелкими буковками и непонятными символами, значение которых мне еще предстояло расшифровать, а архаичные тексты – перевести. Работа уже привычная, но оттого не более приятная. Однако мне в руки вдруг попал свиток, относительно новый, если судить по качеству бумаги. Я решил, что он оказался среди записей о Силе случайно, и, решив все же развернуть его, увидел крупную и очень красивую надпись, выполненную красными чернилами и переводившуюся как... язык цветов. Каждое утро на подносе с завтраком для лорда Голдена всегда появлялся черно-белый букетик из веточек и лент – одним словом, ничего не значащая мелочь для аристократа, но еще один предмет разбитых надежд Шута. Интересно, он заметит, если этот букетик поменяет свой цвет? *** Когда следующим утром я спустился в кухню за завтраком для своего хозяина, то испытал странное удовольствие, видя, как Гарета, женщина-садовница, каждый раз приносившая букетик для лорда Голдена, на этот удивленно замерла, глядя на поднос в моих руках. — Благодарю, но цветы для лорда Голдена уже есть. Фиалки и незабудки. Господин говорил, что от слишком большого количества букетов в комнате у него начинает кружится голова, - ответил я ей и прошел мимо, одновременно пытаясь разобраться в том, что чувствовал. Я сам имел неосторожность предложить Шуту... ответить этой девушке взаимностью, а теперь почему-то не хотел, чтобы она передавала ему цветы. Что поменялось от слов Шута, который думал, что букеты на его подносе с завтраком были от меня? За завтраком лорд Голден молчал, поглощая свою еду в неуютной тишине, что уже успела стать постоянным спутником наших трапез. На букетик он даже не посмотрел, и я, сам не зная зачем, решил ему намекнуть. — Сегодня букет не черно-белый. Он раздраженно покосился на меня. — И тебе приятного аппетита, Баджерлок. Я не стал делать вид, будто не понял его недвусмысленного намека и до конца завтрака не поднимал глаз от своей тарелки. Потом лорд Голден раздраженно объявил, заплетая волосы в длинную блестящую косу, что на сегодня я свободен от своих обязанностей, и мне ничего не оставалось, как покинуть его покои и отправиться через потайные коридоры сначала в башню Верити на поиски Дьютифула, потом к Чейду и по другим делам, которые требовали моего немедленного внимания. Ничего нового. Ничего особенного я не ждал и тогда, когда возвращался в свою темную душную каморку уже под покровом темноты. Но, ворочаясь на неудобной постели в тщетных попытках уснуть, я неожиданно нащупал под своей плоской подушкой смятое растение. И, благодаря тонкому сладковатому аромату, безошибочно понял, что это был цветок фиалки.