Серебро под патиной

      Не всякая звериная жажда продолжается в человеке. Кое-что люди изобрели сами — такое, что зверю никогда не понять. Но при всех пороках, что опускают в учениях праведников почему-то именно человека до уровня животного, для зверя они естественны: невозможно отделить примитив от жизненной формы, но именно человек стремится этим заняться.       Зверю не скажешь «не смей испытать гнева», ведь гнев зверя не происходит из пустоты, а направлен всегда на посягающую со стороны силу. Гнев зверя всегда справедлив и почву имеет под собой строго определённую. Зверю не прикажешь прекратить чревоугодничать, ведь сытость относительна, она не гарантирует комфортное существование в будущем, но в данный момент — да, потому и наесться впрок означает продлить то состояние дольше. Леность вообще священна для всякой живой твари — свободная минутка для понежиться на солнце так несправедливо редка, что осуждать за неё даже стыдно.       Другие грехи и категории имеют другие. Похоти часто приписывают животное начало, но прибегать к ней приходится ровно столько, чтоб продолжиться дальше, и осуждение получить именно от человека? Смешно.       Сяо устал морщить лоб от трактатов, в которых смертный ум решил, что сумеет объяснить жизнь. На его взгляд, люди мало в чём сведущи — особенно в том, как берутся рассуждать, как меняется течение жизни, успев этой жизни увидеть едва ли один полноценный век. Заумных вещей, однако, понаписали много — и понять, что к чему, с первого раза выходит не всегда.       Эта, кажется, понимает побольше, чем любой мыслитель. Внешне наивная, внутри вероломная — Сяо подбивает её действия к тому, чем Люмин живёт, но истинные желания понять всё равно не в силах. Зверю они неясны, а к человеку как будто неприменимы. Ей почему-то не нужны вещи, что люди зовут важными — и это сбивает с толку. Всё же, как существо, имеющее в распоряжении вечность, она ему понятна в другом смысле, с большим весом утверждений о том, что истинно.       Тщеславна ли она? Это следующая категория исключительно людских отвратных качеств. Кажется, нет? Пусть засыпана подарками, пусть здороваться с ней почти каждый хочет поцелуем руки, она этим будто бы брезгует — и, возможно, именно человеческое тело на это откликается протестом. Сяо думает, что из-за этого она, наоборот, куда горделивее прочих. Мнит себя как будто лучше других, помыслы в других ищет чище, а комплименты к себе — дороже и изысканнее. Глупая, тщеславная женщина, тем не менее, знающая о жизни побольше, чем писаки из числа людей.       Грубо, ну и что? Сяо усмехается, уверяя себя, что не скажет ей и слова о том, как заманчива её бледная кожа — и как под платьем она будет ещё бледнее. Что улыбаясь томно и сладко, она будто бы ждёт со стороны действий и порывов — и этим развязывает руки. Обольстить умеет слишком хорошо — для человека, но не адепта и тем более не Якши. Не для Сяо. Не для жажды Сяо. Признавать свои желания в его понимании значит одержать над ними верх. Вовсе не потакать, нет. Хотя признать их наличие, признать, что вынужден думать о смертной не как о пятне на полотне времён, делает по-извращëнному хорошо. Для зверя, по иронии, дико выделить столько ресурса мысли на раздражающую соринку. Для человека вроде как нормально — не зря же людишки понаписали трактатов, в которых с ума сойдёшь разобраться. Ладно уж — простить ей тщеславие можно. Люмин выглядит особенной — а ощущается и того особеннее.       Этому можно позавидовать — но Сяо не хочет ей завидовать или признаваться в этом. Да, свободная. Да, желающая — и получающая. И здесь кореллирующая с жадностью, о которой смертные тоже отзываются грешно и нелестно — в который раз смешно, если знать, что стопка монет всё превращает в «лестно» — вопрос лишь в её высоте и весе. Люмин жадна до книг, не до монет — и чешуя старого дракона для неë такой же мусор, как и остальной хлам в сумке. Нужда в море — лишь временное неудобство, условность мира. Необходимость, от которой хочется избавиться. Способы для этого разные. Где-то Сяо даже неприятно осознавать, что она и неприкосновенность тела может оценить количеством чешуи.       Интересно, сколько рыжий платит? Она говорит, он довольно щедр… И даже заботлив. Говорит не ему, не Сяо — так, между собой и другими женскими ушами. Ему до усмешки противно. Отчего-то сознание отчаянно хочет узнать, и сколько стоит её глянцевая кожа, и какова на ощупь… Подслушать её — никаких проблем. Так-то обсуждает только толщину кошелька. И между собой, с другими ушами, говорит только про выгоды. Неискренне — Сяо всё же кажется, что в Люмин есть перед рыжим некая заинтересованность. Интрижка на двоих так долго не длится. Простого покупателя тел не пускают к себе так охотно.       Подслушать Чайлда невозможно — он никогда не говорит про Люмин, как только покидает её общество. Не узнать, что чувствует смертный, касаясь богини. Не узнать сумму, за которую её купишь. Много или мало? Раз запрашивает цену, значит, она есть. Как низко оценивать себя таким образом…       Сяо брезгливо щурится — в его мыслях она совершенно бесплатна. Нет, не значит, что подойди да возьми ни за что, без себя взамен. Наоборот, заняла она мысли, не получив от него ни гроша. Как будто просто приняла власть там, где уже имела собственность и право.       Вот уж точно человеческая отрава. Сяо плюётся — зверю неведомо знать, что есть торговля телом, тем более добровольная. Люди выдумали эту низость, а он теперь думает, почем зря. Нет, богини бесценны — потому что их мудрость за мору не купишь. Вряд ли Чайлд покупает советы. Они, скорее, приложение к тому языку любви, что он избрал для себя основным, и именно её — любовь на своём языке — покупает за некоторую сумму.       Язык любви? Что это? Кажется, об этом и был трактат.       Сяо злится, что упустил мысль слишком быстро. Приходится перечитывать весь столбец, обдумывать сначала. В трактате всё просто: «Из множества для каждого главенствует один язык любви». Какой тогда его? Задумайся опять и потеряешь нить суждений. Вряд ли проклятое тело.       Надо бы знать, какие они — языки. Господин вечно бормочет что-то про страсти. Надо быть стойким, надо к женщине и с почтением, и с боязнью, потому что они в языках любви сведущи побольше мужчин. Попробуй спроси, почему так, а не иначе, и женщина объяснит совершенно неясными словами, как один колкий взгляд на неё заставит зацвести сухостой, а другой, полный обожания, — увянуть любой райский сад. Тонкости тоньше бумажного листа. Слишком грубые материи для мужских пальцев.       Сяо злится на себя за чёртову прорву догадок. Надо что узнать — так прямо подойди к ней и спроси. Хватит вокруг охаживать. В конце концов, станет ли она утаивать что-то настолько известное среди людей, если не утаивает даже факт, что продаётся за деньги?       Пора попробовать.

***

— Чтобы нарубить бамбук, необязательно так глубоко забредать в рощу.       Люмин заметно напрягается, с усилием вырвав из стебля меч. — Мне нравится именно этот. — Этот? Почему? — напрягается и Сяо, ощущая, как приветствия им больше не нужны — Люмин словно всегда настороже, что он где-то поблизости. Как будто всегда готова его встретить. Врасплох больше не застать. — Бумага из него выйдет лучше других. Потому что раз мне приглянулся, то работать приятно.       Он усмехается, смотря, как ей сложно разрубить стебель одним ударом. Хочется помочь… И ничего не делать тоже хочется. Пусть помучается, потом сама попросит. — А ты тут что забыл, почтенный? — чуть похолодев, Люмин вспоминает, что решила отвадить от слишком уж дружеских бесед. Получается, тем не менее, не очень. Неуютно, когда в спину пялятся так пристально-колюче. Опять чего-то хочет. Чего-то очень личного и на двоих. — Хотел спросить, — откровенно и даже нахально начинает он, — каким из языков любви полагается самая щедрая оплата.       Люмин молчит, притворяясь, что вопрос невинный — что не содержит ни подтекста, ни намёка, откуда взялся. По лицу сумрачно движется тень бамбуковых листьев. — Смотря чем платить, — помедлив, говорит она. — Самые ценные вещи всё равно не купишь. — Что для тебя ценно? — обращается он, шагнув из тени ближе. Так прямо и без страха перед ней, что настоящий Сяо сразу понимает, что спит. В жизни спрашивать о таком немыслимо. Приблизиться к ней так, как делают сейчас руки из сна — вырывают меч, перехватывают с заломом запястья, чтоб не юлила с ответом и не стала сбегать… Запрещено.       Впрочем, раз сон, то наверняка в нём никакой правды — она и без снов не очень-то жалует говорить напрямую. С чего он взял, что услышит слова от сердца? — Зачем тебе знать? — злится она. — Отнять хочешь? Там, где никто не видит и не смотрит? Не осудит… — Нет, — осекшись, Сяо ослабляет хватку. — Не так. Прости. Я… слишком груб?       Люмин смотрит оценивающе, но уже не строго, хоть и продолжает голосом держать оборону. — Тебе простительно.       Сяо раздражённо сопит. Жалеть вздумала, что по-человечески не умеет? — Ты не ответила. — Почему должна? Считаешь, можешь стиснуть, и выдам всё, как на духу? Вертишься вокруг, ждёшь, когда останусь одна… Самому не противно? Я тебя не боюсь. — Я не стану тебе вредить, — мрачно говорит он. — Слабо верится.       Гнев вскипает, ладони как колет иголками. Проклятая женщина, слишком острая на язык. Сказал же правду — не тронет; так верь же, что сложного? Только раздражает. Попробовать что ли сначала? Немного по-другому… — Не стану, — выпускает он руки, — видишь? Толкни, если хочешь. Ударь, будет справедливо.       Она толкает — но совсем легонько. Как будто в самом деле только восстановить справедливость. Сяо усмехается. Слегка кружится и звенит в голове. — Так что? Зачем тебе знать? Хочешь воспользоваться мной? Не ты первый. Последним тоже не будешь. — Нет, — взгляд исподлобья довольно пристальный, но без льда. — Хотел бы знать, что ещё покупают люди друг в друге. — Слова для этого ты выбрал очень грубые, — отрешëнно смеётся она. — Ну, пойдём, покажу.       Она уходит вниз по склону, прячется между тонких бамбуковых стеблей.       Ловушка? Слишком уж беззащитны голые плечи. Хотя… Раз ничего плохого пока не случилось, может, не такой уж отвратительный кошмар.

***

— Тянет же тебя читать всякую ерунду, — смеётся она, услышав скомканный пересказ текста. — Неожиданно… Необычно, для тебя-то. — Почему? — удивляется Сяо. — Считаешь, что для книжек слишком глуп? — Нет, — мягко льётся голос, — просто… Для тебя как будто время учений прошло. — Думаешь, теперь только копьём гожусь махать? — Не только. Но полезнее прочего для тебя именно копьë. — Я так не хочу. — Докажи, что не так. — Полезнее — может и да, но рассудок хочет другого. Учиться — как будто понимать, что не всё кончается смертью. Должна же моя жизнь состоять из чего-то ещё? — Принимаю такой ответ, — улыбается Люмин, свешивая ноги с кромки скал. — Тогда спроси, о чем хочешь.       Сяо садится рядом, ближе близкого — дух захватывает от того, как её светлые пряди роняет с плеч лёгкий ветер, когда она наклоняется низко-низко над его коленями с книгой. Могла бы взять в руки, но почему-то не стала — и от тела её близкого, касания его вскользь, тепло. Быть не может, чтоб этот дух, окутанный маревом почти как паром, собрался учить его… Золотой призрак. Мягкая, нежная мудрость, в которую проваливаются пальцы. — Что скажешь? — тихо спрашивает он, в ожидании оценки того, что оказалось непросто понять самому. — Читать философию можно, — качает она головой, — но соглашаться с ней нельзя. — Даже если я думаю так же? — Даже так. — Тогда с чем я должен быть согласен, если не понимаю основ? Если не понимаю… себя? — Спрашивать о таком достаточно, чтоб не считаться потерянным в потоке мнений, — отвечает Люмин серьёзно. — Но чужие слова нельзя принимать на веру полностью. Опыт других в единичном случае неприменим. — Учишь думать самому, а? Это же невозможно до конца. — Потому что категории мыслей уже придумали за тебя? На это я тебе скажу, что всё на свете уже придумали и описали за нас — не люди, так боги. Не боги — так звëзды. Не звëзды — так космическая пыль, из которой они взялись. Роль разума не в том, чтобы описать всё с самого начала. Она в том, чтоб описать уже по-своему. Понимаешь, о чем я?       Сяо медленно кивает, испытывая странное равенство с этой золотой вспышкой — как будто она решила, что он заслуживает понимать столько же, сколько она. — Но там ведь про это ни слова. — Верно. Там… Про простое. Про языки любви, да? — Может, для тебя это и просто… Но там, где я не понимаю ничего даже «простого», ты перескакиваешь на… На мысли, про то, как всё устроено. На совсем другом уровне, куда сложнее. — Прости. Я забываю иногда… — Ничего. Расскажи о них. Пожалуйста. — Я начала говорить о другом, потому что ты спросил… Именно что «спросил». Язык вопрошающих — всегда интеллект. Этот язык близок и мне — потому что в остальном я не нуждаюсь. Ты же выбрал его для себя как самый сложный способ сближения. Ты не сможешь принять любовь, что досталась тебе слишком просто. — Какие есть ещё? — Язык достатка говорит о покровительстве. Раз уж кто-то выше решает сделать твои потребности своими, это весьма существенный повод его любить, не так ли? — А язык слов? — А говоришь, не знаешь других, — улыбается Люмин, впитывая тепло касания к чужому плечу. — Язык слов нужен для контакта. Ты сам знаешь, как много значения в словах. Как иногда хочется общения. И если общение ради понимания на самом деле ведёт к интеллекту, то общение ради мягких нежных слов, просто, чтоб чувствовать себя нужным, свой собственный язык любви. Для неравнодушных есть ещё внимание — например, найти свободную минуту, чтоб побыть рядом. Помочь, развлечь — один из самых простых и понятных языков среди людей. — А ещё? — Ещё? — усмехается она. — Есть и этот.       Рука обхватывает ладонь и сбрасывает к себе повыше колена. Сяо стискивает, но не касается сверх того, что она позволила — замирает на месте. — Про этот ты спросил самым первым. Он самый простой. Впрочем, своего очарования тоже не лишён. — Их все можно купить? — нервно спрашивает он. — Да, — отзывается она печально. — Отдельные аспекты любви покупаются и продаются. Но если ты вспомнишь, чем начиналась книга… Там совсем не об этом. Та любовь, у которой есть эти языки — это практическое воплощение, не идейное. Идейных, кстати, много. Самых разных. И не всегда они подразумевают взаимность и тот равноценный обмен, которого ты, как существо из лишений, постоянно ждёшь. Например, человек рождён любить плоды своего труда — и не важно, потрудился ли он воспитать детей или же сделал отличный горшок. Что-то о тщеславии, немного о гордыне… Понимаешь, о чем я?       Сяо неуверенно кивает. — Так же есть любовь, основанная на началах симпатии к труду других. Больше всего тут подходит слово «дружба», но это не дружба в её понимании среди людей. Люди опишут друга, как способного понимать твои проблемы, проводить вместе время и так далее — всё, как то, о чем уже сказали. Но на самом деле эта любовь к тому, как у кого-то удаётся что-то сделать лучше, чем у тебя самого. Эта любовь исключает зависть, хоть и строится на том, как один человек лучше другого. Ты любишь другого за то, как он сумел быть лучше тебя. — Хорошо, это я понял. — Любовь, которой ты противишься, — льётся её голос, — пресекает похоть, хоть и представляет собой влечение. Любовь супругов — это любовь познания мира через тела. О том, как мало нужно, чтобы получить многое. О том, как многое за мгновение становится ничтожно малым — представь, мир бескрайний, в нём множество спрятанных тайн, в нëм тысячи удовольствий и знаний, но тебе важно только одно тело — то, что вьётся под рукой и просит ещё. И вроде как для Вселенной вы не значите в этот миг ничего, друг для друга вы и есть Вселенная.       Сяо краснеет — не стоит описывать похоть слишком красиво. Звучит слишком оправдывающе. Как будто Люмин допускает, что такая любовь ей тоже близка и не будет судима. — Я видел, что ты… Ты — не про это. Твоя суть совсем про другое, хоть и… Хоть и в тебе есть всё, о чем уже рассказала. — Ты достаточно внимателен, чтоб заметить. А ещё… У тебя именно тот склад ума, чтоб понимать разницу между созданием высшим и низшим. И понимать, что есть безусловная любовь — просто ко всякой живой твари. Когда по праву рождения любви заслуживает и муравей, и лев, и орёл. И человек. И бог. Когда самая сильная сила на свете любит силы младше и слабее — просто за разнообразие их жизненных форм. — И я зря тебя боюсь? Ты никогда не обойдешься со мной плохо? Даже если я низок и жесток? — Никогда, — улыбается она. — Я люблю всех. Всех, без исключения. Но некоторую любовь позволю не каждому.       Сяо сглатывает, смотря, как собственный палец мягко проминает её рыхлое бедро. — Я ведь сплю? Скажи честно. — Спишь, — кивает она. — Когда проснёшься, этого не будет. — Тогда я не хочу. Разбуди меня. — Тебе не нравится, как сидим? — нежно шепчет она в щеку, обернувшись к плечу. — По-настоящему ведь не так. Я не был слишком грубым? — Даже если был, не важно. Всё останется во сне. — Значит, был, — вздыхает он с горечью. — Прости. — Почему ты вообще спросил? — О любви? Потому что гложет смотреть, как раздаëшь её на всех. Я не лучше прочих, но ты… Ты, очевидно, да. — Льстишь, демон, — сладко тянутся из неё слова. — Раз так… Можешь польстить ещё. — Кто тут ещё демон, — медленно опускаются губы ей на плечо. — Никакая мудрость не скроет, из чего ты. — Мне и не надо скрывать, — заигрывает она, ощущая, как приятно движение ткани, пропускающей под себя руки. — Тогда разбуди, когда сочтëшь нужным.       Всхлип — от зубов по шее больно. Кожа тянется, стремительно краснеет — под голодными губами почти плавится. Пальцы безмерно смелые — только что гладили впалую плоскость под рёбрами, теперь мнут грудь — движение вверх почти невесомое, скользкое, щекотливое, зато соски цепляют грубо и сразу греют медленной тянущей болью, выкручивают, в кожу вбиваются когтями. Стонать почти нельзя — рот занят мокрым языком. Властно, но ласково. Хочется кусаться, но зубы только царапают — соскальзывают со слишком гладких губ. Собственная слюна травит как яд, мешаясь с её. Душа разговоров летит к чертям, выброшенная настоящей властью сна, привлечённой слишком резким, слишком дразнящим для голода запахом желания поменять свою энергию на чужую. Передать, отдать часть тебя. Усмешка, мысли о согласии: не хотела бы, так бы не пахла. Это уже не вопрос «можно», это даже не вопрос в целом — болтовня заканчивается на разговорах про книги.       Тела — про действия.       Из богини в богохульную девчонку. Даже не нужно прелюдий. Сяо не даёт перевернуться на спину, предпочитая вминать в траву коленями. У неё слишком красивое лицо — гипнотизирует, когда вроде как решился освободить тело из клетки. Заставляет остановиться, подумать… Раньше надо было думать. Сама из рук не рвётся.       Резной, почти похабный крестец — вроде ничего необычного, но видеть его — атрибут исключительно телесный. Она всё равно противится чуть своему положению — скатываясь на локти и выгибаясь ниже, отворачивается, гнëт шею к плечу, стремясь заглянуть за спину. Красное ухо, липкие, в хаос спутанные заправленные за него волосы, такая же красная щека… Ресницы, их веер, изогнутый, мягкая, но заметная скула под ним — блик на ней из сдержанного глянца. От рывка зажмурится — полупрозрачная сеточка морщин под ресницами быстро сойдёт на нет, стоит потянуть на себя тело. Расслабится, двинется сама… Похоже на моральное насилие куда больше, чем на физическое — причём с её стороны. С физическим-то всё понятно. Где-то здесь тонкая грань между «узка так, что давит», которую холёное, шёлковое внутри тело смягчает само. Сяо думает только об одном — влажнеет она неосознанно, мажет собой, облегчая пытку, не ради него или себя. Дай ей волю — поиздевалась бы, обхватив ещё теснее, лишь бы запомниться лучше — чтоб акт погружения в неё приносил больше боли, звук выбивал тоньше, хребет загибал ниже. Она ни за что не станет его жалеть. Время для этого вышло.       Её жалость распространяется только на разговоры о книгах. Расхотеть можно было сто раз. Раз уж взялся спросить, сколько стоит тело…       Платить можно и рассудком.       Даже если тесно, всё равно гладко — льёт в траву раствором из ожиданий и нетерпения. Его выдержка из неё не льётся — заливается внутрь. Тело с телом не торопятся — после каждого заумного слова её хочется хорошенько потаскать за волосы, пока не расслабится. Слишком тесная для торговки телом.       О том, что купил вообще-то горсть рассуждений, точку зрения, взгляд — и даже не со стороны, а с высоты, он не задумается до тех пор, пока она двигается, предпочитая жаться бёдрами медленно, но грубо. — Не разбудишь — пеняй на себя, — хмыкает он, с ядовитым удовольствием загибая в пояснице сильнее. — Быстро не выпущу.       Она слезает, вырывается — только чтобы ощутить в себе снова. Рука тянется выкрутить соски, закидывает, заталкивает на себя обратно. — Нравится? Будь честной.       Люмин отвечает телом — самовольные движения бёдер он уже не чувствует, потому как сон мажется быстрее, чем можно представить.

***

      В бамбуковой роще тихо — только стучит о стебли меч. Сяо смотрит на знакомую вдалеке спину. На языке горько вертится вопрос, за что она готова продаться — вопрос, который он ни за что не задаст.       Лучше спросить совсем о другом.