muam yandam

Слухи расползаются по замку, как шуршащие змеи, и о том, что Чимин прибыл вместе с советником, к середине дня не знает только ленивый. Надо ли говорить, что новый лекарь тут же оказывается в немилости у каждого незамужнего омеги как потенциальный соперник? Потому что Мин Юнги — что действительно необычно — сторонится тех, кто хоть сколько-нибудь приближен к высоким титулам, и все еще свободен. А это автоматически делает его лакомым кусочком и ступенькой наверх для не знавших красивой жизни простолюдинов. Уже немолодой повар-бета, когда они с Чимином остаются одни в просторной кладовой при кухне после обеда, советует ему выждать пару недель и с «соперниками» не контактировать. Говорит, здешние омеги пронырливые и наглые, а ещё злопамятные, но Пак только усмехается в ответ. Вряд ли кто-то рискнет портить отношения с единственным в замке лекарем. Да и самого омегу эта гонка за сердцем и кошельком знатного альфы не интересует. Да, Юнги привлекателен и, несомненно, является выгодной партией, но у Чимина есть свои причины не желать с этим альфой ничего серьёзного. Весь день замок гудит, как потревоженный улей: все готовятся к балу в честь прибытия какой-то важной особы. Паку это ровным счётом ни о чем не говорит; он не приглашён на празднество, разумеется, а потому других забот, кроме порученной ему советником работы, у омеги нет. Он был далек от этой суеты, проводя время в темнице за изучением предоставленного ему материала. Приступать к обязанностям по присмотру за пленным ликаном Чимин пока не решался, хоть и знал, что это неизбежно. Но что-то засевшее глубоко внутри ещё очень давно, что-то, что Чимин всеми силами гнал от себя последние годы, отталкивало и заставляло держаться подальше от той камеры. Несколько часов омега аккуратно вскрывал тело своего несостоявшегося насильника (а возможно, и убийцы) и кропотливо зарисовывал каждый срез, каждый вид, что мог бы пролить свет на природу чужих обращений. Хоть и заведомо знал, что это не принесёт результатов: ликаны были всего лишь одним из ответвлений древа эволюции, а не чем-то сказочным и непостижимым, пусть людям и казалось иначе. На самом деле, их природа не так уж сильно отличалась от человеческой, но знания об этом Чимин не планировал предавать огласке. К ужину на страницах его книги для записей красуется подробное описание строения черепной коробки — на этом омега собирается закончить на сегодня. Блондин откладывает в сторону перо с чернильницей и трёт испачканными в чёрном пальцами уставшие от работы в скудном освещении глаза. Как раз в этот момент скрипит тяжёлая дверь, отделяющая дальнюю часть темницы от верхнего её яруса, и мимо комнатушки, в которой находится Чимин, проходит целая делегация. Во главе её, сопровождаемый стражей, шествует омега. Провожая его красивый профиль молчаливым взглядом, Пак даже не утруждает себя гаданиями о том, кто это и куда направляется. Всё понятно и так. Не желая быть невольным свидетелем допроса, омега поспешно собирает свои вещи и покидает темницу, чтобы поужинать на практически пустой кухне — большая часть слуг занята обслуживанием высокопоставленных господ на приёме. Возвращаясь пустынными коридорами в лазарет, Пак думает о том, что ему нравится такой замок: опустевший и тихий, с его нераскрытыми тайнами и нерасказаными историями. Чимин, медленно бредя заученной дорогой, рассматривает портреты на стенах в позолоченных рамах, натюрморты и пейзажи, выставленные в нишах пустые рыцарские доспехи и высокие вазоны. Напротив двери в лазарет его встречает огромный витраж (их вообще очень много в замке), рассыпавший по каменному полу разноцветные блики и изображающий гранатовое дерево с тяжелыми глянцевыми плодами. — От него тоже пахло гранатом, — бормочет омега задумчиво, улавливая между этими двумя явлениями тонкую связь и скрываясь в своей обители. Лазарет благоухает смесью сушёных трав с цветами и его, Чимина, собственным ароматом, хоть они и переплетаются в практически единый тандем, но сейчас, в преддверии течки, запах сладкой липы все же преобладает. Все то время, что юноша провел в темнице, его не покидало привычное для таких дней недомогание и зудящий под кожей дискомфорт, что сейчас только набирали обороты. Чтобы немного притупить не самые приятные ощущения, омега делает себе свежий отвар из ромашки и зверобоя и, пока тот насыщается свойствами трав, берется за изготовление тинктуры для короля. Сушёные ягоды боярышника он приметил в банке на одном из стеллажей ещё утром, а вот цветы пиона пришлось поискать — они обнаружились в длинной коробочке в верхнем ящике стола, все одинаковые, как на подбор. Разведя слабый огонь под небольшим котелком, Чимин выливает в него бутылек спирта и принимается тщательно измельчать в ступке ягоды и цветы до однородного состояния, прежде чем всыпать полученную смесь к нагретой жидкости. Конечно, предпочтительнее было бы использовать «холодный» способ настаивания, без нагрева, но тогда приготовление заняло бы слишком много времени, а тинктура Его Величеству была нужна как можно скорее. К тому моменту, как по лазарету начинает виться тонкий и чуть горьковатый запах настойки, в приоткрытое окно шпионами пробираются звуки живой музыки. Юноша ненадолго отвлекается от своего занятия, обхватывает ладонями чашку с горячим отваром для себя и усаживается на широкий подоконник в спаленке, выходящей единственным окном, как оказалось, во внутренний сад. С высоты трех этажей дам в пышных платьях и их кавалеров сложно разглядеть отчетливо, зато можно полюбоваться их слаженным танцем, что кажется почти волшебством. В большинстве своём наигранный смех не в счёт. Образовавшиеся пары скользят по земле в плавных движениях, чередуя повороты, поклоны и шаги так искусно, словно учились этому всю жизнь. Чимину, что знал только хороводы вокруг костра, это кажется чем-то поистине гипнотическим. На краткое мгновение в нем искоркой взвивается желание оказаться там, внизу, взять под руку учтивого альфу, который обязательно одарит его парочкой комплиментов, и покружить по саду в вальсе. Но оно, как и любая искра, слишком быстро гаснет на фоне немилосердного заката. Чимин не принадлежит этому миру. Если честно, он даже не уверен, принадлежит ли какому-либо вообще. *** Если бы Мин Юнги попросили назвать три самых бесполезных занятия в мире, он непременно упомянул бы светские беседы, фальшивые улыбки и танцы. По закону подлости именно сегодня ему приходится тратить время на всё сразу. Тэхён оставил их с Сохи почти час назад под предлогом плохого самочувствия и необходимости увидеть лекаря, и с тех пор кронпринцесса ни разу не расцепила пальцы, хищно сжавшие его локоть. Как бы ни было парадоксально, мужчина ощущал себя так, словно добровольно засунул голову в крокодилью пасть. — Почему бы нам не выпить ещё, советник? — звучит с придыханием в его ухо. Кромки почти касаются тонкие губы с нарисованной кокетливой родинкой над верхней. Исходящий от девушки аромат спелой клубники за этот час настолько крепко въелся в рецепторы, что кажется, будто он останется там навсегда. Такая перспектива советника откровенно не радует. Хочется поморщиться и хорошенько прочихаться. — Неужели вам не жарко после всех этих танцев? — Благодарю, Ваша Светлость, я не большой любитель шампанского, — отказ явно не идёт ему на пользу — омега заметно кривится, но предпринимает ещё одну попытку сократить и без того слишком малое расстояние между ними: — Юнги, вы все так же сдержанны, как и в наши предыдущие встречи. Мне казалось, что уж сегодня мы с вами смогли найти друг к другу подход. Неужели я ошиблась? — Сохи с наигранным расстройством дует накрашенные губы и кладет тонкую руку ему на грудь, но этот жест не находит отклика в душе альфы. Его взгляд, в очередной раз скользнувший по оранжерее в тщетных поисках короля, внезапно цепляется за знакомую светлую макушку, куда-то спешащую, и мужчина больше не находит в себе сил отвести его. — Прошу прощения, Ваша Светлость, мне нужно срочно переговорить с королевским лекарем, — Юнги кланяется кронпринцессе, которую тут же окружают несколько высокопоставленных альф, и действительно спешит к Чимину, которого случайно заметил в саду. Как это ни странно, омега сейчас кажется ему спасением от смертельной скуки светских приёмов. Тусклый лунный свет приводит Юнги к журчащему ручью в разбитом за замком саду и маленькой фигурке на его берегу. Чимин, сняв поношенные кожаные башмаки, полощет ноги в ледяной воде и даже не оборачивается, заслышав шорох травы. Звуки музыки из оранжереи и вовсе не достигают этого укромного уголка, окружённого гранатовыми деревьями. Вот только, вопреки всему, здесь царит вовсе не запах спеющих фруктов. — Сейчас вы сами напоминаете добычу, господин советник, — подшучивает омега, явно припомнив их знакомство и бросив на него взгляд через тонкое плечо в светлой ткани рубашки на шнуровке. Очевидно, намекает на всех тех, кто обычно стремится завладеть вниманием альфы. Ему чудятся огненные искорки в шоколадных глазах, кружащиеся в первобытном танце. Они будто бы подсвечиваются изнутри на короткое мгновение, практически неразличимое взглядом. Альфу и омегу разделяют с десяток шагов, которые первый не спешит преодолеть, что ничуть не смущает второго. Чимин поправляет что-то на своих коленях, будто бы наносит финальные штрихи на холст, прежде чем вернуть внимание советнику. — Не любите празднества? — Не люблю ощущать себя дичью, — поправляет мужчина и шагает ближе, словно вступая в невидимое облако душистого аромата, и с каждым мгновением оно становится только плотнее. Запах цветущей липы пробирается в нос, ложится на язык, достигает легких, заполняя всего Юнги лишь за пару быстротечных секунд. У Чимина началась течка. Альфа в нерешительности замирает, внезапно поймав себя на мысли о том, что травник, возможно, прятался здесь от излишнего внимания, но расслабленная поза и располагающая полуулыбка на лице говорят об обратном. Его словно молчаливо приглашают разделить это уединение, и Юнги совершенно не планирует отказываться. — Какая жалость. Сегодня ведь такая прекрасная ночь для охоты, — Чимин соблазнительно улыбается, отбросив назад пшеничные волосы и подняв взгляд к растущей луне. Юнги невольно прослеживает потяжелевшим взглядом изгиб тонкой шеи, блеснувшей белизной кожи. Омега поднимается с примятой травы и протягивает ему прочную наплечную сумку, сплетенную из джутовых нитей, которую держал на коленях до этого. — Я даже сумку для вас подготовил. Кажется, в нашу первую встречу вы порвали свою, пока преследовали ту косулю. — Это был олень… — хрипло поправляет советник, не находя в себе силы хотя бы отвести взгляд от чужого лица. Юного и пленительно-красивого, что мистическим образом лишь подчеркивал холодный лунный свет. За Мин Юнги охотились многие омеги, но ни один из них не занимал его мысли и не тянул к себе так безоговорочно с самой первой встречи, как это делает Чимин. Альфа ни за что не признается в этом даже самому себе, но в тот миг, когда осознал, что того оборотня убил именно Пак, в его душе зародились смутная благодарность, бесконечное уважение и интерес к этому юноше. Было в нем что-то непостижимое, что-то, до чего альфе до зуда под кожей хотелось докопаться, понять, и это желание не даёт покоя даже сейчас. — Ах, да, олень, — омега отмахивается, словно и правда забыл, при каких обстоятельствах они познакомились, но упорно не отводит взгляд блестящих томно глаз и облизывает полные губы. Чимин едва ли помнит причину, по которой вышел из спасительного лазарета и спустился сюда, где его мог бы найти любой. Однако что-то вело его в самую глубь сада, куда не достают ни свет окон замка, ни смех танцующих гостей. Что-то давно забытое и, казалось, крепко дремлющее внутри, заставляло выводить пальцами петлю за петлёй, пока подарок не был готов. И только сейчас Чимин осознает, что и для кого делал. Течка затуманила ему разум, велела следовать инстинктам, и Пак подчинился, а сейчас понимает, что это был самый разумный исход. От этого альфы пахнет нерушимыми устоями, решительностью и в то же время внутренней мягкостью и скрытой заботой. Всё это кроется на глубине тёмных внимательных глаз и заметно только тем, кто всматривается в них столь же живо. Вот почему омега Чимина так ясно видит в Мин Юнги подходящего партнёра. Хотя бы для совместного проведения течки. И блондин в кои-то веки с ней не спорит, смело, открыто и выжидающе смотря в глаза мужчины. Юнги тянется к сумке, но вместо неё берет в руку узкое, жилистое запястье, что, кажется, горит огнем. Пульс под его пальцами сходит с ума, а глаза напротив вновь бросают вызов, не ответить на который просто невозможно. Советник притягивает омегу ближе к себе, улавливая на губах чужой горячий выдох перед поцелуем. Сладость липы растворяется во рту, кружит голову и выбивает все мысли, сейчас абсолютно лишние. Чимин целуется неумело, но всецело отдаётся этому занятию, что распаляет только больше, стонет приторно-сладко и моментально течёт, раскрывая все ноты своего аромата. Он пахнет освежающей мятой, нагретым на солнце сеном, выпавшей поутру росой, и это подобно глотку свежего воздуха после душных залов замка. Юнги любит лес, а Чимин — его живое воплощение. Омегу вжимают лопатками в шершавую кору дерева, с которого от силы удара падают на землю несколько тяжёлых плодов — гранаты, подскакивая на траве, катятся в разные стороны, парочка их с всплеском тонут в ручье, пока Чимин хватается пальцами за тёмные волосы на затылке советника, притягивая его к своей шее. Там омежий запах слышится ещё ярче, заставляя мужчину сглатывать загустевшую слюну в перерывах между жадным изучением губами новой территории. Для Юнги Чимин — сплошь новая территория, и постепенно завоевывать её оказывается несказанно волнительно. — Человеку вашего статуса и положения не престало заниматься подобным с простолюдином, господин, — отрывисто шепчет Пак в пропахший металлом и скошенной травой воздух, но вопреки словам крепче сжимает угольные пряди и высоко стонет, когда влажные губы достигают ключиц. Всё его тело горит от уверенных прикосновений, готовое вот-вот расплавиться на радость широким ладоням альфы. — Мои статус и положение дают мне некоторые привилегии и многим закрывают глаза и рты, — Юнги огибает ладонями крепкие, но все же округлые бёдра, вжимаясь в юношу пахом до отчетливо прозвучавшего хныканья. — Но не мне, — виснет в воздухе влажным шёпотом, а глаза сверкают игриво и непокорно, смотря сверху вниз на увлеченного ласками мужчину. Несмотря на свое положение и состояние, юноша не подчиняется и не просит — здесь и сейчас они с Мином равны. Подняв ответный взгляд, альфа ловит языком завязку на чужой рубашке и тянет её зубами, открывая вид на подтянутый торс и тёмные соски, затвердевшие от легчайшего дуновения ветра. — Для тебя у меня есть кое-что другое, — мурчащий баритон впервые ласкает слух, открывая для Чимина новую сторону советника — томную и вкрадчивую. Они обмениваются о многом говорящими улыбками и, будто вспугнутые раздавшимся неподалёку смехом, окольными путями направляются обратно в замок. Будучи первым лицом государства после самого короля, Юнги как никто другой знает все тайные лазейки в многовековой архитектуре. Альфа, крепко, но бережно держа маленькую ладошку в своей, проводит Чимина через погруженную во мрак галерею с молчаливо взирающими на них статуями полуобнаженных мужчин и женщин и сворачивает в узкий проход в нише справа. Вереница поворотов уводит их, кажется, сквозь целое крыло замка, позволяя остаться незамеченными. Словно во всем мире сейчас нет никого, кроме них. Словно нет сейчас ничего важнее горячих пальчиков, что сплетены с его собственными. Чимин следует за ним безропотно, изредка морщась от боли: та накатывает ленивыми волнами, с каждой из которых возрастает интенсивность. И все же ему спокойно — он будет не один. Отчего-то омега уверен, что ему не навредят и не обидят, это ощущается на чистых инстинктах. Его омега доверяет Юнги, поэтому Чимин верит тоже. Верит и вверяется. Их путь пролегает до точно такой же ниши в одном из богато украшенных коридоров и завершается у резной двери с позолоченной лепниной по контуру. — Это… ваши покои? — альфа кивает, проходя вглубь просторной комнаты, выполненной в голубых тонах. Камин у левой стены и пузатый гардероб, широкое окно с тяжелыми портьерами, кровать с балдахином и банкеткой в изножье… Чимин невольно наполняет лёгкие, делая глубокий вдох: всё здесь пахнет советником. Даже после уборки слуг в помещениях по обыкновению какое-то время витал сладковатый запах, но здесь не было и примеси его — лишь холодный металл и горький порох. В эту комнату очень давно не заходили омеги. Если вообще заходили. И только один нюанс никак не давал блондину покоя. — От вас пахнет клубникой, — омега медленно делает шаг от закрытой двери, остановившись чуть поодаль, пока Мин избавляется от тугого камзола, оставаясь в свободной черной рубашке с объёмным воротником. Чимин не имеет права показывать недовольство, конечно же, нет. Их разделяет множество факторов: от социального положения до нежелания самого Чимина придавать тому, что между ними происходит, налёт серьёзности. И все же с наличием на мужчине чужого запаха внутренний омега мириться не желает. — Тебе не нравится? — Юнги с лукавой улыбкой наклоняет голову в бок, дразнит, отстегивая от ворота тяжёлую брошь с камнем в цвет окружающей обстановки. Пак жадно прослеживает это движение и тяжело сглатывает, стоит в поле зрения попасть крепкой шее. Его почти захлестывает желанием впиться в нее губами — зу.ба.ми — и оставить кричащую о принадлежности метку. Юноша вздыхает. Эта своенравная внутренняя сущность… — Не тогда, когда этот запах принадлежит другому омеге, — он морщит свой маленький носик так очаровательно, что Юнги прямо сейчас готов позволить ему все на свете. Это опасно — ощущать себя настолько увлеченным им так внезапно. Но у Чимина течка, и подобное слегка нездоровое влечение должно прекрасно оправдываться именно этим. И советник не лукавит, когда разводит в стороны руки и улыбается юноше так открыто, признавая собственное поражение перед ним. Впервые так легко на своей памяти. — Так перекрой его своим, Чимин. Мгновение не происходит ничего: Чимин недоверчиво смотрит в красивое лицо, преображенное улыбкой почти до неузнаваемости, словно не может осознать, что ему действительно позволяют поставить временную метку. Но после Паку хватает ровно двух шагов, лёгких и быстрых, чтобы оттолкнуться от кресла, подпрыгнуть и оплести руками и ногами вылепленное тренировками тело, отпуская все свои тревоги. Его не высмеяли и не расставили жесткие границы, его потребности уважают и позволяют ему быть собой, готовы идти на уступки ради его комфорта. Для омеги в самый его уязвимый период это наиболее важно. И Чимин не прогадал, доверившись эфемерному чувству уюта и свободы рядом с этим альфой. Омега выпускает феромоны и потирается всем лицом там, куда хочется запустить зубы. Там горячо и заманчиво толкается в губы пульс, слегка ускорившийся, когда Чимин все-таки, дразня их обоих, слабо цепляет солоноватую кожу зубами и тут же чувствует, как чужие ладони с нажимом ведут по бёдрам и ягодицам. На последних уже проступают постыдные влажные следы, расползающиеся тёмными пятнами на ткани узких штанов. Хочется содрать с себя одежду, что раздражает каждым шершавым прикосновением, освободить тело от всего лишнего, кроме его прикосновений. Юнги опускает омегу на кровать, и тот принимается скрести пальчиками по груди, в спешке задирая рубашку с лихорадочным блеском в глазах. Чимин нетерпеливый, диковатый и разнузданный, и от такого его невыносимо горит в паху. Все тело альфы пылает, когда блондин расправляется со своей рубашкой и берётся за чужую, немилосердно стаскивая её через голову и сразу же ведя проворными ладошками по крепкому торсу. С восторженным вздохом огибает рельефные мышцы, налитые силой, пользуясь тем, что альфа позволяет ему изучать себя. От широких плеч до твёрдого живота, где кончики пальцев, не тормозя, проходятся по выпуклой ширинке под чужой горячечный выдох. Чимин ловит его губами, проглатывая кислый привкус стали. — Здесь пахнет только нами, советник. Неужели я первый омега, который видит ваши покои при подобных обстоятельствах? — быстрый взгляд глаза в глаза, и омега отталкивается пятками, подбираясь по постели к изголовью, оставляя Юнги у своих крохотных, изящных ступней. За ним тянется едва влажноватый и терпкий запах вязкого секрета, от которого рот альфы наполняется слюной. — Что, если так? — звучит с задержкой, пока мужчина так же неспешно и неотвратимо следует за Чимином, поднимаясь лёгкими, зефирными поцелуями по ногам от тонких лодыжек. Слабо прикусывает внутренние стороны прелестных бёдер под их же заметную дрожь, которые уже не терпится увидеть без одежды, раздвинуть и нырнуть между ними, глубоко погружаясь в разгоряченную сочащуюся плоть. Юнги едва не рычит от тяжёлого желания, захватившего тело и вылившегося в воздух порцией концентрированного, удушливого феромона. — Мне это льстит, — Чимин хватает ртом разом загустевший воздух, внутренне сгорая на костре чужого взгляда, что пожирает его с потрохами, и ловко укладывает сперва одну ногу, а затем и вторую на широкие плечи. Упирается в них, отрывая от постели зад, и судорожно выдыхает, когда руки Юнги услужливо сдергивают с бёдер промокшие штаны, оставляя их болтаться в районе коленей. Прохлада ночного воздуха тут же набрасывается на влажную позолоту кожи. Настала очередь давить на широкие лопатки пятками, вынуждая советника вжаться заманчивой твердостью в оголенные ягодицы и принять в рот чужой настойчивый язык, разделяя на двоих прозвучавшее мычание. — Я выпил специальный отвар, поэтому можете не бояться каких-либо последствий. Быстрее же, Юнги, — имя пополам со стоном, расколовшееся на не терпящее промедлений хныканье. Альфа слизывает с губ оставшуюся на них после поцелуя слюну и ощущает себя безбожно пьяным рядом с этим омегой. Чимин не первый, кому он помогает с течкой, но никогда до этого он не чувствовал себя так: пылающим, жадным, готовым без устали удовлетворять, наполнять до краёв. Он никогда ещё не был таким голодным. И насытить его может только он, смотрящий в ответ с такой же отчаянной необходимостью. Словно каждая секунда промедления подобна физической пытке и каждая может стать последней, а допускать этого никак нельзя. Несколько мгновений, наполненных сбитым дыханием, кусачими поцелуями и вплетенными в тёмные волосы пальцами, требуется на то, чтобы вырвать с корнем пуговицу на штанах — горячая, крупная плоть, почуяв свободу, шлепается о мокрую промежность, вырвав из горла юноши предвкушающее урчание. Юнги впервые слышит настолько необычный и чудесный звук — омеги, нередко угнетаемые со всех сторон, не позволяют себе расслабиться с альфой настолько, чтобы обнажить свое природное начало. Но Чимин… ох, Чимин открывает ему самое свое нутро, будто доверчиво протягивает нежные руки немилосердному огню, совершенно не боясь обжечься. Первый слитный толчок в бархатистую глубину рождает в сплетенных телах сладкую дрожь. Омега с надтреснутым стоном утопает затылком в пышной подушке, закатив глаза и царапнув ногтями по голым плечам советника, пока тот согревает во рту маленький, острый сосок, мгновенно затвердевший. Чимину одновременно невыносимо жарко и зябко, странное ощущение приливов там, внутри, где размеренно и мощно двигается чужая плоть, хочется продлить до бесконечности. Он высоко скулит от того, как широкие ладони хватаются за ягодицы и разводят их в стороны, скользят по мокрой от смазки коже и снова сжимают, не позволяя соскочить. Омега и не пытается, впрочем — смыкает лодыжки за шеей советника и надеется, что одним мутным взглядом может передать, как хорошо ему делает Юнги. Как он умудряется быть так глубоко под кожей, как ещё никто и никогда. В воздухе искрится смесь их ароматов, но альфа, вновь и вновь врываясь в стройное тело, будто завороженный, слышит только рождённые природой запахи каждый раз, когда блондин с задушенным всхлипом выплескивается себе на грудь или пачкает сбитые в ком простыни. Душистая липа, скошенная на закате трава, вплетенные в венок незабудки. Сладость ночного ветра, прошлогодняя хвоя под ногами, свежесть родниковой воды на языке. Чимин бес-по-до-бен. К моменту, когда на горизонте за широкой грядой гор розовеет небо, Юнги полусонно водит носом в изгибе шеи вымотанного и заснувшего омеги. Обнимает руками узкую талию, прижимая юношу к себе спиной, собирает губами трогательно-острые вершинки позвонков на усеянной его же метками спине и парадоксально ощущает Чимина своим. *** Почти на рассвете Тэхён просыпается от слабого дуновения, скользнувшего под серебристым шелком спального халата с кружевом: вечером правитель на личном балконе наблюдал за расцветающими в небе огнями фейерверков в честь завершения бала и, видимо, неплотно прикрыл портьеру. Мужчина сонно щурится, борясь с накатывающим сном и силясь удостовериться в своей догадке, когда слуха его касается какой-то шорох. Посторонний и абсолютно лишний в королевской опочивальне, погруженной в магию Морфея. Тело омеги моментально каменеет на постели, а остатки сна бесследно растворяются в воздухе, в котором привычно пахнет только гранатом. Но Тэхён знает — чувствует, — что он больше не один. После заката в королевские покои не допускается никто, кроме личных слуг, но и те наверняка давно спят, вымотанные за день. Только стражники, приставленные охранять дверь снаружи, должны следить за порядком. Даже Юнги не имел права приходить к нему посреди ночи, а посему эти леденящие душу звуки могли означать только одно: кто-то пришёл за его жизнью. Омега прислушивается: наёмник осторожно ступает по каменным плитам от самой двери, минуя подобие гостиной зоны с камином и небольшим столом для чаепитий, неслышно перешагивает порог спальни, утопая ногами в расшитом узорами ковре, пока король, задержав дыхание и изо всех сил стараясь не сорваться с места раньше времени, медленно заводит правую руку под подушку и нащупывает холодную рукоять кинжала, который держал там на всякий случай. Его неподвижный взгляд направлен в стоящее в изножье кровати зеркало, в котором вот-вот должен отразиться поздний визитер. Секунды кажутся вечностью до тех пор, пока в поле зрения не попадает силуэт в темной накидке с лицом, скрытым под капюшоном. Крохотная, слабая надежда на то, что догадки неверны, тихо звенит на самом краю сознания — это подает голос его закованная в цепи разума наивная и мягкая сторона. Однако король, как в каком-то кошмаре, видит, как незнакомец неспешно замахивается тускло блеснувшим во тьме ножом. — Стража! — хриплый выкрик тонет в суматошном шуме: Тэхён швыряет в оторопевшего преступника подушку и перекатывается за кровать, крепко сжимая в пальцах свое спасение и больно ударяясь коленями о каменный пол. Пульс оглушительно долбит в висках, когда на него снова бросаются с ревом, вынуждая нырнуть за холодную гладь зеркала, что встречает удар ножа вместо плоти. Натужный скрип стали по твердой поверхности режет по ушам, но недолго: — Не старайся, никто не придёт, — сдавленный смех раздаётся в ответ на очередной крик Тэхёна. На пути убийцы возникают то кресло, то дверца шкафа, искусно выполненная из беленого дуба, из-за которой король, пригнувшись, рассекает мужчине бедро в надежде хоть как-то замедлить чужие действия. — Ах ты сука! Попадись мне только! — тот шипит и сыпет проклятьями, ковыляя за ним, пока омега путается в полах халата и снова тщетно зовёт хоть кого-нибудь. В этот момент приходит отрезвляющее осознание того, насколько он привык к ощущению безопасности за спиной Юнги и в окружении стражников. Настолько, что оно отравило его, заставив думать о собственной недостижимости. И вот, к чему это привело. И это он выпячивал вперёд грудь перед послом Алгарда, стараясь не казаться беспомощным и инфантильным? Резко вдохнув, Тэхён пытается позвать на помощь ещё раз, но его с силой дёргают за волосы и тянут назад — боль ошпаривает правое плечо, вырывая из груди вскрик. Но сдаваться так просто омега не будет. Наплевав на боль от раны и едва не вырванных волос и развернувшись, Тэхён наотмашь бьет рукой с кинжалом — благо все это время крепко держался за него. Тут же слышится едва ли не вой: наёмник отпускает его и, согнувшись, закрывает свободной рукой раненный глаз, с яростью взирая на тяжело дышащего короля оставшимся здоровым. Тэхён же выставляет руку с кинжалом вперёд, давая понять, что не позволит себя убить. По крайней мере, без борьбы. — Кто тебя подослал? — острие кинжала чуть дрожит, но этого не видно в свете одной лишь луны из окна. Они замирают друг напротив друга. За спиной короля остаётся спасительная дверь в коридор, но омега не уверен, что успеет до неё добежать, если рванет сейчас — расстояние между ним и убийцей слишком мало. Тот усмехается сквозь болезненные поскуливания, кровь заливает ему лицо и рот, но свирепый взгляд все ещё внимательно следит за мужчиной. — Мне хорошо заплатили, чтобы ты не узнал этого. Значит, его действительно кто-то подослал, кто-то богатый и наверняка влиятельный. От этой информации не становится легче, впрочем, но и лишней она не будет. Но только в том случае, если Тэхёну удастся выжить этой ночью. Да где же стража?.. Нельзя просто стоять на месте! Омега незаметно пытается двигаться к двери, пока отвлекает внимание разговором. — А если я заплачу вдвое больше? — мысли мечутся подобно ласточкам в вечернем небе. Крохотный шажок назад не остаётся незамеченным: мужчина было дёргается в его сторону, но Тэхён взмахивает перед его лицом кинжалом, и тот вновь отступает на время. — Думаешь, я поверю, что ты заплатишь и при этом не вздернешь меня на городской площади за попытку убить тебя? Лучше уж доведу дело до конца! А не получится у меня — так в замке ещё достаточно недовольных твоим правлением. В замке?.. Король судорожно выдыхает и слизывает испарину с верхней губы. Этого он не ожидал. Было проще считать, что к нему подослали чужеземца или хотя бы кого-то из деревни, родственника одного из погибших от набегов оборотней, к примеру. Но знать, что его возможный убийца может расхаживать по замку, прятаться за следующим поворотом и подносить ему еду — совсем другое. По взмокшей спине пробегает холодок, хотя сквозняка при закрытой двери не было и в помине. Тэхён в один момент перестаёт ощущать себя в безопасности где бы то ни было, для него перестаёт существовать само это понятие: его замок, его дом, нельзя больше считать убежищем. Омега пытается подавить поднимающуюся изнутри панику, но даётся это с трудом. Руки дрожат сильнее, приходится сжать кинжал двумя ладонями, чтобы тот не трясся так явно. Что, если ему неоткуда ждать помощи? Что, если стража тоже подкуплена? Что, если… Долго тонуть в своих страхах не выходит — не получив ответа, преступник делает быстрый рывок вперёд, и они, сцепившись, вываливаются в коридор. Грохот доспехов разлетается, кажется, по всему замку. В суматохе борьбы Тэхён не сразу понимает, что они свалились на аккуратно лежащих у его покоев убитых стражников. Одна истеричная мысль о том, что Тэхён тоже мог бы быть мёртв к этому моменту, заставляет сердце заполошно биться, сходя с ума от страха. Он бьёт кинжалом куда придётся и старательно уворачивается от ответных ударов, хотя силы стремительно покидают тело. И когда чужой нож уже подбирается опасно близко к его шее, где-то неподалёку наконец слышатся громкие голоса и топот многочисленных ног. Наёмник с очередным проклятьем на губах оставляет попытку всадить в него лезвие и бросается прочь прежде, чем из-за поворота выбегает стража с мечами наперевес. Их взволнованные лица и попытки узнать, что случилось, для Тэхёна кажутся лишь жестокой насмешкой — у короля, чудом избежавшего смерти, начинается истерика. Всё, что он может выдавить из себя до того, как скрыться за дверью своих покоев, скатываясь по ней спиной и глуша за кулаком подкатывающие рыдания, это: «Приведите Юнги».