Дрянь

Первый урок ощущался каким-то бредом, все словно искусственное, размазанное дремой. Микела положил лицо в раскрытые ладони и зевнул. Он решительно не понимал ни единого слова, будто физик в один момент решил перейти с русского на древнеегипетский. С доски он срисовал задачу, как зря сокращая все, что можно, даже формулы, наверное, списал с ошибками. Григорий Николаевич, учитель, и сам не скрывал сонливости, каждую фразу, как музыкальным сопровождением, украшая смачным зевком. Он всегда был какой-то заторможенный и даже замученный, из-под очков в толстой оправе выглядывали непроглядно-черные мешки. При этом для детей он был одним из самых понимающих. Нередко Мики замечал, как одноклассники подходили к нему на переменах и о чем-то болтали. Физик отвечал не то, чтобы охотно. Наконец, учитель сел за свой стол, привычно очень низко опущенный, немного покрутился на нем и уставился в экран компьютера. Он делал так всегда: заполнял журнал и выбирал жертву для выхода к доске. Ворона, что в отсутствие Яси (которой стоило бы написать через пару часов, как проснется, и спросить о ее здоровье) уселся на ее место рядом с Микелой, с самым безобидным видом складывал из тетрадного листа лягушку. Когда поделка была готова, он надавил пальцем ей на лапки, и бумажная зверюшка с тихим шорохом подпрыгнула к руке Мики. Именно он и заставил Ворону прийти с ним на первый урок: их обоих растолкала приехавшая второй день подряд Агния, которая, кстати, была не одна, а с пугающего вида мужем. Тетка, конечно, вопросов о госте в доме вслух не задавала, но Кела по ее выражению лица понял, что те у нее были. Он проспал часа два от силы, и наутро чувствовал себя мало того, что раздавленным, так и еще ужасно смущенным, как будто это его собственным телом и разумом завладел кто-то ему незнакомый и творил невесть что. Он с мелкой непривычной дрожью прокрутил все события до самого отхода ко сну и почти решил, что просто в какой-то момент так сильно ударился головой, что остальное ему причудилось. – Арсений? – обратился физик, и Ворона поднял на него глаза. – Да? – Где вчера шлялся? Вопрос Микелу удивил. Такое могла задать Тонь-Тонна, работа ее в этом заключалась, но физику, казалось, вообще все было побоку. Да и урока у них за день до этого не было. Он в недоумении уставился на парня. Тот лениво указал пальцем руки, которой все еще подпирал голову, на него самого. – Что, да? – уточнил физик и на кивок парня пожал плечами: – Ну, ладно. Мог и сказать. А вообще прямо чудеса, что кто-то смог выпнуть тебя к первому уроку. Серова, к доске. – Что это было? – шепнул Микела, когда учитель перевел свое внимание к вышедшей девочке. – А? Гришка – мой старший брат. Потеряли вчера… В памяти Микелы пронеслась целая куча кадров, как Арсений беспардонно опаздывал на физику или вообще на нее не приходил. И никто из них двоих ничем не показывал, что они были родственниками. Больше его смутило только то, как беззаботно Ворона рассказал брату о том, где ночевал накануне. Снова перед глазами встала картинка их вчерашнего безумства, и Мики невольно вздрогнул. Он почувствовал, как щеки под маской покраснели. Хуже этого могло быть только то, что учитель бы узнал, чем они там занимались. – Да забей, у нас с ним нормальные отношения, ничего нам не будет, – отмахнулся парень и, вырвав из тетради еще один лист, принялся собирать журавлика. *** Русский снова не прошел без приключений. Казалось, Степанида Панкратовна (Мики специально записал ее имя на обложке тетради, чтобы не забыть) подуспокоилась на какое-то время и никого не ругала, но неделю назад, как раз в тот день, когда Яся слегла на непредвиденный больничный, был контрольный диктант, который, естественно, вобрал в себя весь ужас местной фразеологии. И конечно же, было бы странно, если бы Микела написал его хорошо. Он, стыдно признаться, половину услышанных слов тогда просто не разобрал. На бытовом уровне он стал выражаться значительно лучше, но литературная речь, особенно письменная – выше его сил. Потому увидев ожидаемую красную двойку, он только шумно вздохнул и отложил тетрадь, не желая больше даже смотреть в ее сторону. Это-то учительницу и взбесило. Она то ли ждала, когда кто-нибудь сделает что-то, к чему можно было придраться, то ли просто искала, с чего начать свою тираду в его сторону. Началось все с его наплевательского отношения и нежелания учиться, что вот, будь она на его месте, сидела бы до ночи в школе и зубрила бы русский до потери сознания. Мики и сам все понимал. На уроках он сам просил помощи у Яси, а по приезде домой периодически подсаживался к Мирославу или, в крайнем случае, к Демьяну, и те подолгу что-то ему разъясняли. Вот только невозможно выучить все за один раз, тем более, русский язык, похожий на ящик Пандоры. Доказывать что-то этой женщине было бесполезно, она уже самозабвенно дошла до уровня непробиваемой бездарности. Он смотрел на нее устало и почти не слушал. Ее растрепавшиеся редкие короткие волосы, помада этого старческого оттенка, ее свитер в широкую бледно-розовую полоску с круглым вырезом и цепочка нательного креста на груди. Все это содрогалось от ее эмоциональной речи. Она, видимо, выбрала его своей целью. Ведь было, за что: не успевающий ученик, не очень инициативный, иностранец, лицо прячет, да еще и живет не с родителями, а с каким-то дядей. Идеальная мишень, которая вряд ли ответила бы. Но как же ужасно хотелось, чтобы она заткнулась к чертям. Он представил, как у нее внезапно склеились губы, до скрипа сцепились зубы, и она больше ничего не смогла бы сказать в его сторону. Все бы в классе смеялись, а он бы просто смотрел на нее и может, даже улыбался, вот только она бы этого не увидела. Может, и правда стоило заставить ее замолчать? – Господи, ну вы прекратите сегодня или как? – вмешался Ворона, который так-то диктант прогулял и закономерно тетрадь не получал. – Ну, уши уже вянут. Все поняли, что вы питаете ненависть к Вышинскому, в чем бы он там виноват ни был. Но хватит? Он объективно не давал повода. – А ты? Поглядите-ка, явился, советы тут раздавать вздумал, – она моментально переключилась на него. – Никаких я советов не раздавал, вы ослышались. Просто неприятно, сидит человек рядом, в край потухший, а вы его вот так еще сверху грузите. Ну, не дается ему сразу наш язык, не родной он ему, что, казнить теперь? – Послушай, а кто давал тебе право рот тут открывать, а, Ворона? Думаешь, раз ты весь из себя такой особенный, – это слово учительница выделила интонацией так, будто ее от него тошнило, – мальчик, раз все тут тебе в одно место дуют, тебе все можно? Спорить с учителем – это верх хамства, будет тебе известно. – И где это я особенный? – Арсений приподнялся с места и двумя кулаками уперся в крышку парты. – Кто мне тут хвосты заносит? Я хоть где-то своими знаниями дал повод так считать? – Учеба в школе – это не только знания, но и дисциплина, которая тебе чужда. Ты не появляешься на уроках, опаздываешь, творишь что вздумается. – Есть такое, – пожал он плечами. – Ну, такой я человек. Разве это я сейчас у всего класса отнимаю время, которое они могли бы потратить на учебу, пустой руганью на познания Микелы или мое поведение? – Будь моя воля, дрянь такая, каждый твой прогул, каждое слово… родители бы из школы не выходили, инспекция бы за тобой ходила, как конвой. Я все говорю, вернуть тебя надо туда, откуда перевелся. Там тебе и дерзости твоей цену знали. А здесь дети нормальные, а не какие-то там особенные! Ворона улыбнулся ей в ответ во все тридцать два, будто скалясь. Впервые Микела видел его лицо непривычно злым, не готовым признавать критику в свой адрес. Глаза сощурились и недобро заблестели, пальцы сжались в кулаки. Мики заметил, как побелели от напряжения его костяшки. Казалось, он через секунду сорвется и выкинет что-то дикое. Каким-то чудом он сдержался. Провел ладонью по волосам и только лишь засмеялся. Оставив все вещи, он направился к выходу из класса. – Как же жалко! Да если бы я мог, я бы сам вернулся, без ваших нотаций. Только я не могу. Уж простите, что вам приходится терпеть мою персону. Он отвесил ей низкий поклон и вышел вон. Микела понял, что еще никогда Арсений ни с кем не спорил. Он мог отвесить шутку или ответить на вопрос, чаще всего он вообще молча сносил все замечания, но никогда он не огрызался, как бы на него ни ругались. И лишь брошенная фраза о том, что он чем-то неизвестным отличался от всего класса, смогла вывести его из себя. По всей видимости, это могло задеть его больнее, чем даже оскорбления. – Степанида Панкратовна, это было чересчур, – пробасил кто-то из класса. – Ну, давайте, взбунтуйтесь против меня, – хмыкнула учительница, довольная собой. – Кто-то уже давно должен был корону ему лопатой поправить. Решил, что он тут пуп земли, а на деле тупая посредственность с высоченным самомнением. – Замолчи. Микела шептал, но в этих словах было столько злости, сколько он ни разу в себе не чувствовал. Она долго копилась внутри него, чтобы сегодня, наконец, вырваться наружу. И стоило женщине открыть рот, чтобы выплюнуть из него еще что-нибудь обидное, как ее челюсть с глухим хрустом вывихнулась под неправильным углом. Она двумя руками схватилась за горло, пытаясь выдавить из себя хоть звук, но все тщетно. Все в классе переполошились. Староста Юля, сидевшая ближе всех, подскочила к учительскому столу и осторожно дотронулась подбородка учительницы. Та хлопнула ее по рукам, глаза у нее покраснели и слезились от боли. Микела почувствовал уродливое торжество, слыша, как кто-то еще вызывал скорую и звал учителей в других классах, он чувствовал, как собственные щеки ныли от садистской улыбки. Когда он встретился с ней взглядом, он отчетливо увидел во всем ее виде страх, голова ее мелко дергалась. – Испугалась? – шепнул он, зная, что через всю суматоху его слова вряд ли дойдут до адресата. И каково было его удивление, когда учительница, будто почувствовав его речь нутром, зажала уши ладонями и согнулась над столом. Сколько раз он и другие дети по ее вине в душе чувствовали себя так же, как она прямо сейчас? Ее слова, в которых, казалось, не было ничего особенно злого, словно иголкой подцепляли самые болезненные места и впивались в них с особой яростью. Микеле хотелось, чтобы она прочувствовала все это на себе. – Как приедут врачи, заговоришь, – приказал он, вставая с места. Он медленно, будто издеваясь еще больше, собрал свои и Вороны вещи, закинул рюкзаки на плечи и побрел из класса. В коридоре уже почти собрался хаос, дети выглядывали из других кабинетов, высовывали носы как можно дальше, пытаясь разнюхать, что же случилось, учителя тщетно пытались усадить их на места. “Где ты?”, – написал он сообщение Вороне. “У чердака”, – пришел ответ через минуту. Мики поспешил к указанному месту. В какой-то момент он почувствовал, как осознание случившегося накрывало его с головой. Он только что самолично навредил живому человеку! Злость настолько заслонила ему глаза, что он причинил другому боль. Да, это была злая женщина, да, она обидела и его тоже, и не раз. Но если подумать, она рядом с ним была беззащитна, как ребенок, и он подло и жестоко этим воспользовался. Когда Ворона уже был в поле зрения, Микела был готов разорвать самого себя от накатившего чувства вины. – Как ты с урока ушел? Арсений легко встал с насиженного места и подался к нему навстречу. И пусть он всячески пытался это скрыть, его внешний вид выдавал его внутреннее состояние с головой: он казался разбитым. – Слушай… я такую дичь сделал, – Мики опустился на ступеньки и запустил пальцы в волосы. – Что случилось? Ворова присел рядом и положил ладонь Келе на плечо. Через рубашку чувствовалось, какими прохладными были его руки, наверное, замерз тут сидеть, а уходить не хотел из упрямства. – Я Степаниде челюсть свернул, – признался Микела и низко опустил голову, лишь бы не показывать глаза. Вина снова подползла к горлу. Он чувствовал себя чудовищем, тем, кому нельзя было даже близко находиться в обществе. Еще хуже делалось от того, что пару минут назад он был почти счастлив, видя чужие страдания. Как будто он был героем, а она поверженным злом. Неужели такая его истинная натура? Властная, жестокая, любящая приказывать? Неужели на самом деле он опасен? – Что… вот прямо так? – Арсений многозначно посмотрел на свою руку. – Да нет же… приказал, она и… громко хрустнула. Что я натворил? – его начинало трясти. – Она продолжала говорить про тебя гадости. Нет, я себя оправдываю… я не имел права так с ней поступать, что бы она ни говорила. Что мне делать? – Ну, тише, тише. Чужие пальцы осторожно гладили его по спине. Микеле казалось, что он тонет. Собственная тьма стала для него таким шоком, что он не знал, как с ней справиться. В голове путались самые безумные мысли. Он хотел вернуться и во всем признаться, хотел сбежать так далеко, чтобы никто не нашел, хотел запереть себя где-то в непроглядной местности или вообще убить, лишь бы эта его часть не развивалась, не росла и не крепла в нем. Он ведь не такой. Он застенивый и пугливый, он ласковый. Он умеет любить, он умеет заботиться о тех, кто ему дорог. В нем просто не может быть места этой части. Но она была. – Что мне делать? Я… Арсений, я что, чудовище? – Господи, нет. Не знаю… ты же можешь исправить? – С ней все будет в порядке, когда приедут врачи. – Ну, вот. Все нормально. – Не нормально, я не нормален. – Ты и не должен быть. В смысле, нет же критериев нормальности, я к этому. Знаешь, если тебе все равно плохо, ты можешь подойти и поговорить с ней. – И что я ей скажу? – Ты не обязан ей в чем-то признаваться, просто… поделись тем, что чувствуешь? Хотя знаешь, я, честно, не шел бы. Кто-то уже давно должен был ее проучить. *** Когда с последнего урока прозвенел звонок, Микела задержался, ожидая, когда все в школе разойдутся по домам. Хотя, скорее, он просто тянул время, пытаясь принять решение. Он знал, что Степанида Панкратовна после отъезда скорой осталась вести уроки. Челюсть ей вправили, и чувствовала она себя, вроде как, нормально, но легче самому парню от этого не становилось. Он не знал, что собирался ей сказать. Извиниться? В самом деле рассказать, что ему больно от ее слов? Выплеснуть наружу все накопленное? Как ему не хватало совета. Коридоры погрузились в ту тишину, где каждый шаг отдавался на весь этаж глухим эхом. Такая магия происходила с ними лишь в те моменты, когда жизнь покидала школу, и редкие задержавшиеся обитатели отзывались во всем здании удивленными звуками. Закатное солнце из огромных пыльных окон освещало топорщащийся в некоторых местах линоллиум. Микела старался ступать как можно тише, перекатывая стопы с пятки на носок, чтобы не потревожить эту странную безмятежность. У кабинета русского языка он вновь почувствовал себя некомфортно: мурашки пробежали по рукам, слух напрягся, будто в ожидании засечь притаившегося зверя. За приоткрытой дверью слышались приглушенные голоса. Учительница была не одна, с ней кто-то беседовал. Подкравшись поближе, Мики узнал в этих нотках голос Антонины Антоновны. Только ее и не хватало. – При всем уважении, я искренне не понимаю, почему вы так враждебно настроены к мальчикам. Чтобы другие дети подходили ко мне и просили поговорить с вами насчет Вышинского и Вороны – это уже из ряда вон. – А что такого? – Степанида Панкратовна звучала уверенно, Мики даже представил, как она нахохлилась в своем кресле и сцепила руки в замок. – Один непробиваемый идиот, второй – бездарь-нарушитель. – Степанида Панкратовна, – голос у Тонь-Тонны приобрел снисходительный, кроткий оттенок, – ну, разве можно так о детях? Микела очень сильно старается, даже по моей химии, я вижу, что ему физически больно все это учить, но он пытается. И по вашему предмету, я уверена, мальчик делает все возможное. – Тоня, ты вообще видела его письменные работы? Он же твоему классу все показатели рушит! Пусть репетитора нанимают. – Это дело семьи, но все же, зачем так публично ругать мальчика? Что он сделал? Я сама тогда с ним поговорю. Да и что с показателями? Нам ведь нужно поддержать Микелу, мальчик только приехал, чужая страна, матери с отцом здесь нет, лицо его… Ему сложно. – Да он пыль тебе в глаза пускает. Весь из себя такой зайка-зайка, а на деле. Ленивый, борзый, потому с Вороной и спелся. Два сапога пара. – Опять же, Арсений, – вся былая мягкость исчезла из интонации Антонины Антоновны, она явно сделала хмурое лицо. – Я, конечно, сама могу на него прикрикнуть за его поведение, меня тоже не устраивает его посещаемость, как классного руководителя. Но давить на его личность. Вы же знаете, что это за ребенок и в каком состоянии мы его получили. Микела почти не дышал, вслушиваясь в каждое слово. Он вспомнил утренний конфликт, что-то было брошено про “особенность” Вороны – речь шла об этом? Да, он был не то, чтобы прямо самым обычным подростком, но все же и на кого-то столь проблемного не походил. Он все еще был просто человеком, просто парнем со своими тараканами, свободолюбивым, немного шабутным. – Вы с Гришкой с ним носитесь, как с писаной торбой, а он сел на шеи и ножки свесил. Не верю я, что с ним что-то такое происходит. Ни морально, ни физически, он не похож на то, что вы мне так упрямо описываете. Даром, что хромает. – Ну, не верьте, если вам так угодно. Но контролируйте себя при нем. Может, вам этого не видно, что странно, но может хоть мою просьбу уважите? Вам может быть все равно, но мне не хотелось бы снова оказаться в той ситуации, как было в восьмом классе. Я, в том числе, очень много сил потратила на то, чтобы он хотя бы социализировался в коллективе. И я во второй раз не смогу провернуть то же самое лишь из-за ваших слов. – Он не стоит того, Тоня. – Стоит. Это очень талантливый и человечный мальчик, поэтому стоит. То, что он пережил, и что он сумел с этим справиться, это вообще чудо. И Микела, к которому он прилип, тоже стоит. И каждый ребенок в моем классе. И если вы продолжите в том же духе унижать хоть кого-то из них, я вынуждена буду обратиться к администрации школы. – О, Кела, а я как раз тебя искал! – донеслось с другого конца коридора. Мики вздрогнул, поднял плечи так высоко, что они почти прижались к ушам. Он поспешно приложил к лицу указательный палец, надеясь, что их не заметили. Ворона быстрыми шагами шел к нему навстречу, топот стоял достаточный, чтобы их раскрыли. Парень наскоро отступил назад, чтобы ни у кого не сложилось впечатления о том, что он подслушивал. Первой из кабинета выглянула Тонь-Тонна. Она окинула своим привычным, слегка усталым взглядом сначала Микелу, потом приближающегося Ворону. На секунду Мики показалось, будто улыбка коснулась ее губ, но она тут же скрылась под обычной строгой маской. – Вы чего тут, дети? – По… поговорить хотели со Степанидой Панкратовной, – икнул ей в ответ Мики и от неловкости затеребил резинку маски. Антонина Антоновна вздохнула и потерла переносицу, на которой виднелся небольшой отпечаток от долгого ношения очков. Она обернулась, бросив взгляд на коллегу, и снова вернулась к подопечным. – Все в порядке, Микела. Идите домой, мальчики, домашку делать. Арсений, проводи товарища, спасибо. Дверь кабинета захлопнулась у Мики перед носом так быстро, что он даже попрощаться не успел. Подошедший Ворона коснулся его плеча и заглянул в глаза. – Ты чего? – Услышал кое-что, – уклончиво ответил Мики и потянул парня за собой на выход. – И удостоверился, что Степанида заслуживает только смачного пинка? – Есть такое. Арсений, сможешь мне ответить? – Смотря на что… – Что с тобой случилось? – В каком смысле? – Что произошло такого, что нанесло тебе ту травму, о которой они там говорили? Я тебе свой секрет рассказал. И я видел, как ты изменился, когда русичка тебя обижала, ты ни с кем никогда не споришь, когда на тебя ругаются. Значит, тебя она тоже задевает.