Серебро под патиной

      Если бы Люмин вела счёт самым распространëнным репликам, «пойдём отсюда» она бы слышала от Сяо чаще, чем Паймон жаловалась на пустой желудок. Паймон как раз пожаловалась, и ей пришлось исполнить их маленькую невысказанную просьбу, взять обоих за руки и увести подальше от базара, на котором уже догорало закатом вечернее застоявшееся пекло.       Люмин смотрела для себя необычно, с прищуром — Сяо затылком ощущал её пристальный взгляд, в котором откровенно читалась ревность. Кажется, она была полна смятения — и губа, закусанная, выдала, и немного беглое, с оглядкой на других и снова на него лёгкое негодование. Он прятал улыбку за прозрачным, едва видимым намёком усмешки, но если б глянула Люмин в лицо, поняла бы сразу — она, кажется, впервые для него читалась как открытая книга. Он мог озвучить её мысли — и если бы хотел, то непременно бы озвучил, и насладился тем мигом, когда, попавшись, она признаëтся в искреннем, не пытаясь утаить, ведь утаить и невозможно, и не нужно. Слегка пунцовая, немного нервная — в самом деле, чистая ревность, но не к людям. Толку ревновать к уличному сброду? Ревность к окружению — горячая, поджигающая кровь, осевшая пониманием, что он в самом деле свободен, что волен делать, что вздумается, что мир, писанный правилами вообще-то для неё одной, его не только не пугает и не страшит, чтоб пугливо не выпускать руки, а тянет к себе желанием исследовать, причём в одиночку. Держался он совсем иначе, чем в первый раз — шёл впереди, обходя всех в лениво текучей толпе, обхватывал за бедро, тянул к себе, укрывая от встречного потока…       «Ревность?.. Как ты посмел быть таким, каким мечталось мне? Гибким, растущим над собой?..» — Я, наверное, сплю… — пробормотала Люмин, не желая так быстро расставаться с его робким обликом. — Надо подумать о сне, — отозвался он, не раздумывая особо над причинами её задумчивости и одновременно с этим густого румянца, но сумрачно понимая, откуда они взялись. — Куда идём? — Выбери сам, раз такой шустрый, — отвернулась Люмин. — Она злится, — шепнула Паймон очень-очень тихо. — На что обиделась? — фыркнул он, забавляясь тем, как она, кажется, не понимает, как относиться. — Я всё ещё твой гость. — Ладно, — она нахмурилась, но польстилась на мягкую попытку подлизаться, — всё равно, выбери сам. — Что хочешь? — Что-нибудь пожевать и шёлковые простыни. — Как я должен их найти? — усмехнулся он. — Ты меня переоцениваешь. Может, согласишься на что-нибудь попроще? — Когда в дороге приходится спать где попало, начинаешь ценить нормальную кровать. И боготворить хорошую. — Справедливо. — Не волнуйся, — ехидно скосила она глаза, — я и для тебя стараюсь. — А ты? — глянул Сяо на Паймон, собирая пожелания. — Мне много не надо, но мясо в горшочках мы сегодня уже ели.       Он еле заметно кивнул ей, приняв и поблагодарив за подсказку… А дальше просто заходил во все подряд двери по улице, заставляя Люмин смеяться. Он говорил с людьми — и не так, как она. В чём-то забавно, в чëм-то слишком прямолинейно — она зажимала рот ладонью, сдерживая хохот, потому как вопрос о простынях вызывал сначала странные переглядки, а потом не оставлял сомнений, зачем ими интересуются. Сяо стойко терпел косые взгляды, пока, наконец, не понял, что им проще подыграть, чем снести, и дальше…       Дальше он перестал скромно выпускать её ладонь, отводить в тень и робко разговаривать с трактирщиками сам. С обаятельной, стройной, немного жеманной и уже забывшей про любые обиды девушкой рядом… Ну, наверное, он наконец понял, что значит относиться друг к другу как к достижению, как к регалии — и нести как регалию перед всеми. «Моя подруга» сменилась в его сознании на… Он всё ещё не мог подобрать точное слово. Возможно, его и не было? «Пара» звучало хорошо, только вот это могла быть и пара вещей — да хоть тех же кубиков, которыми она в прошлый раз подменила судьбу. И тем не менее, пара подходила лучше всего — лучше подруг и жëн, лучше даже её собственных имён. До неё, звезды, удалось достать — и не единожды. Он чувствовал, как допрыгнул до неба, но не рухнул вниз. Наверное, так? Может быть. Может быть, она сама не пожелала, чтоб он падал, и небо под ним стремительно затвердело в голубое звёздное стекло. Какая разница? Люмин пожелала сравняться с ним — при всём отличии, при разнице высот и достижений, когда любишь искренне, то обезличиваешь пропасть: будь мне близок — и природе моей, и моим желаниям.       И он был.       Спустя время он внёс её, смеющуюся, на плече, и с порога потребовал шëлковые простыни — на других его женщина просто не будет спать. Даже если такие тут не стелили. Потом он усадил её прямо на стол и мягко толкнул телом, дотянувшись до протянутой со стороны кружки. Вдохнул — медовуха, вроде; пихнул ей и крепко, с наслаждением обнял, пока она пьёт, носом тыкаясь в ободок кружки, сотрясаясь от смеха и проливая выпивку на платье. Он вспомнил, как не стал её целовать даже наедине, а теперь крепко поцеловал при всех. Вспомнил, что когда-то считал, что сбежать из его мира в другой такой же, да хоть в этот самый, для неё роднее и ближе.       Так и было, наверное. Он не хотел казаться слишком жадным — спасибо и за простое, даже ещё не дружеское, но вежливое, справедливое добро. За него хотелось отблагодарить таким же — а раз она хотела веры в себя и свои силы…       Однажды она почти расплакалась, хоть и никогда не подавала виду, что станет: — Когда же я отсюда уйду…       Он сел, обнял её, неловко притянув за плечи. — Не плачь, прошу. Если б я мог помочь…       Люмин сдержалась, но подалась по-другому: не как в руки только утешения, а как в руки, способные отпустить и толкнуть за край, если так будет нужно. — Сяо, — тихо позвала она из желания побыть в них дольше. — Ч-ш-ш, — прошло дыхание по щеке, — не плачь. Пойми, как сложно тебя отпустить. И я… Я не очарован, не думай. Я честно говорю, от сердца. Ты… заслуживаешь большего. Не только по праву рождения. Ты так далека от меня — где я, а где ты. Спрашиваешь птенца, как долететь до звëзд… Не сердись на других. Прости им жадность. — Сяо, — зовёт она требовательнее, ощущая в горле прилив слëз, — поцелуй меня. — Не стану, — спокойно отвечает он. — Не потому что не хочу. Хочу, сама видишь. Да кто не хочет? Привяжешь к себе ещё крепче, и тогда я уже не смогу отпустить. Стану такими, как… Как все они. Сколько их? Я и чисел таких не знаю. Но если так хочешь, пожалуйста… Если моя пыль нужна тебе — пусть. Жги прямо сейчас. Не жалей. — Не станешь? — робко улыбается она сквозь слëзы. — Не стану, — касается он нос к носу. — Да и нужно ли?       Ей хочется вдруг признания — самое подходящее для него время. Любовь существа, с уважением, с почтением к свободе, не важно, малой живой души или такой вот, как у неё — копилки всех других, кажется ей безмерно заманчивой. — Ты знаешь, как уйти? — тонет её задушенный шёпот. — И не скажешь мне… — Не знаю, — честно говорит он. — Знал бы — рассказал.       Сейчас он знал, как сложить руку, чтоб прочитать по звёздам её голубого купола, куда идти дальше. Она сама научила, а теперь с удовольствием пожинала плоды своей науки. Состоялась, как несущая свет — для того, кому пожелала быть такой. Сейчас он сам бы провёл её дорогой среди белого ничто. Такой была история про бескрайнюю верность. Возможно, где-то среди иных миров были и другие, не менее романтичные, если таким словом вообще можно описать общественное очарование подобной связью…       В любом случае, эти двое плевать хотели, можно или нельзя. На других они не оглядывались. Чужое мнение было только чужим.       Пустые кривотолки. Никто не знает вас лучше вас самих.