Yamaha boys

      Приложения для знакомств были местом крайне специфичным, и дела становились только хуже, если поставить в параметрах поиска галочки напротив обоих полов. Возиться с переписками Чуя не любил, ибо пятый раз за неделю писать о любимом фильме утомительно. Он предлагал встретиться вживую, если собеседник не наскучил в первые полчаса и обычно не тратил время на любителей «сначала узнать друг друга получше». Однажды это должно было сыграть с ним злую шутку. Винить в последствиях оставалось только собственное отсутствие терпения.       Когда некий «Дазай» в диалоге написал, что тоже любит «Yamaha», Чуя обрадовался, что знал ещё не всех байкеров в городе. Сейчас же к нему вышел выглядящий противно правильно ученик консерватории. Он на ходу запихал в портфель нотную тетрадь, а вместо нормального приветствия сразу перешёл к реакции на круглые от удивления глаза:       — Надо было что-то заподозрить, когда я написал, куда за мной заехать.       Вот так и верь фото в профиле. То есть… Не, там тоже были и рубашка, и белый воротничок, но это другое. Кто из нас ради пары обязательных кадров не прикидывался образцовым паинькой со стрелками на брюках? Вот Дазай, судя по всему, и не прикидывался. Он действительно им являлся.       Он не выглядел как студент, спешивший на первое свидание. Дазай напоминал нечто, что собирала мама на знакомство с родителями его девушки. Причём понравиться в таком виде он должен был не своей дорогой зазнобе, а её матери. Весь наглаженный, отпаренный, застёгнутый на все пуговицы, с носками в цвет обуви, ни сантиметра лишней кожи на виду. Ещё и какие-то бинты закрывают запястья, будто манжеты слишком рано кончаются. Для верности вторым слоем жилетка небесно-голубого оттенка, в надежде, что никто и никогда не догадается, что под тканью молодое тело. Под стать вверху штаны максимально скучного бежевого цвета, нечего лишний раз обращать внимание на так-то длинные ноги. Ещё бы немного прилизать волосы и можно за ручки волочить в пуританскую общину.       — Где мои манеры… — Дазай плюхнул на заднее сиденье чужого мотоцикла рюкзак, что образцом вежливости тоже не выглядело. Только после этого он протянул ладонь для рукопожатия. — Осаму, приятно познакомиться лично. Учусь на фоно.       Пианист, значит…       — А уточнить, что именно любишь у «Yamaha», было не судьба? — Накахара с каким-то неясным для себя чувством отметил, что ладонь у Дазая больше и пальцы длиннее, даже несмотря на фору в виде толстых мотоциклетных перчаток. — Чуя.       Наверное, такие руки — это логично с его выбором специальности. Точно так же, как логично, что любитель фирмы с тремя камертонами на лого — музыкант. Нелогично только то, что этот педант в начищенных туфлях сейчас поедет с патлатым байкером в зал игровых автоматов. Господи, они звучат как начало плохой шутки… Да и выглядят также.       Накахара в своей жизни один раз вылетел с мотоцикла, благо что на траву, и с тех пор не изменял мотоциклетной экипировке. Смотрелась она своеобразно: как комплект кожаных куртки и штанов с вшитыми наколенниками и налокотниками, однако Чуе нравилось. Он цеплял за шлёвки штанов обвес из крупных звеньев, дабы тот повторял цепочку, соединяющую две серьги-штанги в ухе, расстёгивал косуху, чтобы виднелась контрастная футболка под ней, менял перчатки на более тонкие, без пальцев, и делал вид, что это панк- или гранж-мотивы в образе, а вовсе не спортивное снаряжение.       Дазай же… Он вызывал ощущение, что Чуе снова шестнадцать, его поймали курящим за школой, а в наказание приставили следить отличника. Хотелось назвать их завязкой для дешёвого ситкома, но даже этого не получалось сделать. Сценаристы подобного ширпотреба вряд ли бы отошли от клише и сделали мотоциклиста ниже на голову. Даже толстая подошва ботинок их нелепую разницу в росте не спасала.       — Я думал, ты догадался, что то была ирония… — Дазай протянул руки к второму шлему, который Накахара придерживал рукой, прижимая к бедру. — Убрал специальность из «Обо мне», так как надоело в голосовых играть тему «Пиратов Карибского моря» и тому подобное, но… В любимых исполнителях до сих пор стоит Лист. И место учёбы у меня осталось не скрытым, кстати.       Если честно, Чуя иногда читал анкеты наискось и вообще не задумывался над адресом из переписки. Свою бывшую он пару раз подбирал у палеонтологического музея и это не сделало её ископаемым. Даже с учётом того, что Накахара оказался младшим в их отношениях. Но почему-то признаваться в этом не хотелось, особенно пока Дазай смотрел на него с лёгким намёком на укор в невнимательности.       — Надеялся на рок-гитариста, — неизвестно зачем соврал Чуя.       «Yamaha» ведь производит электрогитары? Вроде бы да. Они вообще изначально музыкальная фирма и только из-за послевоенного кризиса начали производить мотоциклы. Если память не подводит…       Дазай улыбнулся и хмыкнул перед тем, как надеть шлем. Музыкант точно в подобном лучше ориентировался, поэтому Чуя решил, что он прав.       — Ну и видимость в этой штуке… — проворчал Осаму, явно никогда до этого на мотоциклах не ездивший. — Как ты в ней водишь?       С пятнадцати лет. Уверенно. И даже с парой выученных трюков в рукаве. На полугородской модели, к сожалению, сложного фристайла не показать. Но это разговор долгий, поэтому Чуя просто надел шлем сам и запрыгнул на сиденье привычным движением. Дазай, даже с поправкой на длинные конечности, перекинул ногу через мотоцикл намного менее изящно, очень сильно напоминая цаплю в зеркале заднего вида. Зато обхватил руками впереди сидящего без лишней робости и стеснения.       Это первое свидание уже обещало как если не что-то хорошее, то как минимум занимательную историю.

***

      Чуя не верил, что взрослый и вроде как серьёзный ученик консерватории мог искренне любить аркадки, однако потом он случайно подглядел, как Дазай разблокировал экран. После он не мог отделаться от мысли, что его пароль — это просто «Конами-код»набранный без обращения внимания на цифры. После пары партий в «Street Fighter» Накахара уже не сомневался, что так и было. Дазай знал комбинации для особых атак, специфический сленг файтингов, а если дорывался до ритм-игр… Они были для него просто способом выжать из автомата побольше пищи для собственного эго. Быстрая реакция и годы опыта игры по метроному работали наравне с чит-кодами. Однако скоро выяснилась и слабость Осаму — симуляторы вождения.       Водить Дазай не умел. В его случае это было скорее диагнозом, чем недостатком навыка. За четыре заезда на трёх разных автоматах он успел прийти к финишу последним, улететь в трибуну и застрять в текстурах, врезаться в дерево на повороте (несмотря на пять лет знакомства с той игрой, Чуя даже не знал, что у деревьев в ней есть физика, настолько далеко они стояли от дороги) и, наконец, подорвать своё авто из-за множественных мелких столкновений. Накахара перестал что-то комментировать на середине, просто молча благодаря всех инструкторов по вождению, что не дали Дазаю права. Тем не менее последний энтузиазма не терял и поволок Чую на симулятор мотоциклетной гонки, чтобы услышать экспертное мнение о достоверности происходящего.       Этот автомат был поновее. Экран почти в пол, графика не пиксельная, даже два муляжа мотоцикла с газом и тормозом на верных местах. Отклонялся такой байкозаменитель градусов на тридцать в обе стороны, и Чуе сразу не понравилось, как легко он это делал: пластиковой болванке не хватало собственного веса, отчего её шатало сильнее прообраза. Ещё жёсткая сидушка навевала мысли скорее об аттракционах с железным быком, чем о мотоцикле, но это уже мелочи. Жить можно. Под конец пятиминутной гонки Чуя даже разобрался, какой разгон следует брать перед трамплинами, чтобы получать максимум очков за прыжки.       Дазай же стабильно приземлялся колёсами вверх после каждой попытки оторваться от земли, из-за чего был вынужден терпеть анимации возвращения на трек и прийти третьим с конца. Из двадцати.       — Ну и как, похоже? — Осаму уложил руки на руль, а сверху водрузил подбородок.       — Общими чертами — да, но вес у этой штуки скорее как у велосипеда, чем у байка.       Чуе до сих пор казалось, что Дазай не сочетается буквально ни с чем в его жизни. Пусть любовь к ретро-играм у них явно была общая, но что-то будто не на месте. Не смотрится неоновый свет от экранов на классическом гардеробе. Бонусом бинты, которые явно неподходящая тема для разговора при знакомстве, однако вопросы в голове всё-таки вьются. Только яркие глаза с вечно довольным прищуром кажутся хоть как-то уместными.       — В таком случае вождение мотоцикла мне нравится больше, чем машины, — сказал Дазай, продолжая лежать на руле. — Нет лишних кнопок, рычагов, коробки передач...       Взгляд у него был вязкий, утягивающий и слегка оценивающий. Впрочем, что тут неожиданного? Все прекрасно понимают, зачем люди регистрируются на сайтах знакомств.       — Чувствую, что именно из-за того, что коробка передач у тебя «лишний рычаг», ты и не сдал, — предположил Чуя, спрыгивая с муляжа мотоцикла. — А управлять байком на самом деле сложнее, чем автомобилем.       Ему есть с чем сравнивать. Накахара получил права подряд, всё равно теория одна и та же. Автомобильные, конечно, по большей части пылились на полке и ждали, когда у студента-переводчика появятся деньги на машину, но пару раз «Флаги» назначали его трезвым водителем и пускали за руль побитой иномарки Дока, в которую все они вмещались со скрипом.       Чуя подошёл ближе к Дазаю и встал прямо перед ним, нужная тема была задета, так что не продолжить он не мог:       — Машина — это железная коробка вокруг тебя. Она даёт иллюзию защищенности и безопасности. Поэтому в машине намного ниже шанс начать творить херню из-за страха.       Пластиковый мотоцикл бесцеремонно схватили за руль у основания ручек. Дазай приподнял бровь, он пока явно не успел уловить суть данного действия. Осаму слегка приподнялся на локтях, уже желая спросить, но Чуя оказался быстрее:       — Вот что бы ты сделал, если бы мотоцикл начал делать так…— деталь автомата начали с силой шатать из стороны в сторону.       Руль, как и что-то, что должно напоминать переднее колесо, мотало. Не так быстро, как хотелось бы для аутентичности, но не так-то просто вертеть что-то, на что опирается другой человек. В жизни трясёт поживее. Однако Дазаю и так впечатлений хватило за глаза.       Он вцепился обратно в ручки руля и начал выворачивать его в противоположную сторону, злобно зыркая на Чую исподлобья. Когда тряска и раскачивание не остановились, а усилились, Осаму, по-видимому, решил сделать вид, что успел что-то почерпнуть из игрового заезда, и надавил на рычаг тормоза.       Ошибка, которой были подвержены абсолютно все новички. Сам Накахара тоже её когда-то перерастал, поэтому только этого и ждал.       — Ситуация, когда переднее колесо резко начинает вилять из стороны в сторону, называется воблинг, — несчастный недо-байк отпустили, и после Чуя медленно спихнул чужие пальцы с тормоза. — И делать при нём нужно полностью противоположное: ослабить хватку на руле немного и набрать скорость. Тогда физика всё сделает за тебя.       Из взгляда Дазая медленно уходило раздражение, пока он опускал глаза на их руки. Клёпки на перчатках без пальцев от цветного освещения вокруг переливались всеми оттенками красного и синего.       Для пущей важности Чуя добавил:       — А ещё если в реальной жизни так вцепиться в тормоз, то ты благополучно кувыркнёшься с мотоцикла через голову.       Дазай лишь фыркнул и убрал руки от руля вовсе, оставляя в голове странную мысль.       Накахара в первый раз по-настоящему коснулся рук, которые пятнадцать минут крепко держали его за талию. И в этом нет ничего такого, он переборол неловкость поездок с пассажирами давным-давно, но какого чёрта его пальцы такие тёплые?

***

             — …то есть ты даже не будешь воротить нос с того, что я не слушаю Моцарта на постоянной основе?       — Симфоническая музыка почти всегда писалась одними аристократами, которых с пелёнок учили игре хоть на каком-то инструменте, для других аристократов, которых учили тому же. Неудивительно, что современному человеку без музыкального образования она кажется переусложнённой.       Для бедолаги, которого, по его словам, чуть ли не продали в рабство музыкальной школе ещё ребёнком Дазай относился к теме вкусов весьма дипломатично.       Этажом ниже зала игровых автоматов в торговом центре стояло пианино, на котором могли играть все желающие. Чуя понимал, что рано или поздно они здесь осядут. По крайней мере, Осаму привёл его сюда после фудкорта.       Интересно, этот фактор как-то влиял на выбор места встречи или Дазай опирался только на близость к консерватории…       — Однако есть и более доступная оркестровая музыка, — с тихим скрипом крышку инструмента подняли, а после прозвучали первые пара нот. — Джаз, например.       Дазай сел на край банкетки, не прерывая мелодию. Значит, на какое-то время они тут задержатся… Впрочем, ладно, играл он правда неплохо, да и Накахара был слишком сытым, чтоб жаловаться.       Чуя присел рядом так, чтобы их плечи если и соприкасались, то только тогда, когда Дазай разводил руки и тянулся к высоким нотам. Странно, но на клавиши он смотрел через раз, будто позволяя рукам действовать самостоятельно. Неужели по всем канонам жанра импровизировал?       — Я думал, симфонисты и джазмены друг друга на дух не переносят, — сказал Чуя, всё ещё пытаясь понять, играл Дазай по памяти или наитию.       — Часто так и бывает, — Осаму закрыл глаза и будто расслабился всем телом, кроме рук. — Но мне джаз помогает отдохнуть от домашки.       — Ты отдыхаешь от игры на пианино игрой на пианино?       — Художники и писатели действуют по тому же принципу. Думаю, это общая странность творческих специальностей.       Под едва слышное хмыканье Чуя продолжил смотреть за игрой. Он уже не сомневался, что плана и нот в голове у Дазая сейчас не было. Он скорее слушал свои рефлексы. Позволял пальцам вспомнить, что они когда-то нажимали после такой же позиции в другом произведении. По кусочкам из уже заученного собиралась новая мелодия.       Чуя по объективным причинам не мог сказать, насколько хорошо у Осаму получалось. Итог звучал… нормально. Его было приятно слушать, но выходило как-то пресно. Интуитивно Накахара понимал, что игре не хватает творческого замысла, но вот что это выдавало, он понятия не имел.       — К тому же, когда ты выучишь основные ходы, то у джаза появляется весомый плюс, — Дазай вдруг поставил на полотно клавиш локти.       Они невпопад взвизгнули, но Осаму не обращал внимания. Пока ноты продолжали звенеть в воздухе, он повернулся в сторону собеседника, устроил голову на одной ладони, а пальцами второй руки не глядя сыграл перебор низких нот, который встроил прошлый манёвр в музыку. Будто так всегда и было.       — В джазе нет ошибок. Только «неожиданные ходы импровизации»… — вот это уже звучало настолько гладко, будто Осаму на самом деле репетировал подобные выходки. Стоило Чуе так подумать, как тут же прозвучало предложение, противоречащее его догадке. — Давай, нажми любую клавишу или несколько.       Признаться честно, от такого Чуя слегка опешил. Он даже сначала подумал, что это пустая провокация, однако локти с пианино Дазай быстро убрал, вновь сел как настоящий порядочный клавишник и стал выжидающе следить за чужими движениями.       — Эм… Вот прям вообще любые? — пробормотал Чуя, наугад ткнув в соседствующие белую и чёрную. Ведь если нажать на клавиши разного цвета, то звук получится интереснее, да?       Дазай тут же подхватил его, ведя левой рукой от собеседника. Его игра сейчас чем-то напоминала мяч, скатывающийся с лестницы: две ноты и пауза, две ноты и пауза… Таким ступенчатым шагом Дазай дошёл до самых низких октав, прокатился ладонью по всем белым клавишам до противоположного края пианино и обратно, а после как ни в чём не бывало начал играть более сложный мотив.       Опять же, будто нажатые без задней мысли клавиши всегда были частью замысла.       Уже чуть смелей Чуя нажал теперь две чёрные клавиши просто из любопытства, впишет ли Осаму их, не нарушая видимости цельной мелодии. Звук вышел визгливый, слишком высокий, но вот лёгкий перебор туда и обратно, и это уже не непонятный писк инструмента, а звуковой акцент, разделяющий две части.       Манера игры и правда слегка сменилась. Стала плавнее, мелодичнее. Сначала Накахара думал, что Дазаю просто надоела прошлая, а потом до него дошло, что это больше не импровизация. Он встроил кусок какого-то произведения, причём знакомого им обоим…       У Чуи было невыносимое зудящее ощущение, что он знал этот мотив. Нет, не так, у него было ощущение, что когда-то эта композиция доносилась из каждого утюга и надоела ему до тошноты. Стоп. Точно.       — «Ла-ла-ленд»? — у Чуи непроизвольно закатились глаза. — Я кто, по-твоему, девочка, визжащая от мюзиклов?       Нет, музыка в фильме правда была ничего, но поднятая шумиха того не стоила. В отместку на пианино плюхнули уже всю ладонь. Пусть это попробует обыграть.       Самое странное, что у Дазая получилось. Он уже чуть более внимательно следил за руками, что всё равно не мешало ему получать удовольствие от чужого раздражения. Более того, в его глазах что-то вспыхнуло. Этим чем-то был азарт, который Накахара не ожидал увидеть у кого-то, кто просто перебирает пальцами, сидя на месте.       В этом было что-то… нет, не неправильное, но точно неожиданное. Азарт и адреналин являлись главной причиной, по которой Чуя когда-то научился кататься на мотоцикле. Они пьянили и кружили голову так, как не умел алкоголь, как не умело ничто другое. Мысль, что кто-то может испытывать похожие эмоции от абсолютно полярного увлечения, была интересной. Возможно, стоит об этом подумать чуть позже.       Кусок какофонии, созданный Чуей, опять стал условной границей между смысловыми частями. Мелодия двигалась, будто живое существо в руках Дазая, которое он скорее направлял, чем намеренно контролировал. Вдруг он задержал взгляд на глазах напротив. Не слишком долго, но ощутимо. После его пальцы несколько раз ритмично прожали одни и те же клавиши.       Это тоже что-то знакомое.       Чуя замер, закрыл глаза, попытался вспомнить. Ноты он на слух не различал, как, впрочем, и в записи они бы ему ничего не сказали, но вот ритм. Пам-пам-пам-пам, та-да-дам… Пам-пам-пам-пам, та-да-дам…       Когда до Чуи дошло, он с силой ущипнул Дазая за бок. Это была «All that jazz».              — Ты издеваешься… — резюмировал он, снова нажимая на какие-то клавиши, лишь бы сбить мелодию.       А Дазай правда издевался. Красиво, со вкусом и подбором песен в тему, но оттого только сильнее хотелось прищемить ему что-нибудь крышкой пианино.       Улыбаясь белозубо и бесстыже, Осаму уже начал понимать язык тела Чуи, когда тот вышел из фазы задумчивости, одна из рук замерла наготове над клавишами. Он нажал что-то примерно зеркальное попытке вывести его из равновесия. Ноты нейтрализовали друг друга, словно кислота и щёлочь.       — О, то есть «Чикаго» ты тоже знаешь… — Дазай легко пихнул Чую в плечо, подначивая. — Что дальше? Окажется, что суровый байкер тайно пересматривает «Призрака оперы»?       Больше Накахара не давал ему возможности начать играть что-то сложное и длительное. Он встревал в игру каждые секунд двадцать, норовясь дотянуться до тех клавиш, которые ещё не трогал. С каждым разом в подобных попытках саботажа было всё больше вызова, искры, агрессии. На их своеобразную игру в четыре руки стали вопросительно коситься другие посетители торгового центра.       Дазай, не сдаваясь, отвечал всё более сложной и быстрой гармонией, словно двигаясь в танце, где каждое движение было осмысленным и целеустремленным. Музыка сливалась в своего рода дуэт, иногда споря, иногда дополняя друг друга.       Они звучали вместе объективно лучше, чем должны были.       Глаза у Дазая загорались всё ярче, сложности только распаляли его. Он начал щёлкать пальцами или хотя бы топать каблуком каждый раз, когда в его игру влезал Чуя. Вместо попыток заглушить, он максимально его выделял. Через некоторое время начало казаться, что у таких помех есть цикличность, из-за чего они стали звучать только более правильно и на своём месте, как бы не хотели обратного.       — А говорил, что у тебя слуха нет… — дразняще улыбнулся Дазай перед тем, как сложить губы трубочкой и начать присвистывать в свой очередной короткий проигрыш.       Сколько они вообще тут сидели? Дольше, чем должны были. У Чуи будто узел в животе завязался и каждая секунда, каждый взгляд или реплика Дазая его затягивали. Хотелось переломать весь десяток его красивых пальцев, но в то же время Накахара впервые полноценно осознал, почему подростки западают на музыкантов.       Теперь они так нагло лезли друг к другу под руку, что почти постоянно соприкасались плечами. Казалось, что вокруг стало жарче, а воздух между ними ещё и был каким-то наэлектризованным. Умнее было бы всё бросить. Дазай доказал, что он контролирует музыку талантливее, чем Чуя её портит, но упрямство не давало отступить.       Последней каплей стало то, что когда к клавишам потянулись вновь, Дазай без слов перехватил руку Чуи и потащил, куда нужно было ему.       Это было так быстро и неожиданно, что Накахара не сообразил вырваться. Дазай накрыл его ладонь своей, развёл пальцы в определённую позицию, мягко вжал в их клавиши. Параллельно он сыграл ещё что-то на противоположном конце пианино. Уход на высокой ноте, всё как по учебнику.       Они замерли с руками накрест, повёрнутые друг к другу корпусом, и смотрели глаза в глаза. Без пианино вдруг вернулись привычные звуки. Люди, шаги, разговоры, рекламные объявления по громкоговорителям… Всё это вроде бы вокруг, а вроде и далеко. Не может заглушить шум крови в ушах.       Вдруг почувствовав на лице дыхание Дазая, Чуя наконец не выдержал, привстал с танкетки и поцеловал его.       Ведь а почему нет? Им обоим по двадцать два. По-подростковому мяться и верить в правила вроде «не целуйтесь на первом свидании» уже не солидно. Да и вообще их небольшой музыкальный этюд начался из-за того, что Осаму начал играть ему песню о любви. Однозначнее была бы только нотариальная расписка во взаимном интересе.       Слегка обветренные губы вели себя податливо и явно были готовы предложить больше того, что выглядело бы привычно в людном месте. Балансировать на полусогнутых ногах неудобно, однако даже так обидно отстраняться, едва коснувшись чего-то настолько тёплого.       Зато они в рекордные сроки проскочили фазу заигрываний и гадания, вежливость это или флирт. Это определённо плюс.       Окончательно оставив пианино, Дазай уверенно взял Чую за плечи, будто они уже давно знакомы, и тихо обронил:       — Давай пойдём, нечего смущать людей.

***

      После первого свидания Чуя думал, что это всё яркий опыт на пару встреч. Как те курортные романы, которые кажутся идеальными, но глубоко в душе живут подозрения, что в родном городе у неё другие имя и биография. Тем не менее его яркий опыт уже пришлось познакомить с «флагами».       Никто этого не планировал, но посреди очередного свидания пришлось сделать паузу на почти час, чтобы выручить Альбатроса, у которого невероятно удачно сломался мотоцикл в десяти минутах езды от них. Помня прошлый горький опыт, Накахара уже был готов рассказывать слезливые истории о том, как байкерская дружба спасала его, так что не помочь в ответ будет настоящей жестокостью, однако Дазай очень быстро сказал заветное «Просто возьми меня с собой».       Осаму в тот день оделся будто Джеймс Бонд в лучшие годы кинофраншизы: черный костюм с жилеткой, галстук, лакированные туфли. Вместо приветствия Альбатрос указал на него и спросил: «Вы что, с похорон?», но это ещё терпимо. Главное веселье началось, когда Дазай слез с байка и встал в полный рост рядом с Чуей… Ей-богу, они бы справились минут на двадцать быстрее, если бы не гогот и поток шуток разной степени удачности и пристойности.       Буквально через две недели Чуе с пассажиром внезапно начала свистеть в спины вся банда в полном составе (он до сих пор уверен, что они старательно врали, будто собрались именно на той улице не специально), пришлось припарковаться и представить Дазая уже всем.       «Флаги» быстро дали понять: то, что они принимают и уважают выбор Чуи, не значит, что они перестанут эксплуатировать его как повод для шуток. Впрочем, нельзя было сказать, что Осаму им не понравился. После видео, на котором парень с его параллели попытался взять контрабас на манер Джими Хендрикса, чуть не сломав и шею, и инструмент заодно, ученики консерватории быстро перестали считаться скучными занудами. Айсмен даже запомнил мелькнувшую в разговоре дату отчётного концерта Дазая и накануне попросил передать «Удачи… или чтоб сломал ногу… или что там у них?»       Чуе же пришлось, помимо прочего, приехать в концертный зал раньше всех зрителей, чтобы завезти Дазаю забытые у него дома ноты. Зачем последний вообще раскидывал свои вещи по чужой квартире, оставалось загадкой. По крайней мере, взамен Накахара получил кредитку и разрешение пообедать чем угодно где-то рядом, пока шла последняя проверка инструментов.       Практически всю первую половину концерта Чуя размышлял, ведь было о чём. Он думал о том, что классическая музыка ему стала нравиться больше, однако джаз оставался привлекательнее из-за отсутствия чопорности, некой моральной грузности. О том, что родители у Дазая правда сомнительные, раз половину зала занимают чьи-то родственники, а от Осаму пришёл только он. Ещё Накахара вспоминал, как Дазай демонстрировал, насколько нужно развести пальцы, чтобы сыграть некоторые моменты в программе.       Тогда Чуя неосторожно обронил, что «искренне рад за жену Рахманинова, если у него самого пальцы были нужной длины». В ответ полетела лекция о том, что для ублажения женщины это не важно, с надлежащим анатомическим обоснованием. Благо, что без сопроводительных картинок и живых примеров.       Встречаться со слишком умными людьми вредно для нервной системы и мира в целом, ещё и плейлист портится в качестве побочного эффекта. Накахара верил, что таких, как Осаму, надо изолировать от остального населения и надеяться на их естественное вырождение. Может тогда через пару поколений в мире станет спокойнее. Однако у Чуи нервы уже давно были ни к чёрту, а их отношения с Дазаем явно не способствовали передаче генетического материала кого-либо хоть куда-то, поэтому для них двоих он сделал исключение.       Концертный фрак был единственным, что Осаму удосужился донести до ателье и подогнать под свою фигуру рыбьей кости с широкими плечами. Он смотрелся даже красиво, а не как на вешалке. Накахара всё ещё считал, что этот нелепый «ласточкин хвост» за спиной надо оставить истории и лучше бы кое-кто завёл нормальный смокинг, а не тот, в который влезли бы и полтора Дазая. Осаму уверял, что после покупки нормального костюма он будет пару месяцев жить впроголодь и станет слишком худым уже для него. Подшить имеющийся нельзя было, потому что это «винтаж и вообще единственная хорошая вещь, что досталась от родителей». Удивительно, но пока Чуя смотрел на фрак из зала, то эти воспоминания даже не раздражали.       Люди вокруг одеты не менее официально, чем музыканты. Платья, костюмы, броши, бинокли на тонкой ножке… И Накахара в мотозащите и с цветом волос, из-за которого его видно с балкона. Будто этого мало, Дазай через бесстыжий подхалимаж учителям и дирижеру отхватил для него билет в первый ряд. Впрочем, ладно. Чуя вместо футболки надел под кожаную куртку рубашку и снял со штанов цепи, после чего почувствовал, что обязанность соответствовать дресс-коду выполнена. Намного важнее было то, что ему потом везти гвоздь программы домой.       В антракте поговорить не вышло: весь оркестр энергично грыз себе ногти, бегал выпить воды, отдыхал и готовился. Вторая часть программы была сложнее. Особенно для Дазая.       В оркестре никто не прохлаждался, но если произведение называется «Концерт для оркестра с фортепиано», то довольно очевидно, на кого обратят особое внимание. К тому же Дазая можно было считать солистом. Труб было несколько, скрипок тоже, как и альтов, тромбонов, флейт… А вот рояль на сцене один. У него нет шанса пропустить пару нот, пока страхуют другие. Звучало это страшно и не без оснований, но Дазай с детства играл и страх сцены от него отмер вместе с погибшими в музыкальной школе нейронами.       Ко второму акту действительно занятных мыслей у Чуи не осталось. Он подпёр голову ладонью, закрыл глаза и просто слушал.       Симфонисты определённо открыли эмоциональные качели намного раньше психологов. Складывалось впечатление, что у композитора было четыре разных произведения: саундтреки для конной погони и танца фей на лугу, личная интерпретация «Полёта шмеля» и военный марш, — но вдруг его попросили написать концертную программу, поэтому дорогой автор попросту нарезал уже готовый материал и собрал что-то достаточной длительности. Что самое странное — этот монстр Франкенштейна работал. Музыка была невероятно динамичной, если не слишком. Мелодию словно мучила лихорадка, и в полубреду она скиталась между размеренными, почти колыбельными нотами и моментами, когда казалось, что дирижер не выдержит и наконец швырнёт палочку в кого-то из музыкантов.       Фортепиано, как назло, не звучало лишь в спокойные моменты, да и то не всегда. Иногда его мягкие высокие ноты помогали струнным успокоить зал перед новым витком мелодии.       Звуки инструментов путались в перегруженном лабиринте. Вдруг на мгновение настала тишина — непонятная, но завораживающая. Сразу после взревел весь оркестр, а Дазай заиграл так, словно его задачей было заглушить каждого из музыкантов.       Двадцать восемь фаланг пальцев, семь нот, восемьдесят восемь клавиш… Музыка — это математика с человеческой душой. Наверное поэтому Дазай был в ней успешен. У него был разум прагматика с любовью к цифрам и лицо актёра.       Дело даже не в привлекательности, скорее в харизме и способности выражать эмоции без слов. Академическая композиция — всегда диалог. Первой скрипки со второй, струнных с духовыми, оркестра с фортепиано и зрителя с произведением. Среднестатистический человек говорить с музыкой не умеет, и тогда на помощь приходит мимика как невербальный язык, понятный большинству. И, господи, от этого было невозможно отвести взгляд.       В каждом его движении, в каждой ноте ощущалась искренность и страсть, словно через клавиши рождалось откровение, которое человек ни за что бы не озвучил в обычной жизни. Трепет глаз под веками в моменты спокойной мелодии был просто приятной мелочью, а вот на грани гармонии и какофонии Дазай раскрывался во всей красе. То, как поднимались его руки. То, как они плетью обрушивались обратно на клавиши. Как проступали жевательные мышцы на лице от напряжения… Такое зрелище вызывало взволнованность настолько сильную, что её почти можно было спутать со страхом.       Дазай словно выходил за пределы самой музыки, растворялся в ней. Его тело следовало за ритмом, каждое движение было продиктовано порывом. В момент кульминации зал заполнял звук, переливающийся из мягких пиано в оглушительные форте.       Наконец пальцы Осаму перестали выходить за пределы пары октав. Цикличные переливы высоких нот были последним настолько быстрым местом. Когда Дазай их доиграл, то почти запрокинул голову к потолку от облегчения. Остаток композиции прошёл, считай, наощупь. Зачем Чуя вообще вёз ему ноты, если половину времени Осаму полагался на мышечную память?       И вот финал. Звучат первые робкие аплодисменты. Робкие ровно до выкрика «Браво!», после него уже все слушатели поверили, что концерт закончился.       Чёлка Дазая пропиталась потом и прилипла ко лбу по косой, глаза были радостные, но абсолютно шалые, от активных движений плечами воротник рубашки слева вздыбился. Неиронично хотелось предложить Осаму сигарету, а роялю — обсудить границы в их отношениях после случившегося. Смотрел Дазай ровно на одного человека в зале.       Чуя не понимал, зачем он это делает. У Накахары было ухо обывателя. Там, где для Дазая был абсолютно несыгранный оркестр, Чуе казалось, что всё нормально. Если же ему потом включали запись того, как всё должно звучать, то он соглашался, что эта версия лучше, однако абсолютно не понимал, почему и что изменилось. При всём желании он не смог бы оценить игру Осаму в полной мере. Чёрт, он даже скрипку и альт различал через раз, о чём тут говорить? Дазаю надо было смотреть в противоположный конец первого ряда — там были места педагогов консерватории. Им опыт и наслушанность позволяли рассуждать о том, насколько кто справился.       Но Дазай всё равно направлял глаза на Чую, пока тот медленно хлопал правой ладонью по запястью левой. Всего-то пару раз, потому что после Накахара жестами подсказал ему опустить воротник. В конце концов, их фотографировать должны.

***

      И всё-таки жена Рахманинова была везучей женщиной. Руки пианистов — это что-то.       Накахара ощущал это в полной, черт возьми, мере, пока длинные пальцы сжимались вокруг его члена. Сам он сидел у Дазая на коленях, уперевшись головой в плечо партнёра. Глаза разжимались иногда и с неохотой. Тогда получалось удостовериться в том, что Осаму всё ещё смотрит только на его лицо и ищет любые перемены мимики. Хотя тут он скорее откровенно пялился, ибо с таким вожделением люди не смотрят, именно что пялятся.       Между ними слишком жарко. По спине напротив веет холодом. Волосы липнут к шее, но на это уже плевать. Хорошо так, что в голове одни ругательства, и те какие-то зажёванные. Их не выходит сформулировать в мыслях до конца, ведь любое движение, даже едва заметная смена угла и давления, затыкает внутренний голос. Остаётся лишь кусать губу, дышать кое-как и крепче сжимать Дазая чуть выше локтей.       Чуя достаточно долго воспринимал в штыки попытки усадить его на колени. Наследие дурного первого опыта со своим полом, где в нём упрямо видели подобие девушки из-за роста. С тех пор много воды утекло. Ему уже не семнадцать, таких «би-любопытных», как его бывший, он научился узнавать и отшивать раньше, чем дверь спальни появится в поле зрения. Дазай был другим.       У него подобное происходило просто из избыточной тактильности. Осаму вечно норовил подлезть ближе, уложить на себя, водрузить подбородок на чужую макушку. Если бы существовал способ намазаться на партнёра, будто масло, он бы и это точно сделал. От такого ласкового напора Накахара со временем сдался, и последствия оказались приятными.       Дазай был невероятно чутким любовником, который мог без слов догадаться дать воды или придержать за спину, когда чувство равновесия покидало тело. Вот только свой талант он умел выворачивать на сто восемьдесят градусов, становясь просто невыносимым. Чёртов маятник. Нет, метроном — музыкант же. С амплитудой от седьмого неба до адского котла и безупречным чувством темпа.       Осаму нравилось растягивать удовольствие, сполна наблюдать за реакцией на собственные действия. Он так жадно смотрел на дрожание век, поджимание губ и изменение позы Чуи, будто его самого можно было и не трогать в процессе вовсе. И так как-нибудь кончит, глядя как перед ним рассыпается чужое терпение. Чтобы шоу длилось подольше, периодически тактику меняли и массировали только основание члена.       И ведь сам Дазай еле-еле сидел смирно, давил желание заскулить, напрягал бёдра от любого вздоха громче обычного перед ним. А всё равно медлил. Садист недоделанный.       — Ты мне дрочишь или пытаешься уложить спать? — наконец не выдержал Чуя, когда прикосновения прекратились. — Если первое, блять, ускорься…       Вместо ответа Дазай вдруг потянул за концы рыжих волос, вынуждая поднять голову и… Ох, это было неправильным решением.       Накахара верил, что он достаточно открытых взглядов. По крайней мере, выслушать он мог почти любую фантазию, пусть и не обязательно согласился бы на её воплощение. Но ни под каким предлогом он не хотел бы, чтоб его тянули за волосы. Может кому-то подобное нравится, но для него это неприятно, заезженно и максимально неэротично. Волосы на кулаке были настолько утрированным порнушным штампом, что вызывали в его теле реакцию, строго противоположную нужной. Дазай это прекрасно знал.       Всё. Это была последняя капля. Сначала умышленно и методично работал руками строго до середины, теперь это.       Чуя увернулся от попытки заткнуть его поцелуем и всем весом навалился на Дазая, уронив его спиной на кровать. Последний оказался вжатым в матрас за плечи. Чуя опустился ниже, прижимая колени к бокам Дазая. Он сам не понимал, почему это вызвало в нём настолько бурлящий гнев, но в этот момент он был готов сломать что-нибудь.       — Что я говорил про волосы? — прошипел он сквозь тяжёлое дыхание. — Ещё и не один чёртов раз…       Ощутив вес Чуи на себе, Дазай только усмехнулся. На его лице не было ни намёка на удивление. Тем более там не было страха. Осаму смотрел вверх из-под полуприкрытых век и бессовестно упивался тем, что видел. Его будто плавило от смены позиций. В голове Чуи будто что-то сложилось воедино.       Дазай хотел, чтобы сегодня его уронили на кровать. Хотел оказаться снизу. Хотел, чтобы это оказалось последствием его выходки.       Почему в итоге Чуя всегда даёт ему желаемое, даже если сам того не понимает?..        По-хорошему Дазая бы бросить на кровати наедине с салфетками, чтоб знал, но ниже живота так тянуло, что гордо уйти решать проблему в ванной казалось глупым. Осаму даже не нужно было ничего отвечать, он просто пару раз провёл ладонями по бёдрам Чуи. И так очевидно, что оба всё поняли.       Злость на партнёра и лёгкое разочарование в себе Накахара высвобождал через укусы за бока.       Зубы с рёбер соскальзывали. Действительно ухватить кожу и укусить получалось через раз. И слава богу, потому что если бы Чуя не завёл привычку срываться так, шея и плечи у Дазая не успевали бы заживать и стабильно оставались сине-лиловыми. Синяки на рёбрах хотя бы не видно никому, кроме виновника их появления. Будто специально Осаму абсолютно не противился укусам, только гладил по плечам и выгибался навстречу, словно к ласке. В моменты гнева от такого просто сводило челюсти.       Хотелось впиться пальцами в горячее тело и с силой сжать, что Чуя и делал, однако ровно до движения мышц живота под кожей. При первых же намёках на дискомфорт хватка сама собой ослабевала, и это тоже по-своему раздражало. Каким бы невыносимым Дазай ни был, по-настоящему он ему ни за что не навредит. Где-то поодаль от уха такому быстрому смягчению усмехнулись.       Весело ему. Подонок.       — Я бы придушил тебя, но тебе и это понравится… — хрипло заметил Чуя, уронив голову на вспотевшее тело под ним.       Дазай уже громче прыснул, от чего дрогнула грудная клетка. Накахара одновременно желал и его, и убийства.       — Интересная фантазия, — под самую паскудную свою мурлычущую интонацию Осаму запустил пальцы в рыжие волосы. — Но риски того не стоят.       Стоит ли говорить, что грязные разговоры у них почти никогда не складывались? Может, стоило попробовать обойтись без угроз, но явно уже не сегодня.       Одного у Осаму было не отнять — он умел делать так, чтобы кровь кипела. И от возбуждения, и от злости. То, что выводил из себя он практически всегда нарочно и с сухим расчётом, только подливало масла в огонь. Накахара застрял в этом цикле, где его холеричным нравом пользуются, где поощряют за агрессию и напор и не пойми как потом обратно успокаивают. Но до последнего ещё надо дожить. Что-то теплее, чем злоба, пронзало тело.       Первая волна гнева прошла, теперь снова стало ощущаться вязкое и жгучее вожделение.       Иногда Дазая хотелось отодрать так, чтобы он забыл все свои уловки и ухмылки, а на чистом листе, который останется после, можно было написать, как объяснять свои прихоти словами через рот. И раз уж он сам подстроил передачу инициативы, то пусть получает.       Без особых ласк Дазая схватили за член и рывком провели вверх. От этого из его лёгких вышибло весь воздух и едва слышное подвывание:       — Бля-ять…       Когда Осаму снисходил до мата, то по спине Чуи шёл холодок сильнее, чем от любых стонов.       Не то чтобы Дазай никогда не ругался. Он со спокойной совестью делал это, пусть и редко. Ему намного больше претили длинные и витиеватые словесные конструкции. Однако что-то было в том, что тот, кто два часа назад стоял в черном фраке и бабочке, болтая о классике и теории музыки, теперь может только материться. Ещё и так протяжно-сладко. До потери воздуха на последних буквах.       Почти возмутительно, что Дазай оставался притягательным даже сейчас. Он красиво смотрелся снизу, ничем не хуже выглядел сверху, особенно без этих проклятых бинтов. Повязки портили картину намного больше шрамов на предплечьях. Чуя был крайне рад, что они пришли к договоренности не носить их дома, ибо эти руки…       Кожа будто сама знала, где нужно прилегать и почти просвечивать. Сухожилия в районе запястий были чётко видны. Они натягивались и расслаблялись, будто струны, вторили ключам у фортепиано. Чёрт возьми, Чуя сотню раз это видел и сотню же раз отчитывал себя за то, что реагирует на, в общем-то, обычные, в меру тощие руки с парой выступающих вен, как подросток, впервые осознавший свой фетиш. И пора бы перерасти, но хочется только больше, ещё и отвернуться в любом случае не выходит.       Свернувшую не туда фантазию вернул к реальности ещё один звук. Мягкий и тихий недостон-перевыдох.       От него поутихшее тепло снова начало требовательно жечь изнутри. Движения рукой на автоматизме прекратились. Чуя изменил хват и расположил указательный палец между ними. Теперь трение доставалось обоим, оно ещё и усилилось, находясь в одной руке, члены не могли друг друга не касаться.       — Как же я тебя ненавижу, — Накахара на всякий случай уперся рукой в живот Осаму. — Дазай, однажды я откушу тебе пару пальцев, и реветь над ними вы будете всем вашим ебучим оркестром…       — Первое явно ложь, а второе — причинение вреда здоровью с утерей трудосп…       Дазай невыносимо болтлив. Даже в постели. Нужно было заставить его замолкнуть. Это Чуя и сделал, говоря точнее, ощутимо надавил ему на мошонку на полуслове. И вот чудо — все юридические канцеляриты в миг забылись! Осталось лишь одно намного более краткое ёмкое слово:       — Бля!..       По подозрениям Чуи, мазохистские наклонности у Дазая явно сильнее, чем он признавал, иначе бы не нарывался. Однако вслух было дано только разрешение кусать его, да и сам Накахара хотел не столько сделать больно, сколько поставить на место. Дальше нужного никто не стал заходить и давление скоро прекратилось.       Чуя сменил позу и полностью пересел на одну ногу Дазая, закинул освободившуюся себе на плечо. Он уже и сам не понимал, что с ней делал в первую очередь, пока прижимал к телу. Снова кусался, а может всё-таки целовал или просто утыкался носом во внутреннюю сторону бедра. Вероятно, что всё и сразу. Ему до зуда во всём теле чего-то хотелось, и спонтанные изменения были отчаянной попыткой это что-то найти и заполучить. Как всё выглядело со стороны, ещё и с поправкой на то, что ноги у Дазая до нелепого длинные — вопрос десятый.       И всё равно в голове повторялось противное монотонное «Мало, мало, мало…»       У Дазая на внутренней стороне бёдер «сладкое место». Одних касаний там вряд ли бы хватило на что-то серьёзное, но их более чем достаточно, чтобы окончательно сбить дыхание и заставить извиваться. Решив, что теперь его очередь тянуть время, Чуя подключил к зубам и языку обе руки, стал гладить, пощипывать, деликатно мучить, а главное смотреть вниз на реакцию. Появилось подозрение, что петтинга Дазаю становилось недостаточно.       Как Осаму прогнулся в спине во время вскрика от боли, так и продолжал опираться на лопатки с запрокинутой головой. Вернуть ногу на кровать он не пытался, без вопросов уложив её Чуе на плечо всем весом. Через раскачивание тазом искалось хоть какое-то трение. Вдруг Дазай замер, когда чужая рука оказалась на его животе и заставила лечь смирно. Карие глаза полностью закрылись. Он крепче схватил простынь и скривил губы, шипя от раздражения.       Значит, всё верно. Кто-то терял терпение.              — Ну и где твоя выдержка? — обычно это была фраза Осаму, поэтому особенно приятно использовать её против него.       — Заткнись, — Дазай поднял голову и зыркнул на него глазами, полными возмущения и желания. — Просто продолжай, а то усну уже я…       Чёрт, а это весело. Особенно весело, потому что контроль и самообладание терял не кто-то, а проклятый Осаму Дазай, у которого в норме всё поведение будто срежиссировано и отрепетировано.       Зрелище настолько восхитительное, что Чуя не мог отделаться одной ухмылкой, особенно пока он сверху. Даже энергия подождать самому ещё немного появилась. Ситуация так щекотала самолюбие, что в ответ хотелось пощекотать кому-то нервы:       — А повежливей?       Дазай абсолютно не фигурально разинул рот от удивления и хлопнул в мгновение прояснившимися глазами. Человек, который учил его материться на французском, ждёт манер, причём в такой ситуации.       Чуя за одно только это выражение лица был готов простить инцидент с волосами и забытые у него ноты. Вслух он этого, конечно же, не сказал, но это уже абсолютно неважные детали.       — Проще самому всё сделать… — рявкнул Дазай не своим голосом.       Он уже поднял руку, но Чуя вовремя её перехватил и подмял себе под колено. Осаму пробормотал что-то нечленораздельное, однако с очевидной матерной интонацией, и попробовал освободиться, но ничего не вышло. Ладонь не только придавили ногой, но зафиксировали мёртвой хваткой за запястье.       Вторая попытка пресеклась ещё быстрее, потому что в этот раз Дазаю оставалось тянуться левой, Чуя же сидел к нему зеркально, поэтому у него свободной оставалась правая. Может, вопрос в том, кто из них двоих сильнее, в целом мог считаться дискуссионным, но если сравнивать нерабочую руку Дазая и ведущую Чуи, то ответ был очевидным.       — Я тебя ногой сейчас скину… — пригрозил Дазай и достаточно больно ударил пяткой по спине.       Чуя шикнул через обнажённые улыбкой зубы. Останется синяк. Господи, вроде бы у него стоит и надо думать об этом, но ситуация настолько абсурдная, что это восхитительно.       — И мордой в матрас я, конечно, более охотно тебе помогу, — саркастично цедил он сквозь ту же ухмылку, а потом потёрся щекой об ногу, которой ему только что угрожали. — Или тебе понравилось летать с кровати в тот раз и ты надеешься, что мы опять начнём друг друга переворачивать и свалимся?       На самом деле Дазай очень вряд ли чисто физически мог бы вытворить что-то подобное. У Чуи было банально больше точек опоры сейчас, но спорить о таких тонкостях не очень-то хотелось.       Спасибо плотным шторам и седьмому этажу, что их никто не мог увидеть. Два возбуждённых идиота, которые чуть ли не слюной друг на друга капали, придумывали себе проблемы, нагнетая вожделение в воздухе. И что самое стыдное, Чуя не чувствовал внутри ничего против ситуации.       Он продолжал следить за внутренней борьбой де-факто обездвиженного Дазая. Чуя сильнее сжимал и гладил большими пальцами его запястья при попытках вырваться и под полное молчание совести вёл языком по внутренней стороне чужого бедра, делая паузу невыносимой. Занимались сексом они объективно чаще, чем говорили друг другу вежливые слова, поэтому подождать можно.       Дазай явно не предполагал, что динамика между ними изменится настолько кардинально. Он метался на простыни и скрипел зубами. Его глазам не хватало разве что субтитров о том, насколько ему хотелось врезать партнёру, но Чуя почему-то размышлял только о том, как же он его любит в эту минуту. Мог бы — бросил всё сейчас и облобызал везде с ног до головы раза три минимум. Если бешенство у твоей второй половины всегда так ощущается, то Накахара наконец-то понял, зачем Осаму постоянно доводил его до белого каления.       — Хорошо, — фразу прервало молчание, за которое Дазай минимум дважды громко вздохнул. — Только сделай уже что-нибудь…       — «Сделай уже что-нибудь» и всё?.. — наигранно приторно передразнил его Чуя.       Накахара готов поклясться, что у себя в голове Дазай начал составлять многоступенчатый план мести, однако это проблема Чуи из будущего. У Осаму из будущего проблема не меньше — его партнёр понял, что у него есть пунктик на фиксацию рук и в свободную минуту Чуя точно закажет кожаные манжеты.       — Сделай уже что-нибудь, пожалуйста… — последнее слово пробормотали так быстро, будто надеялись, что оно проскочит незамеченным. Дальше голос Дазая снова набрал силу. — Доволен?       — Просто, блять, в экстазе…       И Чуя ведь не врал. От одного лишь этого жалкого «пожалуйста» у него вздрогнуло всё тело, чего не случалось, когда Дазай матерился в постели. Он чуть не испугался, что сам не дотерпит. Сегодня, по-видимому, вечер эротического самопознания и открытия странных фетишей.       Ещё и это лицо… Остался бы хоть один из их телефонов на кровати Чуя совершил чудо эквилибристики, дотянулся и сфотографировал на память. Правда, тогда Дазай точно не дал бы ему жить спокойно, так что то, что Чуя просто освободил им обоим руки, к лучшему.       У Дазая явно имелись ещё пара слов о ситуации, но он, скорее всего, догадывался, что любые проклятия воспримут скорее как лесть, оттого молчал. Чуя скинул его ногу с парой свежих засосов на матрас, а то затечёт ещё. После он придвинулся ближе и занялся всё-таки приближением кульминации вечера. Созерцание чужой борьбы со строптивостью — это прекрасно и будоражит фантазию, но так-то не терпелось не одному Осаму. И это угадывалось.       В этот раз касания были резче, пальцы сжимались теснее, процесс шёл практически агрессивно, до оглушения всех органов чувств стимуляцией. Дрожали бёдра. Причём у обоих. Наполовину спутанное сознание уже не различало, какое движение кому принадлежало.       Дазая, видимо, после случившегося испытывал микроприступ мании контроля: он крепко сжал чужую руку и норовил иногда корректировать темп. У Чуи уже не осталось запала спорить, не мешает и ладно. А может даже и к лучшему, что его страхуют, потому что голова немного идёт кругом и взгляд плывёт.       Жарко. Ещё и до сухого горла душно. Чуя от греха подальше поставил на кровать руку и опёрся на неё, сгорбившись. Сейчас уже не до эстетики. Хотя даже при этом тело под ним кажется самым красивым, что Накахара видел в жизни. Да, именно в текущем состоянии: вспотевшем, в неестественном изгибе, со шрамами, синяками, следами зубов и волосами во все стороны. Главное — его от и до и с точно таким же благоговейным взглядом в ответ.       Под конец голова была настолько мутной, что кончили они вместе или нет, в памяти не отложилось. Сознание просто заволокло какой-то плотной, почти непроницаемой пеленой облегчения, расслабления и вялости, которая кончалась где-то на середине рефлекторно начатой уборки.       Скучная взрослая жизнь, ответственное отношение к близости и понимание, что если вовремя не убрать, то всё стирать тебе самому. Скоро ещё и совместный банковский счёт начнут планировать, вот тогда можно будет окончательно хоронить свою взрывную и бурную юность.       Должен ли был кто-то из них извиняться по итогу? Будто бы и да… Хотя будто бы и нет… И вообще они до «пожалуйста» дошли только в экстремальной ситуации. «Прости» — это уже что-то из разряда фантастики, для такого нужны пара лет тренировок, и подобное дело уже точно не сегодняшней ночи. На всякий случай Чуя всё-таки подгадал момент и поцеловал Дазая в спину, пока тот отвернулся поправить наволочку на подушке. Его тактильность всегда возвращалась и брала верх, стоит лишь пальцем поманить.       Дазай обвил его руками и ногами, как только они оба легли. У Чуи была теория, что ему на самом деле нравятся пониже хотя бы потому, что того, кто меньше, можно обнять полностью и со всех сторон. Зарывшись носом в рыжие волосы, Осаму жадно вдохнул их запах, а потом прошептал в самое ухо:       — Тебя уже начали узнавать в оркестре…       Чуя знал. Он пару раз наблюдал из-за угла, как какой-то агрессивный блондин из духовых кричал на Дазая так энергично, что от взмахов головой у него съезжали по переносице очки. Среди прочих заслуг «идиота с фоно» упоминались и побеги с репетиций ради «его мотоциклиста». Накахара, кстати, изначально думал, что катались они исключительно в свободное от учёбы обоих время.       Впрочем, это дела Дазая. Чуя ему не мама. Хочет прогуливать — пусть прогуливает. Всё равно ведь как-то закрывает всё на высший балл.       — Если честно, я не думал, что у нас так далеко зайдёт, — признался Чуя, закрывая глаза.       — Я тоже, — Осаму напоследок поцеловал его в висок. — С успешным отчётным меня и с полугодовщиной нас.       Как всё-таки тепло в этом коконе объятий.       Отчего-то все истории о двух противоположностях кончаются на первом поцелуе, опуская его последствия. В жизни финальных титров не было, поэтому то, как выглядит пресловутый хэппи-энд, они узнавали на личном опыте.