muam yandam

— Ваше Превосходительство! — Юнги, словно крюком с морского дна, выдергивают из дремоты, в которую он только-только провалился. У него под боком недовольно ежится омега, стремясь зарыться поглубже в подушку, и слабо мычит, не желая просыпаться непомерно рано, учитывая то, что заснули они, по ощущениям, около часа назад. Тело альфы тяжёлое от недосыпа, разум включается медленно и неохотно, запуская мысли о том, что до завтрака ещё как минимум пара часов, а потому нарушать его покой сейчас явно не должны. — Ваше Превосходительство… Король!.. — дверь бесцеремонно распахивается, заставляя Юнги поднять лохматую голову с подушки. — В своих покоях, спит, как и положено всему этому чёртову замку, — зло перебив запыхавшегося стражника, Юнги смеряет его недовольным взглядом, повыше подтягивая одеяло по обнажённой спине, к счастью, не проснувшегося Чимина. Надеясь на благоразумие так невовремя появившегося альфы в легком обмундировании с рапирой наперевес, который уж точно должен был почувствовать заполнивший покои насыщенный запах омеги в самом разгаре течки, советник уже было укладывался обратно под тёплый бок, но утренний гость и не думал оставлять его в покое: — Я прошу прощения, господин советник, но Его Величество послали за вами. Стража у королевских покоев убита. Эта новость заставляет Юнги тут же снова распахнуть глаза. В душе вскидывается разом десяток волнений, мысли несутся наперегонки, роясь нестройной толпой, но альфа силой воли берет эмоции под контроль. Если король послал за ним, значит, он как минимум жив — это уже хорошо. Стража, охранявшая королевские покои, убита — это плохо, но не смертельно. Хуже только то, что ему приходится оставить омегу, который, очевидно, нуждается в нём, ради короля, которому, судя по всему, требуется его помощь и защита. Мужчина с явной неохотой садится на кровати, нарушив целостность выстроенного за ночь подобия гнезда, и наклоняется к лицу спящего юноши, нежно касаясь губами светлого виска. — Дождись меня, — шёпотом путается в завившихся от испарины прядях. Юнги наскоро надевает штаны, не озаботившись отсутствием на них оторванной вчера пуговицы, и набрасывает на плечи длинный халат, поспешно следуя за разбудившим его стражником. Как только дверь за ними закрывается, а гулкое эхо шагов прячется за поворотом, омега открывает глаза, отыскивая вполне осознанным взглядом свои вещи. *** — Ты воняешь, — Тэхён слабо морщится, прохрипев вполголоса претензию только что вошедшему советнику — тот выглядит так, будто его пару минут назад вытащили из чужой кровати, а пахнет и того хуже. Омега, сидя у давно потухшего камина, крепче обнимает себя руками, словно эта поза могла защитить и спрятать, будто бы в коконе собственных рук было безопаснее, чем в укрепленном замке. По крайней мере так внутренний омега правителя чувствовал себя спокойнее. Он даже не удосужился сменить на что-то окровавленный спальный халат — это совершенно вылетело из тяжёлой головы. — Ты тоже неважно выглядишь, — альфа верно расценивает попытку короля скрыться за маской язвительности, но своего взволнованного взгляда и не думает прятать. Тэхён выглядит откровенно плохо: обычно аккуратно уложенные волосы взлохмачены, под глазами залегли тени, уголки чувственных губ тянутся вниз и, кажется, чуть дрожат, правый рукав вымазан кровью — весь его вид кажется болезненным и хрупким. Юнги впервые видит короля таким… уязвимым. — Стража сообщила, что на тебя напали. Мне позвать лекаря? — Хочешь, чтобы я окончательно задохнулся от смеси ваших феромонов? Не вздумай, — омега тихо фыркает, но в интонации его нет злости, лишь плохо скрываемая усталость и нервозность. — Подумать только: я чуть не умер, пока мой военный советник помогал омеге с течкой, — Тэхён болезненно, ломко смеётся, смотря на Юнги с зависшими кристаллами слез в печальных глазах. Он не обижен, нет. Юнги не обязан быть рядом круглосуточно, но омега чувствует себя таким прикипевшим к нему, таким слабым без его защиты, что хочется кричать и биться в агонии, пока все не вернётся на круги своя. Пока все внимание советника-единственного-друга не вернётся к его королю. Тэхён зажмуривается до ярких пятен под веками, запрещая себе быть таким собственником. — Тэхён, — севший от сдавившего горло чувства вины голос альфы звучит ближе, чем минуту назад. Юнги садится на тахту рядом с королём, позволяя себе вольность: бережно накрывает ладонями щеки Тэхёна, одним лишь взглядом передавая ему свою решительность и непоколебимость. — За государственную измену весь род этого ублюдка подлежит истреблению, и он попытается скрыться вместе со своей семейкой — каждый в Харенсгоре знает об этом законе. Я найду его. И когда я это сделаю, он пожалеет о том, что родился на этот свет. Я сделаю так, что все будут бояться кинуть на тебя хотя бы взгляд. По пальцам советника ползут солёные капли, но Тэхён кивает. Ладони на его щеках большие, горячие и такие родные, им хочется открыться, довериться, под их прикосновениями не стыдно побыть слабым. Только с Юнги он может показать себя настоящего. Омега поднимает руки, сжимает длинными пальцами ткань халата на чужих рукавах и тихо всхлипывает, наконец отпуская свои тревоги и скопившуюся нервозность. Тэхён редко поддаётся эмоциям, в его положении они — зачастую непозволительная роскошь. С тех пор, как взошел на трон, он лишь пару раз предался отчаянию после получения новостей о нападениях на деревни. Но то, что происходило с ним сейчас, отличалось. Это был чистейший эгоистичный страх за собственную жизнь. В этом нет ничего постыдного, Тэхён знает, и все же спустя всего пару минут яростно утирает слезы и старается как можно скорее успокоиться и увести разговор в более мирное русло. Он верит, что Юнги позаботится обо всём. — К слову, о лекаре… Раньше ты никогда не трогал придворных, как бы они ни крутили перед тобой задницами. Но он другой, да? — Тэхён опускает голову, но не скрывает любопытства в ещё слегка влажном взгляде. Для него немного удивительно, что сейчас такой привычный запах советника практически перебивается чужим — травяным, мягким и дразнящим. И дело не в интенсивности аромата этого пока незнакомого ему омеги, а в том, что Юнги сам позволяет этому запаху перекрыть свой, пометить себя, показать остальным, что он сделал свой выбор. — Другой, — альфа соглашается со слабой улыбкой, в которой спрятано слишком много всего, от нежности до бесконечного восхищения. Тэхён еще не видел на этом лице подобное выражение. Правитель тихо хмыкает, отводя пустой взгляд и плотнее кутаясь в одеяло. Он не то чтобы понимает, но может представить силу той тяги, которая заставила советника нарушить собственный принцип. Мин не из тех людей, что легко поддаются чужому влиянию и с охотой меняют свой выверенный до мелочей и привычный мир, впуская в него кого-то ещё, кого-то, кто способен привнести хаос в устоявшийся порядок. И если уж это случается, значит, этот человек должен быть исключительным. — Как ты понял, что это он? — В темницах вчера пахло так же, — Тэхён кивает на советника, который благоухает на все его покои. Странно это признавать, но король не ощущает враждебности и отторжения от этого нежного, почти нейтрального аромата. Напоминает только-только заваренные листья чая, сбрызнутые молоком. — Ты говорил ему проверять пленника? Тот отключился посреди допроса, я велел его накормить… — Ты слишком мягок с этой мразью, — Юнги мрачнеет, стиснув кулаки и повернувшись к обуглившимся дровам в камине. — Будь у него шанс, он бы всех нас загрыз. Я все ещё думаю, что допросы принесли бы больше плодов, если бы ты позволил мне заняться им. — После сегодняшнего у тебя будет достаточно других забот. Мне же нужна охрана, но проблема в том, что я теперь не могу доверять никому, кроме тебя, — омега устало вздыхает, сползая по тахте немного вниз, чтобы можно было расслабить одеревеневшие от недосыпа и разошедшихся нервов плечи, и до боли сжимает переносицу пальцами. — Я могу остаться с тобой и охранять тебя постоянно… — Юнги хмурится и кусает губу, внутренне подавляя горечь от этого решения. Ему все еще хочется вернуться в свои покои и проверить, как там Чимин. Хочется снова забраться в постель и прижаться к пылающему в лихорадке телу, но игнорировать свой долг как советника и близкого друга мужчина тоже не может. — Это не выход. Преступник сказал, что в замке ещё достаточно недовольных мной, а это значит, что ты единственный, кому я могу доверить раскрытие заговора, — Тэхён закусывает уже изрядно пожеванную нижнюю губу, нерешительно продолжая: — У меня возникла одна идея, и я уверен, что тебе она не понравится, но сейчас я вижу это единственным подходящим вариантом, — встретив озадаченный взгляд альфы, король твёрдо смотрит ему в глаза, выжидая ровно три удара сердечной мышцы, чтобы признаться. — Меня будет охранять оборотень. — Нет. Ни за что! — Юнги подрывается с места так быстро, словно все это время под ним была сжатая пружина. Кулаки стискиваются до белых костяшек, скулы обостряются, и без того тёмные глаза почти чернеют от злости. Мужчина принимается расхаживать по гостиной туда-сюда в попытке сосредоточиться, игнорируя столик для чаепитий, то и дело попадающийся на пути. — Как тебе такое только в голову пришло? Не хватило одного убийцы, так ты теперь и второму задачу упростить хочешь? — Он — наиболее подходящий кандидат, — упрямо гнёт своё Тэхён, складывая на груди руки и следя за не прекращающим своеобразную разминку советником. — Что, ради всего святого, заставило тебя так думать? — Юнги, с силой промяв пальцами заднюю сторону шеи, наконец останавливается напротив короля. — Чем будет плох один из солдат личной королевской гвардии? — Ты сам знаешь, что никто в здравом уме не сунется близко к оборотню. Это именно тот щит, который мне нужен сейчас, — спокойно поясняет правитель, пожимая плечами. Так, словно это не его судьба решается сейчас. — Но ведь он сам может тебя убить, Тэхён. И обязательно убьёт, если будет рядом, эта тварь не может иначе. Это бездушное зверьё, живущее одними инстинктами, — свистящий шёпот альфы полон немого отчаяния и надежды на то, что хотя бы озвучиванием жестокой правды до омеги можно будет достучаться. Но тот непоколебим. Юнги знает: если король что-то решил, отговорить его уже невозможно. Мужчина буквально чувствует, как эта возможность утекает от него, как вода сквозь пальцы — лицо Тэхёна приобретает уже знакомые ему жесткие и упрямые, монаршие черты. — Я опоил его тем веществом, которое привёз Ким Намджун. Он будет меня слушаться, — омега указывает тонким пальцем на пустую склянку, что со вчерашнего вечера покоилась на столике между фарфоровых чашек, словно немое напоминание. Юнги сверлит её взглядом пару минут, прежде чем устало провести ладонями по лицу несколько раз. — Тот наркотик? Мы ничего не знаем о нём; ни состав, ни время действия. Разумно ли полагаться лишь на слова алгардца? — Так же, как и в случае заключения военного союза с ними, у меня нет выбора. Сейчас я в отчаянии, Юнги, и это, — король берет со столика тонкую емкость с остатками голубоватой жидкости и бесстрастно вертит ее в пальцах, — единственное, что может помочь мне обрести былую уверенность в собственной безопасности. Если я буду держать на коротком поводке самое опасное чудовище современности, как думаешь, кто осмелится пойти против меня? Вопрос ответа не требует. Альфа в поражении поджимает губы, проглатывая свое недовольство и прочесывая тёмные волосы пятерней. Час от часу не легче. И все же, он не может пустить ситуацию на самотёк — слишком опасно оставлять короля с одним из врагов, имея за пазухой лишь один ненадежный козырь. — Эти комнаты — единственное место, где ты не окружён людьми, защита нужна именно здесь, — мужчина осматривает интерьер королевских покоев так, словно попал сюда впервые, цепко присматриваясь к каждой детали. — Я распоряжусь, чтобы дикаря перевели сюда незаметно; лишние слухи нам ни к чему на случай, если покушение повторится. К вечеру уже будешь не один. И ещё, — советник замечает на полочке у зеркала резной сундучок с голубоватыми ампулами, — мне нужна одна из них. Покажу Чимину, возможно, он сможет разобраться, из чего это вещество приготовлено. Завершив разговор на этой ноте, альфа кланяется королю, который едва ли замечает это, снова погрузившийся в свои мысли, и отправляется раздавать приказы. Контроль за их выполнением занимает всю первую половину дня, даже обедает советник на ходу, но все это время — каждую минуту — его не покидают мысли о Чимине. В душе рождается смутное предположение о том, что покои будут пусты к тому моменту, как альфа закончит с делами, хотя предпосылок к подобным мыслям и не было. Он впервые испытывает такое нетерпение, лично поторапливая работников кузницы и нервно притопывая носком ботинка под звон опускающегося на наковальню молота. Когда Юнги наконец спешит к себе ближе к четырём, нервозность его достигает апогея. Почти уверенный в том, что омега его не дождался, буквально влетая в двери своих покоев и обнаруживая пустую кровать, советник неровно выдыхает. Все-таки ушёл. Оставил ему на память кружащий голову аромат и смятые простыни, пропитанные своими соками, прихватив с собой покой альфы. Юнги выпускает раздосадованный смешок и поспешно распахивает окна, кажется, от нехватки свежего воздуха ловя слуховые галлюцинации, потому что голос омеги все ещё звучит здесь: тонкие стоны будто бы отражаются от стен и доносятся… из купальни? Юнги лихорадочно облизывает губы — не может быть — и крадется к приоткрытой двери в соседнее помещение. Ощущение дежавю обрушивается на него подобно проливному июльскому дождю над полями: светловолосый омега лежит в наполненной купели, откинув голову назад и держась пальцами за каменный бортик, пока вторая рука скрыта под водой, разгоняя по её поверхности мелкие волны. Юнги находит себя настолько завороженным этой волшебной картиной, что несколько минут стоит на месте, жадно любуясь предоставленным ему видом. Чимин не сбежал. Дождался. И явно, откровенно скучал по нему. Маленькое помещение было наполнено паром и ароматом липового цвета, вызывая у альфы голодную слюну и однозначную тяжесть ниже пояса. — Снова только смотрите, советник, — хрипловатый обвиняющий голос вынуждает поднять глаза и встретить такой же жаждущий взгляд из-под слипшихся ресниц. — Я услышал ваш запах, как только вы вошли — нет нужды прятаться и подглядывать, лучше помогите, — слышащийся в словах упрёк подстегивает сделать шаг ближе, развязать полы халата и скинуть его на холодный пол, сменяя струящуюся ткань на горячие объятия воды и течного омеги. Чимин ловко седлает его бёдра, запуская мокрые пальцы в волосы, тянет его голову к себе для дикого поцелуя и блаженно выстанывает в раскрывшийся навстречу рот. И сейчас мужчина отчетливо осознаёт, как сильно ему этого не хватало: их смешавшихся запахов, чужого напора и горячечного бормотания на ухо, половину из которого не разобрать, ощущения нежного стройного тела в своих руках, мягкости кожи под губами, Чимина. Чи-ми-на. — Я думал, ты сбежал, — несдержанно смяв ягодицы и разведя их в стороны, Юнги помогает омеге насадиться, зализывая вчерашние метки. Бархат кожи под языком напоминает расплавленную карамель — тёплый и сладкий. — Я собирался, — дразнит его Чимин с придыханием, направляя его голову ниже и буквально вкладывая в открытый рот чувствительную горошину, чтобы следом огласить купальню блаженным мычанием. — Но вы пришли раньше. Чимин гнется в пояснице и скребет короткими ногтями по широкой спине, принимая его в себя. Задыхается, зажевывая какое-то незнакомое слово, когда просит альфу обнять его крепче и не двигаться — хочет сделать все сам. И делает — Юнги только сильнее стискивает в руках хрупкую талию и селит крупные метки на чужих ключицах, — размашисто двигает бёдрами, позволяя воде безжалостно переливаться через край купели, орошает окружающее их пространство высокими стонами, в которых слышится имя советника и все тот же непривычный для альфы набор букв. Омега тонет в Мин Юнги слишком стремительно и совсем не боится, видя в его тёмном взгляде тот же бушующий водоворот, что заполняет собственную грудную клетку. Всё чиминово естество тянется к этому мужчине, льнет к сильным рукам, что обнимают его так бережно, словно он — самое ценное в этом замке, в этом мире. Грудной голос заверяет, что для альфы Чимин прекрасный, желанный, драгоценный. И так хочется верить, что дело вовсе не в течке и его сладких феромонах, нагрузивших воздух до такой степени, что трудно дышать. Хочется отвечать ему тем же, хочется целовать в сведенные от усердия брови, оставлять свои следы на светлой коже, называть так, как ещё никого и никогда, по-особенному. Чимин знает: это желание погубит его, разломает на куски и истопчет в пыль, но это будет потом. Сейчас то нежное, покладистое и трепетное, что живёт у Чимина внутри, хочет считать этого альфу своим, и Чимин поддаётся, позволяет, лишь мгновение не думая о том, что будет жалеть. *** — Мне нужно закончить тинктуру для Его Величества и проверить людей в одной деревеньке. Спустя почти два часа они лежат в кровати советника: Чимин потирается щекой о горячую грудь и едва не мурлычет, слушая чужое сердцебиение. Оно слегка ускорено — все ещё не успокоилось после их предыдущего захода, и одно воспоминание о крепких ладонях на собственных ягодицах заставляет омегу снова увлажниться. Юноша сжимает бёдра, не позволяя смазке испачкать постельное, и звонко чмокает там, где гулко бьётся сердце советника, поднимаясь на локте. — Останься со мной. Тинктуру можно закончить и утром, так? — когда Чимин неуверенно кивает, Юнги мягко давит ладонью на его спину, все еще обнаженную: — У тебя больше нет причин работать за еду и ночлег, так почему ты хочешь уйти от меня? — Потому что таким же беднякам, как я, нужна помощь, t'halik, — Чимин накрывает чужую щеку ладонью и смотрит с непередаваемой нежностью. Ему и самому не хочется покидать покои альфы, его объятия, но омега и так позволил себе чересчур расслабиться и позабыть о своих обязанностях как лекаря. Течка постепенно идёт на спад, а это значит, что пора возвращаться к работе. — Как ты меня назвал? Что это за язык? — Юнги с любопытством улыбается уголком губ, видя на лице омеги замешательство, а затем и смущение. Именно этим словом Чимин обращался к нему в разгар их соития, сбивчиво выдыхал в самые губы, прося не останавливаться. Очевидно, сейчас, разнеженный и пресыщенный, юноша все ещё не следил за языком, хотя и заметно подобрался после озвученных вопросов. — Это древний, почти забытый язык, на нем говорил мой отец и научил этому мою маму. «Милый». Так она обращалась к нему, — неловко и тихо объясняет Чимин, не встречаясь с альфой глазами. Он, кутаясь в одеяло, садится на пятки, отстраняясь от Юнги не только физически, и вся его поза так громко кричит об уязвимости, что у советника в груди больно сжимается и колет. Словно ему приоткрыли завесу того, что дано знать только избранным, и предать это доверие он не в праве. — T'halik, — повторяет Юнги проникновенно, глядя в светящиеся золотистыми крапинками глаза, заставляя чужие щеки вспыхнуть румянцем. Омега снова прячется на его груди и долго молчит, будто о чем-то раздумывая, а после заверяет, что вернётся до наступления ночи. Вернётся к нему. *** Чонгук ощущал себя так, словно по венам тёк жидкий огонь, воспламеняя каждую клетку. Всегда промозглая темница теперь казалась ему одной из камер для грешников где-то в богом забытом уголке того, что люди называли адом. Даже время здесь текло иначе, сливая часы в непрерывную ленту агонии. По своему опыту он мог сравнить эту пытку с самым разгаром гона, когда плоть буквально плавилась на костях, оставляя в воспаленном мозгу только желание содрать её, освободиться от этого жара. Мужчина пытается напоминать себе, что он проходит через это не зря. Что даже это испытание делает его ближе к цели, их общей цели, которая положит конец всему. Но с каждой минутой сомнения смешиваются с лихорадочными обрывками полученной информации и сбивают с толку. Зачем было давать ему ту дрянь, если это только отдаляет его от выполнения плана? Как он должен следовать ему сейчас, когда даже простейший мыслительный процесс требует определённых усилий? Если не это стоит расценивать как предательство, то Чонгук и вовсе не возьмётся искать определение этому понятию. Сейчас ликан в полной мере осознавал, что остался совершенно один. Даже мысли в панике расступались перед этим состоянием, разбегались подобно жирным глянцевым жукам из-под трухлявого полена — мерзкое состояние, которое он тщетно пытается побороть. Гук всегда гордился своим самоконтролем, но сейчас даже тот предаёт его, сдаёт позиции, стоит колыхнувшимся воздушным массам донести до рецепторов смутно знакомый фруктовый запах. Рот помимо воли наполняется кислой слюной, вязкой и противной, которую хочется сплюнуть под ноги, но ликан, вопреки этому желанию, глотает, проталкивая отдаленный гранатовый вкус глубже в глотку. За ним приходят четверо, на этот раз без короля. Ведут прочь из темницы какими-то узкими, тёмными коридорами все выше и выше, где даже воздух другой. Чонгук волочится за ними в полубреду, даже не сопротивляясь. Где-то внутри него в какой-то момент даже вспыхивает ликование: гранатовому мужчине надоело вести бесплодные допросы, и Чонгука наконец убьют, освободят от этой унизительной необходимости носить чертов ошейник и от ответственности. Однако место, в которое его приводят, мало напоминает помост с виселицей. Закатное солнце струится через витражное окно, окрашивая резную деревянную дверь разноцветными бликами. И за этой дверью его ждёт он — местный божок, который только и горазд, что болтать да запугивать. Одна проблема — на его тонкой шейке болтается спасение ликана, его свобода в виде ключа от ошейника, до которой не дотянуться — стражники не дают. Сегодня король выглядит бледнее обычного, на осунувшемся лице залегли глубокие тени, а в позе и движениях нет былой твёрдости. Он будто блеклая тень самого себя, облаченная в подобие кружевной рубашки и простые хлопковые штаны. Однако взгляд все тот же: пригвождает ликана к месту пробирающим до костей холодом, и только это даёт Чонгуку силы справиться с плавящим тело жаром и обрести потерянный самоконтроль. И все же запах этого человека кружит голову и душит, посему даже дышать оборотень старается через раз. — Что, воздух темницы слишком грязный для твоего нежного королевского носа? — успевает едко выплюнуть Гук, прежде чем ему заламывают руки, заставляя промычать от боли и подтаскивая к свободной от мебели каменной стене. И только когда до неё остаётся не больше двух шагов, оборотень замечает то, что не бросилось в глаза сразу — вмонтированное в ровный, отшлифованный камень стены металлическое кольцо для цепи. Это не виселица — это его новая камера. Как и в прошлый раз, сопротивление не даёт плодов: его ловко приковывают и держат у стены направленными ровно в горло мечами, вынуждая привалиться к ней спиной и обвести резким взглядом присутствующих. Впрочем, он и при большом желании вряд ли смог бы справиться хотя бы с половиной стражников в своём нынешнем состоянии. Глухое рычание в его груди не затихает даже с приближением гранатового мужчины — наоборот становится только глубже, опаснее. Они почти минуту ведут безмолвную войну на уровне взглядов, пока в поле зрения ликана не появляется уже знакомая ему склянка. Снова наполненная. — Помнишь это? — вкрадчивый баритон короля прошивает разгоряченную кожу острыми иглами, забивается в уши подобно вате и глушит все остальные звуки, словно существует только он один. Чонгук встряхивает лохматой головой и с трудом переводит глаза на слабо светящуюся в солнечных лучах склянку, внутренне ненавидя её содержимое всей душой. — Уверен, что не забыл. А хочешь ещё? Всего пара капель, и спутанные мысли уйдут, боль исчезнет, и жить сразу станет проще. Нужно только выполнить одно моё условие, — Тэхён выдерживает паузу, убеждаясь в том, что его внимательно слушают. — Вчера ко мне подослали убийцу, и я не хочу, чтобы это повторилось. Поэтому ты будешь охранять меня. — Что, если я откажусь? — пленник смотрит на омегу с подозрением, очевидно, не очень веря тому, что его, оборотня, вытащили из темницы ради охраны короля. Чонгук ведь и сейчас мог бы попытаться убить всех присутствующих и сбежать, но перевес сил явно не в его пользу. Будет лучше подождать и посмотреть, получится ли провернуть это позже. Хотя бы когда стражников вокруг станет меньше. — Тогда я сейчас же выброшу все ампулы из окна, а тебя верну в темницу и натравлю своего советника. Он крайне заинтересован в том, чтобы пообщаться с тобой наедине, — милая улыбка на лице монарха сквозит фальшью, когда мужчина отводит руку со склянкой назад, в сторону распахнутых ставней. Через них пробивается яркое тепло, подсвечивающее слегка вьющиеся каштановые пряди у основания золотистой шеи, словно ослепительный ореол вокруг чужой головы. Чонгуку озвученный вариант совсем не на руку. Тот военный с резким металлическим запахом только помешает его планам. Но сама мысль о том, чтобы быть в зависимости от прихотей этого человека с короной на голове медленно убивает. Оборотень не хочет идти у него на поводу, но в данной ситуации у него, кажется, не остаётся иного выбора. Собственное тело его подводит, ноги готовы вот-вот подогнуться, отправляя Гука на пол, к чужим голым ступням, утопающим в пушистом ковре. Этого нельзя допустить. — Сейчас тебя наверняка ломает, потому что действие наркотика закончилось, но ты получишь ещё, не сомневайся. Я забочусь о своих питомцах, — Тэхён перехватывает чужой дикий взгляд, мечущийся от новой дозы к лицу омеги, и усмехается. Не будь этот зверь нужен ему как никогда раньше, он бы насладился его страданиями подольше. Да ситуация не позволяет. — И как самый ценный экземпляр моей коллекции, ты будешь жить здесь, пока я не решу, что угроза миновала. Как послушный сторожевой пёс. — Я тебе не карманная шавка, которую можно погладить или пнуть, когда вздумается! — рёв ликана почти оглушает. Дикарь расправляет плечи, еще недавно устало поникшие, и глаза его полыхают. В них Тэхёну чудится первобытная ярость, готовность броситься на него и рвать на куски даже с торчащими из массивного тела мечами, будучи на пороге смерти. Омега задерживает дыхание, пытаясь игнорировать электрический привкус на корне языка от заполнившего комнаты аромата скорой бури, но тело все равно невольно вздрагивает. Каким бы покладистым он ни был, не стоит забывать, что перед ним дикий зверь. Воплощение опасности и смертоносности. Дыхание перехватывает то ли от колыхнувшегося где-то в груди зачатка страха, то ли от того, как заключенная в этом существе сила завораживает, несмотря ни на что. — Ошибаешься. Пока я даю тебе это, — король взвешивает в руке наркотик и, пока стража держит пленника под прицелом наточенных мечей, снова грубо вливает в чужую глотку небольшую порцию из ампулы, — ты будешь хоть шавкой, хоть диковинной подставкой под ноги. И здесь, на цепи, тебе самое место, псина, пока не научишься слушаться. До тех пор у тебя только одна задача: сидеть здесь и охранять меня. Если меня тронут хотя бы пальцем, ты подохнешь в муках — мой советник об этом позаботится, — Тэхён с наслаждением тянет последнюю фразу прямо в искаженное гримасой лицо. — Я не… не собираюсь быть… — оборотень тяжело сглатывает наполнившую рот субстанцию и тихо стонет, словно все тело его — один сплошной синяк. — Если доберусь до тебя первым, с удовольствием загоню клыки в твою шею, — сухой кашель сотрясает массивное тело, вынуждая омегу брезгливо отпрянуть и цокнуть. Никто не говорил, что будет легко, Тэхён ожидал подобного — волю оборотня так быстро не сломить. И это ещё один повод поблагодарить правителя Алгарда за его щедрые дары, потому что в приватном разговоре в тот вечер Ким Намджун упомянул ещё кое-что. — У этого наркотика есть одно занимательное свойство, ты знал? — Тэхён взмахом руки распускает стражников, и те, бренча доспехами и опасливо оглядываясь через плечо, все же скрываются за дверью. Омега, поигрывая опустошенной склянкой в тонких пальцах, усаживается на тахту перед сгорбленным пленником, не спеша продолжать свою мысль. У них теперь достаточно времени, чтобы «насладиться» компанией друг друга. — Вы же, звери, живёте инстинктами. Так что, чем больше вдыхаешь запах того, кто тебя опаивает, тем сильнее впадаешь в зависимость от него. Проще говоря, чем больше ты дышишь моим феромоном, тем сильнее твоя преданность. Прислушайся к своим ощущениям. Разве тебе хочется убить меня? Чонгук смотрит на него хмуро, но молчит, не желая давать этому человеку хоть какую-то подсказку о своих эмоциях и мыслях. Внутри него заполошно барабанит сердце, бушует целый ураган, способный снести к чёртовой матери все выстроенные планы и давно заученные истины, так о каком убийстве может быть речь? Это вещество и в самом деле обладает странным действием, путает мысли и плавит кости, лишает его холодного рассудка, делая из свирепого ликана безвольное тело, но это не значит, что он будет слепо подчиняться, как неразумный щенок. Что этот мужчина может знать о волчьей природе? Что людям вообще известно о них, кроме парочки сомнительных фактов? — Ты слишком самонадеянный. Считаешь, раз мы подвержены инстинктам больше вас, то должны, отбросив всё, следовать им и, как безмозглое зверьё, жить в пещерах и бесконтрольно плодиться, имея целью своего существования только добычу пропитания и продолжение рода? Раз в нас сильно животное начало, то нас, как дикарей, можно поманить красивыми обещаниями и заставить лизать руки врагу? Такими ты нас видишь? — Гук грузно опускается прямо на пол, съезжая спиной по стене с металлическим лязгом и обжигая мужчину оскорбленным взглядом. — Я расскажу тебе, как все обстоит на самом деле, и ты поймёшь, что в людях куда больше звериного и бесчестного, чем ты думал. — Много ли ты знаешь о тех, кого безжалостно вырезают твои собратья, не давая даже шанса на честную битву? Не пытайся заговаривать мне зубы, — цедит омега не громко, но угрожающе, под чужой хриплый смех. В нем нет и грамма веселья, этой твари просто нравится выводить его из себя — Тэхён осознал это уже давно. — Мы знаем больше, чем тебе хотелось бы, — желтоватый проблеск чужих глаз просачивается сквозь завесу слипшихся прядей волос, в которые, оказывается, кое-где вплетены крохотные цилиндрические украшения из усеянного рунами металла. Подобие этих же рун лентами тянется вверх по чужим крепким рукам, исчезая в разодранных рукавах пожелтевшей от времени и грязи рубахи. Тэхён находит себя не к месту заинтересовавшимся значением этих текстов, если таковое есть, пропуская почти минуту, видимо, отведенную для ответного парирования, потому как ликан начинает говорить. Медленно, с видимым усилием, словно каждое слово приходится силой воли выталкивать из непослушных губ. — С наступлением тепла, когда Восточный ветер приносит на земли запах скорого лета, начинается пахота. Ты когда-нибудь держал в руках инструменты, король? — оборотень бросает на него ленивый взгляд и с ядовитой усмешкой закрывает глаза, не дожидаясь ответа. — Вряд ли твои холёные пальцы касались чего-то тяжелее книги… У ликанов нет разделения на классы, нет вашей элиты. Мы приучены помогать друг другу, работать сообща, чтобы каждый мог гордиться тем, как процветает стая, и каждый мог сделать свой вклад. Все, кто не занят поручениями, вспахивают и засеивают поля, прямо как ваши простолюдины, работают с утра и до поздней ночи. Кроме волчат, конечно, они в основном только путаются под ногами да мешают — что взять с молодняка… — Зачем ты мне это рассказываешь? — Тэхён нетерпеливо прерывает чужой монолог, хотя сам, стараясь не подавать виду, жадно впитывает новую информацию. Пусть она и не имеет стратегической ценности, но это превосходный шанс узнать больше о том, что представляет собой быт ликанов. Придворные историки перегрызли бы друг другу глотки за возможность услышать это первыми. — Всего лишь хочу напомнить, что угнетение себе подобных у вас в крови. Вы, люди, считаете нас дикими животными из сказок, которые сами же и придумали. Ещё до того, как вы пришли на эти земли, мы веками жили здесь в гармонии с природой, щедро одаренные её плодами, — ликан тянется к шее крупной ладонью, скребет отросшими ногтями кожу под металлической пластиной ошейника, привлекая взгляд правителя туда, где алыми каплями проступает кровь — снова натёр. — Мы так же, как и вы, возводим поселения, охотимся, занимаемся земледелием, заключаем браки и заводим детей. Но, в отличие от вас, мы не ведем захватнический образ жизни. И сейчас мы лишь хотим вернуть себе то, что у нас отняли. — Не у кого было отнимать — никаких документальных свидетельств о том, что эта земля кому-то принадлежала до моих предков, не было, — Тэхён встречает прищуренный взгляд оборотня, направленный за свою спину — на огромное полотно с гербом вверенного ему государства, задрапировавшее стену. Два века назад первые поселенцы основали здесь город, и с того момента Харенсгор удерживал свои границы, постепенно расширив их до нынешних пределов. Они никогда не были завоевателями. — У обитающих в ваших лесах оленей вы тоже спрашиваете подтверждение? — доносится до него насмешливое. — Олени не утаскивают детей в лес, оставляя от них обглоданные трупы! — зло выплевывает омега, упираясь ладонями в столик так резко, что чайный сервиз обиженно звякает. Чужой мутный взгляд плавает по комнате, словно не в состоянии сосредоточиться на какой-либо конкретной детали. Складывается впечатление, что пленник и вовсе его не слышит, находясь в своём мире, но тот, на удивление, поддерживает разговор. — Мы вернулись к тому, с чего начали, король. Ликаны не трогают детей, — оборотень безуспешно пытается смочить сухие губы. Шум его дыхания становится громче, тяжелые кулаки сжимаются: один тщетно дёргает вниз цепь, пока второй сминает ткань рубахи на наполовину обнажённой груди так, словно тому не хватает воздуха. Наркотик начинает свое действие. И Тэхён не собирается терять время зря, подсаживаясь ближе к, кажется, разомлевшему мужчине, который упрямо прячет взгляд и силится отодвинуться от него подальше. — Давай заключим еще одну сделку, дикарь. Если скажешь мне, куда вы нападёте в следующий раз, я отведу тебя туда, чтобы показать, что остаётся после ваших набегов. Тогда и посмотрим, кто из нас лжет, — терпкий гранат захватывает пространство и чужие лёгкие. Чонгук мотает головой в попытке отмахнуться от него, но тот вездесущ и закрадывается только глубже. Ему нужно держаться. Он должен. Но сладость фрукта настолько дурманящая, что так и тянет ощутить этот вкус во рту, на языке, на зубах… Открыв наполненные вихрем самых разнообразных эмоций глаза, ликан несколько долгих мгновений всматривается в бледное лицо короля. Его уже предали. Так станет ли он сам предателем, если поступит так же? — Деревня к востоку от Рыбачьего моста, сегодня в полночь, — выдыхает он так слабо, что омеге приходится податься вперёд, чтобы разобрать слова. Чонгук видит, как карие глаза расширяются в неверии, как правитель поджимает мягкие губы и напрягает челюсть, гадая, не солгали ли ему. Но настойчивый ответный взгляд оборотня, видимо, убеждает мужчину, что информация верна, и тот суетливо одергивает брюки, засовывает ноги в расшитые камнями тапочки и спешит к двери, затормозив лишь на мгновение, когда слышит слабый голос. — Сдержи своё слово, король. Тэхён не оборачивается, прежде чем скрыться в коридоре, но твёрдая линия его плеч и отрывистый кивок служат ликану ответом. И пусть омега уходит, гипнотическое влияние его запаха надолго задерживается в опустевших разом комнатах.