пластыри.

По меркам летних деньков погода за пределами комнаты была не столь угнетающе жаркой, чем обычно. Тем не менее Чонин все равно продолжал кутаться в свою вторую кожу, видимо, боясь ненароком стать обладателем бронзового загара. Ему и без солнца хватало источников лишних ожогов на теле, и если пачка сигарет была без проблем выброшена в урну, то тело, сидящее рядом, по мусорным пакетам расфасовать было сложно. Сынмин наслаждался видом реки Ханган. Он выглядел уставшим, ведь всю предыдущую неделю, в отличие от халтурщика Чонина, усердно работал. От того и руки были полосатыми, потому что в спешке умудрился покалечить себя секатором. Перенял привычку Чонина, потому последнему пришлось в срочном темпе получать медицинское образование и начать оказывать первую помощь. Просто дул на ранку и заговаривал её на скорейшее исцеление. Помогало. — Тебе здесь нравится? — спросил Ким, поворачиваясь к задумчивому Чонину. Они сидели на постеленном на мягкий газон пледе, между ними валялся рюкзак Сынмина, из которого Ким достал пачку любимого карамельного попкорна. Ян даже не притронулся к нему, сидел, поджав колени, и разглядывал представший перед ним пейзаж. После того, как они поцеловались, дышать стало значительно легче. По инициативе Сынмина, ранее нарисованные Чонином грани стерлись и теперь они могли спокойно контактировать, не выпадая в осадок при каждом неловком движении. Игра на признание все еще продолжалась, но Сынмин все же начинал потихоньку закипать от ожидания. — Если бы мне не нравилось, я бы тебя сюда не позвал, — голос Чонина прозвучал грустно. Сынмина это напрягло, но он, как и прежде, не спешил лезть с расспросами. Терпеливо дожидался в тени дерева, поглаживая выглядывающие из-под длинного рукава красной кофты пальцы. — Это место много значит для меня. Ким отодвинул рюкзак и подсел ближе, надавливая на колени Чонина, заставляя их разогнуться, чтобы улечься на них. Ян послушно выполнил немую просьбу и уставился на Сынмина, который украл его руки себе. — Мы часто любили ходить сюда с семьей. Особенно зачастили в год моего выпуска, брату уж очень нравилось это место. Я учил его кататься на велосипеде именно здесь, и знаешь, в отличие от меня, он научился этому быстрее. Мама каждый раз фотографировала нас, отец ворчал, чтобы мы не свалились в речку, а брат же шел где-то в стороне и курил. Я от него эту гадость подхватил, сначала думал, что так буду казаться крутым, но ошибся. Сердце Сынмина на пару секунд перестало биться, ведь Чонин наконец-то решил рассказать ему, что же случилось в его жизни. — Я часто приходил сюда, когда все сломалось. Сидел возле этого дерева и плакал, потому что скучал по родителям и младшему брату. Надеялся встретить их здесь, несмотря даже на то, что они переехали в Пусан. — Что случилось? — все же не выдержал Сынмин. Чонин переплел их пальцы и посмотрел ему в глаза, надеясь, что Ким воспользуется своими навыками эмпатии и не заставит его отвечать на этот вопрос. Но Сынмин продолжал таращиться, а значит выбора не было. — Я очень любил свою семью и доверял родителям все, каждую свою тягость и каждую проблему, пусть и скрывал какие-то очевидные подростковые вещи. После выпускной церемонии мы устроили небольшое застолье, и я решил признаться им. Признаться, что я гей. Слова давались тяжело, поэтому Чонин сжал теплые руки Сынмина крепче. — Они этого совсем не ожидали, как и я не ожидал их реакции. Папа разозлился, мама начала плакать, мы начали ссориться, и я убежал из дома. За мной только брат старший пошел, мне стыдно, что я все это время считал его равнодушным ко всей этой ситуации. На самом деле, он оказался единственным человеком на моей стороне. Единственным, кто не бросил меня. Ему даже пришлось перевестись на заочную форму обучения, чтобы быть рядом. Конечно, работа все равно отвлекала его, но он всегда старался быть со мной. А я не разговаривал с ним, потому что боялся увидеть в его глазах, — Чонин шумно проглотил скопившуюся слюну и тяжело вздохнул. — Ненависть? — Да, я думал, что он со мной из-за жалости и что на самом деле он ненавидит меня. Сынмин отпустил одну из ладоней Чонина, чтобы своей рукой щелкнуть тому по лбу. — Ты так и про меня думал? — По началу да, если честно. Я не хотел с тобой сближаться, потому что мне было страшно. Я боялся, что если ты узнаешь, что я гей, то перестанешь со мной общаться. Мне было страшно привыкать к хорошему. Сынмин закрыл глаза рукой и поджал губы, пытался удержать себя от желания стукнуть Чонина не по лбу, а по голове. — Ты думал так даже после того, как поцеловал меня, а я тебе и слова не сказал? — Ну, я подумал, что ты из вежливости решил промолчать. — А когда за руку тебя брал, тоже думал, что из вежливости? И на велосипеде когда катал, и когда торт тебе принес, который ты ел сквозь слезы, — продолжал перечислять, убирая руку от лица и загибая демонстративно пальцы. — Да, ты очень воспитанный, Ким Сынмин, — Чонин посмеялся, понимая, каким же дураком он был. Сынмин ущипнул его за бок, провоцируя на очередной писк. Однако вовремя вспомнил, что у него на плече синяк и успокоился, новый не хотел. — Прости, наверное, мне нужно было раньше тебе все рассказать. Ты продолжал со мной общаться и сближаться даже несмотря на то, что я такой странный. — Мне кажется, что я был странным. — Мы оба странные, — Чонин зарылся пальцами в мягкие волосы, начиная перебирать пряди. Он думал, что разговор выйдет тяжелым, думал, что откровения не полезут дальше мыслей, но ошибся. С Сынмином с самого начала было так легко и непринужденно, просто он не замечал этого из-за груза на своих плечах. Сынмин снял этот груз и выкинул его в реку Ханган. — Так вот, я вообще не об этом хотел поговорить. Ты меня опять сбиваешь, придурок. Чонин недовольно толкнул Сынмина в бок, заставляя того слезть с него. Ян потянулся к своему рюкзаку, который все же решил взять с собой в случившуюся по его инициативе вылазку. Расстегнул молнию, уставился на содержимое, затем посмотрел на заинтересованного Сынмина и так несколько раз, пока Ким недовольно не цокнул. — Что ты уже придумал? Чонин нахмурился, всем своим видом вынуждая Сынмина не торопить его в такой важный момент. Ян достал с самого дна рюкзака укутанную в сто слоев упаковочной бумаги кружку. Он надеялся, что она не разбилась, иначе Сынмину придется есть осколки, а не радоваться подарку. — Ты мне много чего успел подарить, а я не хотел оставаться в долгу, поэтому купил кружку и разрисовал её, — парень начал смущаться и снимать слои бумаги с подарка. Кружка была оранжевого цвета, такого яркого апельсинового, потому что Чонин решил смешать желтый и красный. С двух сторон были нарисованы две рожицы, одна похожая на Чонина, а другая на Сынмина, остальные промежутки были заполнены самолетиками и цветочками. — Если ты её разобьешь, то я разобью тебе сердце, договорились? — Договорились, — немного погодя, ответил Ким, бережно беря в руки объект его нового обожания. Он не ожидал, что Чонин захочет подарить ему что-то. Сынмин дарил подарки, потому что не умел выражать чувства иначе, проще было всунуть в руки букет цветов или подарить пачку пластырей, чем проиграть в их вымышленной игре. Но и без слов все было предельно ясно, просто в их истории каждая оброненная буква была на вес золота. — Тебе нравится? — спросил Чонин, пальцами теребя рукава, боясь даже взглянуть на удивленного Сынмина. Если он ответит отрицательно, то Ян разобьет ему кружку об голову и оставит подыхать возле речки. Сынмин ничего не ответил, лишь оглянулся по сторонам и, притянув к себе Чонина за рукав, мягко поцеловал в щеку, быстро отодвигаясь. Ян завыл, снова пряча голову и лицо в капюшоне, начиная качаться на месте. — Нравится, мне очень нравится, спасибо, Чонин. Чонин в ответ только закивал, чем заставил Сынмина улыбнуться. Он бы обнял его и задушил, да вот боялся, что сидящая неподалеку семейка не оценит их поведения. Ким придвинулся ближе, укладывая голову на плечо, стараясь заглянуть в спрятанные тканью глаза. — Не пялься. — Ты в цвет кофты стал, я не знал, что ты умеешь так краснеть. Не в любви же признался. Кстати, влюбился? Чонин молчал, проклиная Сынмина за издевательства. Ким нащупал на покрывале свой телефон и решил сфотографировать этот милый безобразный комочек, но Чонину в реакции не занимать, поэтому несчастный телефон быстро отобрали. Сынмин возмутился, но замер, понимая, что мобильник больше не в его власти. — Все еще под чехлом носишь это нечто? — Чонин пальцем ткнул в вырезанную им когда-то несуразицу из упаковки молочного напитка. Теперь настала очередь Сынмина краснеть. — Так, интересно, а что у нас в заметках? Ким подавился воздухом, начиная кашлять и предпринимать попытки остановить Чонина. — Почему у тебя тут список странностей парня в красной кофте с грустным лицом и мои остроумные фразочки, ты сталкер? — Да ты, как заколдованный мальчик, два слова в неделю выдавливал, мне же нужно было понимать, что ты за человек! — начал возмущенно оправдываться Сынмин, смущаясь сильнее Чонина. С трудом забрал телефон, а в качестве компенсации за насмешки получил несколько поцелуев в макушку и в нос. Постарался успокоиться.

///

По меркам Чонина день выдался шибко насыщенным, напряжение силой сжимало плечи, а грудь все никак не могла расслабиться. Хотелось издать последний вздох и заснуть в беспамятстве на чужой койке. Чонин не боялся ночевать у Сынмина, кровать у того была немаленькой, да и плед был в качестве одеяла. Ночи порою были холодными, но Чонин не боялся замерзнуть. Сам факт ночевки смущал его, ведь он таким не баловался даже в школьное время, когда друзья устраивали посиделки до рассвета. Он, как послушный мальчик, со всеми прощался и возвращался домой еще до полуночи, потому что младший брат не мог спать без него. Малому всегда важно было засыпать под сопение Чонина. Сейчас же в сопении Чонина нуждался Сынмин, который выполз из душа и уставился на растекшегося на кровати парня. Ян попрощался с ним еще полчаса назад, но, видимо, с постели так и не сдвинулся. Оставался лежать на ней и созерцать потолок. Сынмин протер голову полотенцем и, кинув его на спинку стула, подошел к Чонину, усаживаясь на кровать. — Я думал, что ты уже ушел, — сказал он, расстегивая молнию его кофты. Чонин лежал с закрытыми глазами, пальцами постукивал по мягкой ткани покрывала. — Мне вызвать тебе такси? — Ты не хочешь, чтобы я остался? Встречный вопрос не требовал ответа, хоть и не являлся риторическим. Сынмин положил ладонь на напряженную грудь парня, пальцами поднимаясь выше, касаясь чужой шеи. Чонин по-прежнему не открывал глаза, хотя несколько минут назад досконально изучал выстроенное им созвездие. Это было созвездие золотой рыбы, той самой, которая клюнула на желтую футболку и очаровательное лицо флориста. — Хочу, — решил все же ответить. — Как часто ты смотришь на звезды? Сынмин не понял, о чем идет речь. Единственная звезда, которую он созерцал, лежала перед ним на его кровати. — Ты про эти? — пальцем показал на потолок и обратил свой взгляд туда же. Помещение освещал лишь тусклый теплый свет лампы из прихожей, но звезды все же отливали приятным желтым оттенком. Сынмин смотрел на них перед сном, но не вдумывался в смысл их построения. Он вспоминал Чонина, который так трепетно расклеивал их, каждый раз сражаясь с гравитацией в попытках не рухнуть на пол.— Каждую ночь. — И о чем думаешь? — О тебе, — на выдохе и губы поджал, влажной рукой теперь водя по черной помятой футболке. Обводил узор, наблюдал за тем, как вздымалась и опускалась грудь уставшего за весь день парня. — У этого созвездия нет истории, оно не связано с мифами. Оно просто есть. Чонин видел некую схожесть. Будто вся его жизнь оказалась несчастными звездами на небосводе. Звезды сияют для людей, чтобы вызывать на их лицах улыбки. Чонин не знал, для кого он горел, ему казалось, что однажды он потухнет и замерзнет навсегда. Однако созерцатель нашелся, наблюдал за ним, касался своей звезды и начинал улыбаться. — И? — Золотая рыбка символизирует пламя в воде, но вода же всегда противостоит огню. Получается, рыбка не может быть рыбкой, не находясь в воде, получается она и не может быть золотой рыбкой. Чтобы быть золотой и исполнять желания, ей всегда нужна вода, но золото это такой огненный цвет, но вода тушит огонь. — Чонин, я вообще не понимаю, о чем ты, — Сынмин искренне пытался понять ход мыслей парня, но Ян был слишком воодушевлен, а потому четко формулировать хоть что-то не был в состоянии. Его захлестнули эмоции, и он ими давился. — Это созвездие золотой рыбки, и оно на твоем потолке. — Я это понял, но что дальше? Чонин начинал злиться, и то ли на самого себя, из-за того что ничего не мог толком объяснить, то ли на Сынмина, который продолжал беззастенчиво лапать его. — Я — золотая рыбка, а ты — вода, море, океан, речка или грязевая лужа. Без разницы, выбирай сам. Так вот, мы не можем существовать друг без друга. Если не будет тебя, то я не смогу исполнять желания. А если не будет меня, то- — Я понял тебя еще на вопросе о том, о чем я думаю, можешь не распинаться. Чонин негодовал из-за смущения, которое яркими красными пятнами отобразилось на его лице. Сынмин выводил его из себя. — Ты врешь. — Может быть, — с усмешкой бросил Сынмин, чувствуя под ладонью сбитое сердцебиение. — Признайся. — Я люблю тебя. — Я не про это признание. Чонин запоздало осознал сказанное, но когда все же переварил, тут же вскочил. Уселся на кровати, по привычке склонил голову в бок и уставился на Сынмина, не веря в то, что он признался ему. «Однажды одна звездочка отклеилась и упала на лицо Чонина, он даже загадал желание, но уже его и не вспомнит». Чонин вспомнил свое желание. Его желание сидело напротив, с мокрыми волосами, с растерянными глазами, но противоречиво довольной улыбкой. — Я победил? — робко поинтересовался, чувствуя, как сердце сжимается от счастья. — Я поддался, — постарался оправдаться Сынмин. — Я победил. — И что мне сделать? — Поцелуй меня, раз я победил. Губами к губам, руками на талию и сжать почти до хруста, чтобы Чонин воздухом подавился и посмотрел на него так, как никто никогда на Сынмина не смотрел. У Чонина голос красивый, Сынмин это понял еще в их первую встречу. Тогда его бросило в жар, и если честно, никакой десерт его не интересовал от слова совсем. Он купил его потому, что было бы неловко встретиться после на кассе с пустой корзинкой, как будто Сынмин не учел мнение этого парня. Его вообще не должно было быть в том магазине, он просто загулялся после работы и захотел купить себе что-нибудь сносное, чтобы потом с пакетом идти несчетное количество времени до дома. В итоге стоял среди рядов еще минут пять, взглядом сверлил красивого парня с дурацкой кофтой на голове, которого после из мыслей не смог выкинуть. Да уже и не выкинет. И все же, судьба то была или же все-таки случайность? Сынмин не знал, он знал только то, что с тех пор ему очень сильно понравился красный цвет. — Научился целоваться? — тяжело дыша, но не упуская возможности подколоть лишний раз, прошептал Чонин. Когда так нужно было услышать его голос, он молчал, но вот когда он совершенно был не к месту, он начинал болтать, и это злило. Приходилось целовать и чем дольше, тем лучше. Как только дыхание восстанавливалось, Сынмин начинал заново. Чонин таял, как фруктовый лед на палочке, липнул сладким слоем к Сынмину своими руками, которыми так сильно хотел ощутить горячую кожу, скрытую слоем одежды. Сынмин же в свою очередь пытался избавиться от надоедливой черной тряпки, пытаясь стянуть её с узких плеч, вызывая табун мурашек на мягкой коже Яна. Это забавляло, забавляло то, как Чонин жмурился, руками давил сильнее на Сынмина, но сил не хватало, чтобы повалить на кровать. Чонин целовался как сумасшедший, и если сначала с его стороны все начиналось невинно и трепетно, то входя в азарт, он начинал переходить черту. Целовал влажно, мокро, губами будто держал не губы Сынмина, а желанную сигарету, к которой не хватало зажигалки. Ким же поддавался, лишь руками старался удерживать, чтобы Чонин по своей неуклюжести не испортил момент спонтанным падением на ламинат. Он тоже своего рода любимая кружка, если разобьется, Сынмин не переживет. — Сними с себя это, — нервно прошептал Чонин, пальцами неуклюже пытаясь поддеть прилипший намертво воротник растянутой футболки. Сынмин посмеялся, чем заставил Чонина на мгновение прийти в себя и густо раскраснеться. — Что смешного? — Так ты влюбился в меня? — Влюбился, — голос Чонина неестественно ниже, а глаза потемнели. Контраст его слов и выражения лица выбивал из легких Сынмина последний воздух, заставлял вернуться к его губам. Хотелось целовать их до пухлости и посинения, чтобы горели и Чонин к ним пальцами притрагивался, чтобы вспомнить. Сначала Чонину было душно из-за тяжелого ночного воздуха в комнате, после же жарко становилось от взгляда Сынмина, от его губ на шее и руках, на бедрах. Ким заглядывал не в глаза, а сразу в душу, лишал Чонина возможности отступить назад и закончить все на том этапе, где он сжимал уже ныне обнаженные плечи и ерзал бедрами на чужих. Желание близости навалилось чересчур спонтанно, Ян догадывался в глубине души, что требовать такой приз у Сынмина было ошибкой, после которой следовало только отдаваться во власть чужим сильным рукам. Чонин страдал, потому что Сынмин дразнился, те самые упомянутые ранее заготовленные издевки, которые он хранил в себе, разом вылились на Яна в виде нежных рук и томных вздохов. — Разрешаю дышать, — повторил когда-то сказанные слова Чонина, а после повалил парня на постель. Кровать плавилась под спиной, а руки Сынмина превращались в мед на его бедрах и растекались по всему телу. Чонин млел и не находил себе места, тушевался под гнетом чужого тела, пальцами хватался за широкие плечи и в мыслях ловил себя на самом порочном и падком. Губы Сынмина слишком сладкие, подобно тому десерту в их первую встречу. Они с послевкусием цитрусов, которые Чонин так невозможно ненавидел, но видимо с этого момента однозначно полюбил. Руки у Сынмина горячие, знающие свое место. Тело Чонина — золотое сечение, потому что куда бы Ким не уложил свои ладони, везде укладывались идеально, начиная от талии и шеи, заканчивая бедрами. Суматошно целовался, сжимал до боли в чужих висках загривок, ногами прижимал к себе сильнее корпус. Чонин с трудом соображал, попросту подстраивался под действия парня, двигался интуитивно, не зная ровным счетом ничего. Дыхание Сынмина в области шеи обжигало, эхом по ушам и болью в животе, чтобы все скручивало. Чонин хватался за все, начиная от пледа и заканчивая плечами Сынмина, прижимаясь ближе. Пусть и норовился всякий раз затылком вжаться в подушку, губами жадно начать хватать воздух. Его мысли сбивались в кучу, образовывали комок несуразицы, Чонин не хотел его распутывать, полагал, что с этим отлично справляются пальцы Сынмина. Он не предполагал, что все дойдет до подобного. Он не мог подумать о том, что нелепо брошенное признание Сынмина приведет к тому, что устойчивая на первый взгляд кровать, начнет протирать своими ножками дырки в полу, сопровождая это все присущим скрипом. Взгляд прячется в сгибах локтей, Чонину не страшно, Чонину просто хорошо, потому что ничего! кроме дыхания и удовлетворительных стонов Сынмина он более и не слышит. Губы ожогами по шее, руки шрамами по бокам, Чонин картина, а Сынмин художник, который мазками оставит свой след на его теле. Осознание взаимной любви било по груди, обжигающе мчало по венам, дотекало до мозга и плавило его, отравляя и душу и тело. Сынмин слишком хорош, чтобы просто ответить на его бесконечные однотипные вопросы на тему влюбленности одним согласием. Здесь мало было отдать самого себя, здесь нужно было нечто большее, и Чонин однажды придумает, чем воздаться Сынмину, а пока посчитает звезды на потолке. Эта квартира что-то особенно личное их. Там на подоконнике ваза из-под цветов со старыми окурками, а в углу стоит покалеченный горшок. Пианино закидано не только желтыми тряпками Сынмина, но еще и домашними футболками Чонина, которые тот почему-то приносил каждый раз и разбрасывал без спроса. На кухонном столе две кружки, на дне одной несчетное количество чаинок, а на дне другой не растворившийся сахар. В ванной две зубные щетки, одна желтая, а другая красная, потому что они помешаны и фиксированы на своих сугубо личных деталях. В прихожей две пары обуви, протертые конверсы и заношенные до дыр кроссовки. На столе раскиданы цветные карандаши. На стене цветастыми пластырями приклеен рисунок, где два мальчика в характерной цветовой гамме держатся за руки. С настольной лампы свисают два самолетика и оба красные с помятыми крылышками. На пюпитре ноты той самой мелодии, название которой намертво вписано черным маркером на красном стикере, который в свою очередь был вклеен в основание пианино, словно врос. Кровать по-прежнему скрипит, руки все также сжимают плечи, ногти царапают обнаженные лопатки и Чонин корит себя за эти раны, которые останутся на спине Сынмина. Лишь одна мысль утешала его — он заклеит их пластырями.