Серебро под патиной

      Спасение от боли необходимо испытать всему живому. Иной вариант впору только мученикам из мифов и легенд — и вечные страдания нравятся только тем, кто не только сам лишён счастья, но и хочет лишить других. Избегать страданий — единственный путь развития жизни, иначе она топталась бы на одном месте. Любовь призвана справиться с любым страданием — и затирает собой отметины и заглаживает ущерб.       Однако поберечь от невзгод — черта как будто больше родителя, чем любовника. Однажды моральная зрелость не будет трактоваться как что-то, свергающее горы, когда ты всецело крепок и ко всему готов; когда не заплачешь ни от раны, ни от потери. Но и утешения ты всё равно захочешь, ненароком разбив коленку — ребячески и по-детски наивно. Любовник тебе не родительская фигура, не наказ и не целебный бинт. И если ищещь в нём утраченное семейное тепло, обратись к семье… или же назови своей новой. Честно себе признайся, что ждёшь над собой опеки, как капризное и неразумное, как ребёнок — признайся и партнёру, что его обязанность теперь вечно смотреть под твои ноги и отпинывать с пути камни. Нравится? А нравится ли ему?       Материнское тепло должно получать от матери. Как быть тем, у кого по воле судьбы никого нет? Что это? Тяга к детству? Детство ведь было. Возможность побыть вновь беззаботным, упростить сложное, освободиться от обстоятельств? Забыть про груз ответственности? Отдать его чужому плечу? Притвориться ранимым и слабым?       Однажды всякая любовь столкнётся с этим. Каждый увидит по-своему: в ком-то жажду отца, в ком-то раннее взросление. Кто-то изначально лишён категории родительской семьи. Стало быть, невозможно и чувства иметь, ей присущие?       Люмин было сложно объяснить семью — родство звёзд довольно идеалистично. Материального тут мало — и из общих категорий заботу друг о друге она понимала относительно. Итэр был сдержан и холоден — всегда, а не только тогда, когда Тейват оборвал крылья и прибил каждого к моральному рубежу. Он тоже не мог объяснить чувства семейности — и ни одна ни им, ни ей прочитанная книга, ни единая встреченная судьба разгадку не приблизили. Нет, семья, конечно, понималась ими правильно — как родственная категория. Как особая близость по праву рождения. Как некоторая условность, когда забота о тебе не становится только твоей целью, а находит отражение в мотивах других. Когда часть собственных тяжёлых дел закономерно делится на всех в твоей семье. И всё-таки, понять в полной мере это было невозможно. Если бы была старшая звезда, родительская, если б её пыль отделилась и сформировала их с Итэром, если б им не пришлось учиться и самостоятельно узнавать, что есть хорошо и плохо для каждого отдельно взятого понятия, для каждого мира в его грязи и великолепии, если б хоть какой-то, хоть самый малый гнёт бытия эта звезда забрала бы себе, может быть, семья стала бы для них понятием ближе и яснее. Но, увы, — очевидно, и Люмин, и Итэр постигали мир вдвоём, но порознь, по сути соревнуясь и ища почвы, где один сумел бы обойти другую, и где другая состоялась бы лучше первого.       Соперничество не слишком вязалось с семьёй.       Иначе говоря, отсутствие родителей как личной ценности заставило их выбрать семьёй и друг друга, и что-то как можно дальше от самого смысла родителей.       Сяо, как ни странно, сразу понял, что здесь его персональное, личное родство с Люмин в суждениях и категориях близко, как ничто другое — ближе разве что их обмен чувством в слове и словом в чувстве. Семья… Кому как не ему знать, что есть иметь братьев и сестёр, но не иметь родителей? В конце концов, даже родственной ту связь, что была с другими, он называл, подражая людям. На деле же это был единый на всех котёл гнева, где каждый демон пил по глотку и подливал собственного бурлящего пламени, деля его на всех и у всех же отбирая. Где у людей родство объясняла кровь, у Якш стало общее начало — и общим же началом объяснимо было родство Люмин — какая разница, из гневного эфира ты отлит или из материи времён? Так или иначе, Сяо посочувствовал ей, когда разговор о родителях она поддержать не смогла, но объяснила, что есть семья в целом, и каких свойств от неё ждут. Механически, немного сухо — он поймал себя на мысли, что хотел бы голоса живее и слаще, и тут же отделил для себя понятие семьи родительской и семьи личной — и Люмин ему даже не пригодилась и не потребовалась как учитель. Она просто вдруг из категории «равная, как сестра» превратилась в «равная, как супруга», и он осознал совершенно явственно и крепко, куда гнутся собственные крылья ощущением власти над жизнью.       При всей скрытности, при всей любви делать выводы одному, Сяо всегда восхищал Люмин ещё и тем, как каждый новый виток сознания ему хотелось закрепить. Обозначить перед ней — и ожидание похвалы казалось ей забавным элементом семьи уже родительской — будто бы мама хвалит тебя за правильно выученный урок. О, нет, она не хотела быть кем-то вроде мамы, даже если всегда была и оставалась учителем — в конце концов, никто так и не был мамой для неё — но понимала, что в его конкретном случае важно ставить ещё растущее сознание на одну ступень с собой. Вызвалась учить — так учи. А раз жаждешь личностного роста, то не смей отпугнуть или отвадить: хвали за малое и увидишь шаги к большому.       В конце концов, любовь и нужна, чтоб вместе расти — а если кое-кто ещё не дорос до единения разумов, помоги. Научи — и в этом заслуга и родительской семьи, и личной, но эта любовь уже сродни платонической. Учить можно и без романтических чувств. В одной семье тебя любят за то, что ты дочь или мать. В другой — за то, что ты есть. За то, что в себе заключаешь. Потому духовный рост родительской семьи ограничен, а личной — подобен бескрайнему океану, где под одной глубиной скрывается другая. Потому Люмин не захотела бы иметь родительской семьи — лучше сразу обзавестись личной.       И возвращаясь к защите от боли, защита родительской семьи направлена ограждать до тех пор, пока не научишься сам. Защита супруга — от той боли, от которой не сумел, но старался укрыться.       Любить — значит ценить чужой ресурс. Сознавать, что нельзя спекулировать на вынужденной защите. Всем свойственна усталость, даже если кому-то рвение защищать готово её перекрыть.       Люмин не ожидала к себе защиты, пока не приняла простой закон чужой души — стойкий, но порывистый, постоянно шквальный, но берущий силу будто из ниоткуда, порыв беречь, оберегать поначалу казался странной опекой. Нет, это было просто и понятно, но все прошлые разы с кем-либо, не с Сяо, были словно актом родительской опеки, чем её собственным супружеским допущением быть где-то неосторожной. Родительская опека была словно построена на вине — пресловутое «не расстраивай маму». Супружеская — на том, как где-то твоя пара уравновесила твои промахи. За это стоит быть благодарной — как равной своему супругу и смышлёной — а не беспомощной и по жизненной иерархии нижестоящей, как ребёнок нижестоит для родителя.       Сяо был готов беречь её жизнь строже своей, но, вздохнув, порой позволял ранить себя. Даже обдумав хорошенько, Люмин не сразу поняла, почему.       Во снах она резала ладони. В жизни он перехватывал пальцы у кромки копья. — Поранилась? — Нет. И не хотела, чтоб поранился ты.       Он глянул на ладонь с удивлением. — Я всегда думал, я должен отнимать боль. — Не должен, — слабо улыбнулась она. — Учись любить по-другому. — Разве плохо? — Плохо, когда только этим и занят, — помрачнела она. — И когда поводы не кончаются. — Про поводы — это к тебе, — усмехнулся он. — Сто раз говорил, сначала зови, если что. Это же просто. — Ничего не бывает так просто. Представь, что мне не хочется вынуждать тебя. Что защита жизни, вообще-то, небывалая форма самоотверженности, и она, будем честны, редко нужна. Вернее, пусть она будет редко нужна. Разве не разумно?..       Сяо помолчал, чувствуя и странное веселье, и нечто сродни оскорблению — как будто она обозлилась и постаралась отнять то единственное свойство, которое в его понимании, бесспорно, присуще любви. Решила за него, как любить? Смирись, дура. По-другому не умею.       Однако вместо насмешливых мыслей он взглянул на молочные пальцы и без особых раздумий мазнул по ним с кисти кровью, представляя, что она действительно укололась. Собирая внутри всё, что почувствует.       Она тоже посмотрела вниз, прокатила под пальцем крупную чёрную каплю — зрелище для неё лично обыденное до крайности, и тут её обожгло пониманием, почему. Сяо заметил, как поникли её брови, и перехватил пальцы. — Нет, не надо. Не воспринимай это как обязанность, — он замялся, выбирая слова. — Послушай… Я же совсем не об этом. Я оскорблю тебя, если назову украшением жизни?       Люмин вскинулась, пытаясь придумать ответ. Что-то оскорбительное в самом деле прозвучало. Что-то несерьëзное. Что-то о тех, кто неспособен думать о себе сам. Что-то на детском… И на девичьем. Что-то наивное и простое. Что-то как будто критикующее её — тайно и свысока. Что-то про то, как ничего не нужно ценить — ни себя, ни его. Лицо выдало её прежде, чем нашёлся ответ. — Нет, пожалуйста, пойми, — он увлëк её ближе, — как ещё любить? — Украшение?.. — она вздохнула с лёгкой, допускающей презрение улыбкой, — допустим. Гожусь только радовать глаз? — Не в укор же, — он замялся, но тут же вспыхнул, — а стоило бы. Уж лучше б только радовала. Мало в мире боли? Мало страха за цену твоей жизни? Вечно играешь опасностью. Меры не знаешь. — Ну, давай, критикуй меня, — вздохнула она с грустью, пытаясь сложить слова, почему расстроилась — и успокоить, и обласкать. И не просто так, а показать, в чëм тревога — и своя, и чужая. — Ты опять не воспринимаешь меня всерьёз, — обиделся он на эту вновь лёгкую улыбку. — Ещё и отбираешь шанс поберечь. — Нет, — задумчиво протянула она, — не так. Я не понимаю, что ты имел в виду — разве что и впрямь оскорбление. Я… делаю поправку на наши различия. Я ведь точно так же, как и ты, не могу понимать всё — и многое из того, что ты мне говоришь, для меня неясно, и даже слова не объясняют. Возможно, мне даже не нравится, какие ты слова выбрал — но я это прощаю. Вспоминаю, что ты меня любишь — а значит, не имеешь ничего плохого в том, как изъясняешься. — Как будто не поняла, чего прошу. — Поняла, но… Здесь мне скорее важна форма, чем содержание. Очевидно, как забота заставляет принимать обличье покровителя — и сопротивляться, если я против. А слова… Нет, не думай, я не обиделась. Даже если ты критикуешь меня, разве ты делаешь это со зла? Ты же хочешь, чтобы я стала лучше. Для себя — не для тебя. Ты для критики выберешь что-то по-настоящему важное. Это ли не любовь? Тебе ведь важно быть услышанным — а значит, что-то ты даже в обиду вложишь, что содержит смысл. Разве нет? — Разве стоит обижаться на «украшение»? — Нет, но я не беспомощна. А ты — не король драмы. — Что это значит? — наморщил он лоб. — Не любишь спектакли с собой в главной роли, — хихикнула она. — Да уж, — он поморщился снова, вспомнив праздничный ужин. — Но я не стану молчать. Береги себя. Ради себя. Ради меня. Ради Паймон, в конце концов. — Прости, — улыбнулась она снова, — захотелось поспорить. А ты как всегда… Даже извинился заранее, вдруг обидишь словом. Удивительная осторожность. — Компенсация за прежнюю грубость, — совершенно серьёзно сказал он. — И всё равно прости. — Прощаю. — Иногда кажется, что кто угодно сумеет любить лучше, чем я. — Вот это уже настоящая глупость, — довольно замурчала, прижавшись ближе. — Вообще… Честно? Я считаю, что вся моя удача кончилась на тебе. Мне больше не повезёт нигде и никогда — потому что повезло тебя встретить, и… Нет большего приобретения в жизни, чем ты, понимаешь? Я же не верю в удачу, как люди — не загадываю, не соблюдаю ритуалы, не ищу подтверждения каким-то совпадениям… Но карма заставляет верить в баланс… И содеянного, и случившегося. И выходит так, что… Что твоё появление затмевает всё другое. И если оно не слишком хорошо, чтоб быть правдой, то… Баланс плохого и хорошего как будто значит, что из-за тебя… — Ой, ну только не говори, что я слишком хорошая, а значит для равновесия приношу одни гадости, — полусерьëзно перебила Люмин. — Ни разу. Но слишком хорошая, чтоб с тобой случалось плохое. Как-то так. И «украшение»… Прости, звучит действительно не очень. Ты много делаешь. Ты… Ты мой лучший друг. Возможно, даже единственный друг…       Он притормозил, жуя во рту слова, а в голове мысли. Люмин погладила его по плечам, достоверно зная, что он прячет в шее лицо, потому что его коробит знакомым ей страданием от невозможности подобрать слова, чтоб соответствовали хоть приблизительно тому, что хочется описать, и сразу простила. Впрочем, она и не обижалась. Так, решила, что существует на правах хорошенькой девчушки — чтоб отвлекаться от дел, и…       Он сказал что-то, тихо-тихо. — Что? — склонилась она ниже, чувствуя вину, что отвлеклась. Сяо, впрочем, никогда не обижался сам на это отвлечение — будто бы представлял её очень занятой мыслями даже тогда, когда над собой приходится делать усилие и выражать внутреннее внешним. Пусть — да и жалкие потуги в слова будто ничего не значат. Иронично, что Люмин думала совсем иначе. — Пойми, что… Я всегда готов к худшему. И в отношении тебя предотвратить худшее — это не просто слова. Под «украшением» я имел в виду, что не хотел бы ни щербинки, ни царапинки на тебе. Пусть баланс проявляется по-другому, но только не твоей болью. Пусть моей. Пусть ещё чьей-то — я постараюсь, чтоб действительно моей. Но не ты. Не надо. — Вообще-то это не так работает, — иронично фыркнула она в ухо. — Соломку глупо стелить, а баланса и вовсе нет. Лучше дай мне набить шишки — и тогда малейшая щербинка после их полного отсутствия не будет ощущаться катастрофой. Жизнь никогда не «воздаëт» по заслугам — не знаю, чему учат Адепты, но у вас полно и смирения, и работы над собой — ради какого-то отложенного результата. Пойми, что живём мы сейчас, не в воображении, а каждое мгновение пополам: и хорошее, и плохое. Никто не навалит на тебя грехов, потому что один раз в жизни повезло. И вообще, страдалец ты мой, на тебя как ни посмотришь, плакать хочется. Когда ты уже будешь счастлив? Мне решить за тебя, если боишься?       Он всхлипнул тихонько, но промолчал. — Горе луковое. Думать наперёд хорошо. Думать настолько наперёд — уже болезнь. И не карма, а шизофрения. — Шизо-что? — Не важно, не отсюда слово. Но ты лучше поменьше думай, а побольше живи. Сложно, но можно. Я в этом помогу. — Ты всегда помогаешь. — Так и должно быть. Я хочу, чтобы тебе жилось проще. Это ещё одна причина, почему не зову. — Проще не допускать проблем, чем разбирать последствия. — Мудро, но… Ладно, каждый при своём. Бесполезно с тобой спорить, лоб упрямый.       Он посопел в шею — так, для вида, и Люмин с удовольствием и нежностью прижала к себе за плечи. Упрямый, но любимый. — Надеюсь, не жалеешь. Могла бы. — Жалею? Тебя? Всегда жалею. — Нет. Что связалась со мной. Уговариваешь почем зря. Знаешь же, что бесполезно. — Жалею?! Да ни в жизнь, дурачьё.       Она смеялась. Ее смех брызгал кипятком — и лился по плечам. Сяо прижимал её ближе и ближе — и всё, о чём мог подумать — чтоб это никогда не кончалось. — Неужели любишь за споры? — Ну упрямый, и что? Зато честный до безобразия. Своенравный, но готов прислушаться. И при этом ты понимаешь, что от конфликтов не скрыться. Я ведь восхищена тобой… Удивлена, невероятно удивлена твоим поступкам. Они красивые — ты вкладываешь себя там, где действуешь не по списку. И я люблю это в тебе — ты говоришь с миром душой. Не зачерствеешь — и любовь твоя мне по душе больше, чем чья-то ещё. Но не думай, что я выбирала и придиралась. На самом деле, действительно выбирала, но… Когда дело касалось тебя, выбирать приходилось не головой. Порыв внутри выбрал тебя сам. Как я могу воспринимать тебя негативно, если однажды доверилась сердцу, а не голове? — Не обязательно так подробно, — он смутился, чувствуя себя должным вернуть ей столько же слов в ответ. — Я не очень горазд в комплиментах. — Так это просто… То, что на уме. Ты же знаешь. — Красноречивый у тебя ум, — поворчал он себе под нос. — Ну а что я могу? Бодаюсь с тобой, кто правее, а на самом деле… Я как слепой, который рядом с тобой видит, понимаешь? И никогда глаза не обзовёт проклятием, даже если порой они видят что-то неприглядное. Само выходит упрямиться — чтоб ты рассказала, почему не надо. — Получается, даю тебе восприятие? — Отличное от моего и не всегда мне по душе. Но нужное не меньше. — Как новое чувство? — снова смеётся она. — Так и есть, — запинаясь, сразу соглашается он. — Не пять простых, где для каждого по части тела. Есть другие: для головы, для сердца. Для голосов внутри. А любовь она как что-то снаружи, а не внутри. То есть, ты для неё не нужен, она просто есть, но она тебя окружает и пронизывает. Ты из неё состоишь, ты её часть, но вместе с тем ты есть ты, и ты правишь сам собой. Ты даёшь мне возможность оставаться собой. Вот. — Правильно, так и должно быть. Когда оно правит тобой, это ещё влюблённость, а не любовь. — Оно тоже было, — смутился он. — Взрослеешь, — хихикнула она, — это важный переход. — Я так и не понял, когда он был. Но в какой-то момент из тревожно-плохо стало тревожно-хорошо, и захотелось, чтоб тебе тревожно-плохо никогда не было. И вообще, заканчивай про это болтать. Я опять тупею, а вроде как спросил, как быть умным. — Так легко же — не считай себя правым, и уже будешь умнее любого. — На практике неприменимо. — Да ну. — Ну да. Или я необъективен, когда ты ноешь после очередной драки? Умнее было бы позвать, но нет же, «я сама». — Зануда. — Причём другим ты легко позволяешь делать что-то за тебя. Но стоит мне… — Мне нравится, как ты бесишься. — Ах так? — В этом весь шарм. Но тебе не понять, ты глупый. — Кажется, кое-кто король драмы. — Королева тогда уж. — Королева, — согласился он. — Тогда жду королевского обращения, — откинулась она назад, чувствуя, как тело с удовольствием откликается на некоторые слова и собирает его теплеющую порывистость. — И не надоедает? — наклонился к ней, распознав её намëк, тепло улыбнувшись её красной щеке и шаря ладонью под шарфом. — Ни капли. Это же ты. И можно такое только тебе… Это как определённое удовольствие в жизни ассоциировать только с тобой. — Лестно, — хмыкнул он, посерьёзнев, и приник ниже. — Надеюсь на то же самое в ответ. — Конечно, — удивился он — разве не очевидно? — До сих пор сомневаюсь. Как принуждаю каждый раз. — Не принуждаешь, не волнуйся. Это как… Честь быть твоим. Ну… — Ну да, да. Но не совсем. Всё равно как дело из списка. Для галочки. — Совсем неправда. Кое в чëм ты права, но в целом — нет. Не решай за меня. — В чëм не права? — Что мне совсем не хочется. Хочется не сразу, а… попозже. После наблюдения за тобой. После… твоих реакций на меня. После осознания, что я их причина, понимаешь? И… Ты волшебная. Неописуемая. Красота твоего тела как будто продолжает красоту внутреннюю. Это не просто так. Я как свидетель твоих особенных черт, — совершенно серьёзно сказал он, гипнотизируя её мутные глаза. — Каких? — Того, какая ты… — он скользнул взглядом вниз, на плечи. Залюбовался ей. Неспроста — он научился читать эмоции тела порой лучше, чем эмоции лица. И для неё использовать этот навык было не просто оправданно, а как будто без него вовсе нельзя. Обвёл глазами ключицы, заметил, как она чуть потянула в нетерпении шею. Улыбнулся — и ей, и тому, что от неё сегодня услышал. Она не хочет ждать. — Капризная. Избирательная. Счастливая, что твой выбор тебе мил. Я прав? — Слова-то какие, — покраснела она. — Ну почему всегда «милый»? Вы, что, других слов не знаете? — Ну нравится оно мне, — рассмеялся он. — Как ты. — Оно слащавое. И очень расхожее. И не к месту. — Не к месту тебя так назвать? Мне перестать? — Ни за что, — возмутилась она удивлению. Почти прокатила по языку. Сладкое, не слащавое. — Только от тебя оно… нежное.       Он засмеялся тихо, едва касаясь дыханием уха. — А говорила, не любишь нежности. — Соврала.       Он улыбнулся ей в висок, целуя сквозь волосы. — Лучше не ври, милая. Я же слишком зануда. — Скажи ещё раз. — Милая, — тихо скользнуло шёпотом. — Ещё, — вспыхнули её щеки пониманием, что он нарочно ласков голосом. Спокоен, тих — как всегда, но есть в нём нота ласки и спрятанной сладости, её не выделить как явное обожание или хрипотцу страсти, она похожа на преклонение, на личную тайну — и чтоб расслышать её, не нужно слишком чуткого слуха. Хочется потребовать ещё слов. — Почитай мне… Нет, лучше поговори со мной. Нет! Расскажи, о чем поют птицы.       Он засмеялся — и она зажмурилась от наслаждения, от волны горячих мелких мурашек по плечам, от прилива тёплых волн, льющих под смех. — Придётся, раз просишь. Что ж, одни трещат про то, какой сегодня чудесный день, чтоб посвятить его любви. Понимай как хочешь. Слова пришлось изменить. — Согласна, — хихикнула она, — а говоришь не красноречивый. — Я просто приличный. Не то что ты. — Это всё сугубо личная свобода. — Кстати, о свободе — другие поют, что им тесно в ветвях и хочется в небо. Третьи — что вода в пруду холодная, как горные слëзы. — А ты? О чём бы пел ты? — Тебе или вообще? — он вздохнул, определяя внутри готовность на некоторые решения, — что ж… Только тебе. О том, как свет звёзд видно только ночью… О том, как понять жизнь… — Эй, ну мы же про любовь! Какая жизнь? Опять начинаешь? — Ладно, ладно, — про любовь… Любовь?.. Не знаю, чего ты ждёшь, что хочешь услышать, но думаю о том, как… О том, как оступишься — поймаю, утонешь — выловлю, обожжешься — задую пламя… Я же говорил, почему ценю. Но я не могу уберечь от всего или даже не совсем стремлюсь — я понимаю, как ты вольна делать, что вздумается, а я — лишь мириться с последствиями… Но я вижу каким-то воображением, как ты принимаешь решения — а я рядом и… вместе? Разве можно сложить песню из этого? Прости, что без рифмы, но… Я бы пел про то, как быть тебе парой дороже всех наград. — Скажи честно, ты счастлив? Или хотя бы будешь? — Слезы-то вытри, — целует он ей веки, — конечно, счастлив. Знаешь, как был бы ещё счастливее? Если б знал, как стать тебе ещё ближе.       Она не стала отвечать — просто плакала долго и тихо, накрывшись им как одеялом и дыша его тёплой кожей. Дыша его молчанием — лучше уже сказанных слов. — Да никак. И поймал уже, и выловил, — просипела она, всхлипнув. — Только не лезь в огонь, прошу. — Не буду. А правда, что… — Что? — Что вы ловите палочки… Когда…       Он сразу понял, о чём она, и прищурился. — Зачем спрашиваешь? Хочешь попробовать? — Зачем? Верю, что поймаешь. — Ах, вот так? — засмеялся он, — ладно. Это, что, согласие? — Согласие?       Он вздохнул, смеясь, догадавшись, что она не совсем поняла, насколько это важный жест, и легко себя пересилил — и все прошлые попытки это сказать. — Станешь моей женой? По-человечески… Не по-птичьи? — А разве не уже? — проморгала она набегающие слëзы, считая договор на словах давно совершëнным.       Он не стал отвечать. Коснулся лбом лба, с вечным, наполненным любви к жизни, удовольствием, легонько клюнул носом, потëрся, набрав с него остатки слëз, оставил поцелуй на галочке губ. Она придвинулась, нахмурилась от чувств, отдав всю власть над собой силе, окрыляющей даже камни. Захотелось смеяться — но он прервал её лёгкий смех, поцеловав в дрожащие губы ещё и ещё. А она всё равно смеялась тише и счастливее. Обещала ведь не лезть в огонь, но раз пожар не потушить, сгореть в нëм удивительное блаженство.