Реши это

На следующее утро я встал первым. Бежать было легко, и когда дорога превратилась из окружной в грунтовую, это было прекрасно. Мне понравился знак, сообщающий, что я покидаю одну часть округа и вступаю в другую. Когда я вернулся, дом еще спал, поэтому я принял душ, переоделся, поставил кофе и взял чашку, чтобы посидеть на крыльце. Не знаю точно, что побудило меня сделать это, может, просто наступил подходящий момент, но я набрал номер и подождал, пока он соединится. – Локрин? Удивительно, что он взял трубку, ведь он не виделся со мной, когда вернулся в Чикаго, чтобы собрать свои вещи, все эти месяцы назад. – Бранн, – сказал я со вздохом. – Это сюрприз. Я вздохнул. – Я не хочу тебя беспокоить. Я просто хотел сказать, что сожалею о том, как я с тобой обращался, и еще больше о том, как все закончилось. Я работаю над тем, чтобы стать лучше, но... в любом случае, надеюсь, ты сможешь меня простить. Ничего. – Ладно, так что... да. Вот и все. Я рад, что ты счастлив. По-прежнему молчание. – Спасибо, что ответил на звонок. Пока, – сказал я и улыбнулся в трубку, прежде чем повесить ее, грустный, но понимающий, что в большинстве случаев все заканчивается, потому что пришло время, и это естественно. Никто не держит всех в своей жизни, а если и держит, то я еще не встретил этого человека. Когда через несколько секунд зазвонил мой телефон, я удивился. – Бранн? – Ты можешь дать мне секунду. – О, да, нет я... извини, – быстро ответил я, внезапно почувствовав надежду. – Ты звонишь ни с того ни с сего, извиняешься, желаешь мне добра, а потом вешаешь трубку? Я прочистил горло. – Ты был немного тихим со своей стороны, да? – Это потому, что я могу умереть от шока, когда ты не только протягиваешь руку помощи, но и говоришь... Господи, Лок, не рычи и ничего такого. Расскажи мне, что происходит. – Сначала ты, – подтолкнул я его, не в силах подавить вздох и, более того, не заботясь о том, чтобы он его услышал. – Расскажи мне о своей жизни сейчас, Бранн. Я хочу услышать о твоих девочках. На его стороне снова стало тихо. – Бранн? – На случай, если я забуду сказать это позже, – прошептал он, – спасибо, что позвонил. – Ага. – Мне следовало согласиться встретиться с тобой, когда я собирал свои вещи. Он думал, что я в Чикаго, а не на работе. – Но я понимаю, почему ты этого не сделал. – Ладно, – прошептал он, как будто его голос мог сорваться. – Купер сказал, что твои девочки заставили тебя чистить зубы собаке. Что это, черт возьми, такое? – Что? – он был возмущен, и это быстро привело его в норму. – Ты даже не любишь собак. Он помолчал мгновение. – Черт возьми, не люблю, да? – сказал он так, будто это только что пришло ему в голову. Когда я рассмеялся, он присоединился.

****

К тому времени, когда я закончил разговор с Бранном, чувствуя себя легче, чем за последние месяцы, и вернулся на кухню, Гвен уже встала и наливала себе чашку кофе. – Это ты? – спросила она, протягивая графин. Я кивнул. – Я должен был. Ее улыбка была теплой. – О, я согласна, но почему-то я единственная, кто может разобраться с этой загадочной машиной в этом доме. Я усмехнулся. – В моем доме такое бы не прокатило. Мама учила меня все делать вместе с ней: стирать одежду, складывать ее, готовить. Возможно, все дело в том, что я единственный ребенок и больше никого в доме нет. Я был единственным, на ком ей приходилось сосредотачиваться. Она кивнула. – Твои родители развелись, когда ты был маленьким? – Они никогда не были женаты. – Мне жаль. Я покачал головой. – Не стоит. Моя мать - сила природы. – Не сомневаюсь, но отцы тоже бывают особенными. – О нет, конечно. Я не это имел в виду. Я просто хочу сказать, что никогда не было такого момента, когда я не знал бы, что меня безумно любят, понимаете? Она на мгновение уставилась на меня. – Что ж, это самое важное для любого ребенка. Тогда я улыбнулся ей. – Вот и я о том же. – Ты очень обаятельный, ты знаешь об этом? Я фыркнул. – Люди будут падать замертво, услышав это от вас, – сообщил я ей, усмехаясь. – Хей, присядьте. Я приготовлю вам мой знаменитый на весь мир «кирпич» на тарелке. Она быстро села. – Понятия не имею, что это такое, но ты предлагаешь, так что я согласна. Двадцать минут спустя я поставил перед ней тарелку с двумя яйцами в форме солнышка в центре двух толстых кусков тоста, покрытых плавленым сыром, и грибами с обеих сторон, политыми медом и трюфельным маслом - я был в восторге от того, что у нее есть, - и приправленными чесночной солью и хлопьями красного перца. – Лучше с черными трюфелями и разными сырами, но вы поняли идею. Она кивнула, так как рот ее был полон. – Только когда мы с мамой стали старше, мы открыли для себя черные трюфели, робиолу, трюфельное масло и бриошь. Когда я был маленьким, все было ближе к этому. – Очень вкусно, – сказала она, проглотив и откусив еще кусочек. Я улыбнулся ей и сделал себе тарелку, и к тому времени, когда через пару часов на кухне начали появляться люди, мы уже сидели в гостиной и просматривали фотоальбомы. – Мам, – обратился к ней Пол, – пора завтракать. – Ну тогда займись этим, – пренебрежительно сказала она, перелистывая страницы и показывая мне все новых людей. – Вы получили компенсацию, чтобы накормить нас всех в эти выходные? – спросил я ее. – Получила, спасибо, но в этом не было необходимости. У нас и так много еды. – Да, но при этом расходуется много воды, так что это поможет компенсировать и эти расходы. – Ты очень заботливый. – Я специалист по наладке, – ответил я и понял, что, несмотря на то, как часто я это говорил, возможно, это действительно правда.

****

Гвен в какой-то момент оставила меня, самостоятельно просматривать альбомы, и я на мгновение растянулся на диване. Запах кофе щекотал мне нос, рядом слышались голоса, люди тихо переговаривались. Открыв глаза, я увидел Татум, девушку Пола, которая улыбалась мне с кресла, стоявшего по другую сторону кофейного столика. – С добрым утром, – сказала она, отпивая из кружки, которую сжимала в обеих руках. – Или, технически, серединой утра. – Доброе утро, – пробормотал я, еще не проснувшись, но уже готовый встать, готовый скатиться с дивана. – Подожди, – приказал Ник, пересекая комнату и направляясь ко мне из кухни с кружкой кофе в руках. – Оставайся там. Я перевернулся, сел так, что моя спина оказалась прижата к спинке дивана, согнув колени, чтобы освободить ему место, он подошел и сел рядом со мной, поставив свою чашку на подставку на столе, а затем повернулся ко мне лицом. – Я должен тебе кое-что сказать. – Что именно? – Я только что написал песню, – взволнованно сообщил он, проведя рукой по моему колену и раздвинув мои бедра, чтобы он мог скользнуть между ними. – Что ты думаешь по этому поводу? – спросил я. Его рука скользнула под мое колено и вниз по бедру. – Ты не мог бы подняться наверх, чтобы я мог поговорить с тобой наедине? – Да, конечно, – ответил я, улыбаясь ему. – Ник, – сказала Татум, и он повернулся к ней, заставив улыбнуться. – Я могу пойти на кухню и оставить вас наедине, – предложила она. – О, – сказал Ник, одарив ее настоящей улыбкой, – спасибо. Как только она вышла из комнаты, он переместился так, чтобы оказаться лицом ко мне, а затем наклонился вперед и поцеловал меня, прижимая к дивану. Оттолкнув его, я с усмешкой прикоснулся к его губам. – Это не твой дом, милый, – напомнил я ему, улыбаясь. – Ты не можешь спуститься вниз и напасть на меня в гостиной. – Нет, я знаю, – согласился он, задыхаясь. – И это не было... Я просто так счастлив, и это из-за тебя, Лок, и я... я испугался. – Чего ты испугался? – спросил я, пытаясь понять, чем это может грозить. – Что я больше не смогу писать, – признался он. – Я говорил всем, кроме тебя, что могу делать это, когда захочу, а тебе, поскольку я не мог тебе врать, я вообще ничего не говорил. – О. – Я так боялся, что у меня больше нет сил писать. Как будто, если говорить о вещах и отпускать то, что причиняло боль, то и другие вещи уйдут. – Как будто боль была источником твоего творчества? Он кивнул. – И что теперь? Его улыбка была теплой, когда он смотрел на мои губы. – Теперь я знаю, что музыка никуда не денется. Она - часть меня, как и ты. – Музыка - это ты, в отличие от меня, – поправил я. – Неважно, буду я здесь или нет, ты все равно останешься собой. Его взгляд поднялся и встретился с моим. – Я знаю, – согласился он. – Мне не нужно, чтобы ты держал меня в узде или напоминал, кто я. Я глубоко вздохнул, потому что его голос звучал так хорошо, так здорово, и я помог ему достичь этого. – Я понимаю, что ты мне не нужен, – сказал он, снова наклоняясь ко мне. Это было больно слышать, но я это понимал. Было что-то первобытное в том, чтобы быть нужным, быть спасителем, приходить на помощь, что давало мне кайф, который, как я полагал, был не хуже любого наркотика. Но видеть, как он может стоять на ногах, тоже было удивительно. Теперь с Ником все было в порядке, и я мог уйти и не волноваться. С ним все будет в порядке, когда я его оставлю. Я беспокоился об этом с того самого дня, как впервые вошел в его дом. – Лок. Я понял, что оставил его здесь, в настоящем, и переместился в будущее, где меня уже не будет, а его голос, хриплый и низкий, вернул меня в настоящее. – В твоей голове уже собраны чемоданы. Это была правда, и бесполезно было пытаться отрицать это. Он кивнул, и пространство между нами сократилось до минимума, его губы нависли над моими. – Прежде чем ты поймаешь такси до аэропорта и бросишь меня здесь, я расскажу тебе все до конца. – Послушай, я был расстроен прошлой ночью, но мы все уладили. Я не собираюсь уезжать, пока мы не вернемся в... – Я хочу тебя, Локрин Барнс, – прохрипел он, и я услышал его дрожащий вздох. – Это не потребность, потому что она не базовая; она большая и широкая и охватывает все - от прямо здесь, прямо сейчас, до самого далекого будущего, которое я могу видеть. – Ник... – Ты и твое сердце... я сохраню, – пробормотал он, прежде чем поцеловать меня. Это было странно, потому что все его поцелуи были претенциозными и собственническими, но этот был другим. Он был твердым, весомым и... нормальным. Как будто меня всегда так целовали, потому что я принадлежал ему, а он - мне. Когда он отстранился, выражение его лица не было горячим, поцелуй не был чувственным, а скорее фактическим, и он прищурился на меня, как будто был раздражен. – Что? Я сердито посмотрел на него. – Ага, знаешь что, – проворчал он, садясь и наклоняясь, чтобы сделать глоток своего кофе. – Мне надоело, что мне угрожают. – Кто тебе угрожает? – спросил я, пытаясь сесть, но мне было неудобно, так как он был зажат между моих ног, а его правая рука, та, что не держала кофейную чашку, гладила мое бедро. – Ты, – резко ответил он. – Если ты настаиваешь на возвращении в Чикаго, то все в порядке, но, как я уже говорил, я еду с тобой, так что удачи тебе в твоей затее со мной, моей свитой и папарацци рядом. Уверен, ты многого добьешься. Я покачал головой. – О да, и если ты остановишься на секунду, то поймешь, что все было решено, как только ты обнял меня в ту субботу. – Что ты... – Ты утешил меня, – сказал он со вздохом. – Ты взял меня на руки и сказал, что поможешь мне и что ты на моей стороне. За всю свою жизнь я никогда не чувствовал себя в большей безопасности, чем в тот момент. – Да, но... – И это не благодарность, и я не делаю из этого нечто большее, чем было; это не что иное, как то, что ты был единственным, кто смог достучаться до меня. Это было очень странно, но в ту же секунду я почувствовал, что что-то меняется. На этом диване, в этой обычной комнате, с его золотисто-карими глазами, обращенными ко мне, я вдруг почувствовал, что хочу домой, но дом был не там, где раньше. Как будто моя Полярная звезда переместилась, и теперь дом был с ним. Он мог быть в Чикаго или в Калифорнии, место не имело значения, важно было, кто именно. – Мне жаль, что потребовалось некоторое время, чтобы понять, что это все время был ты. И я тоже это знал, потому что поделился с ним всеми теми частичками себя, которые никто другой не видел, о которых никто другой даже не догадывался. – Я люблю тебя, – прошептал он, и это было страшно сказать, особенно когда он не был уверен, какой прием получат его слова. – Так сильно, просто безумно. Я не думал, что смогу или захочу, потому что как можно любить кого-то, если ты ему не доверяешь? Я пристально посмотрела ему в глаза. – Но потом появился ты, и бум - доверие. Ты защищаешь мою жизнь; ты стоишь между мной и миром, и не потому, что это твоя работа, а потому, что ты любишь меня в ответ. Я глубоко выдохнул и распахнул дверь в реальность: я был по уши влюблен в Ника Мэдисона. – Не так ли, – подтолкнул он меня, медленно ухмыляясь, – Лок? Можно было привести миллион аргументов, чтобы держаться от него подальше. – Любишь, – хмыкнул он. Он был молод, его жизнь была на волоске, ему нужно было время, чтобы понять, кто он на самом деле, прежде чем пытаться добавить любовника в эту смесь. – Детка, – промурлыкал он, глядя на меня сузившимися до щелей глазами. – Я знаю, кто я, и я знаю, кого я хочу. Верь и прыгай. Он победил своих демонов, и я это уважал. Он упорно трудился, как физически, так и морально, и я гордился им. И вот теперь, с позиции силы, с позиции осознания себя, того, кем он был и как человек, и как художник, он выбрал меня. Невозможно не влюбиться в мужчину, который был всем, чего я когда-либо хотел. – Я тебе скоро надоем, – сказал я ему. – Всем надоедал. – Это потому, что ты делаешь все жестко, – усмехнулся он, перелез через меня, согнул мои колени, сложив меня пополам, чтобы он мог дотянуться до моих губ и поцеловать меня. – А для большинства людей, – сказал он, откинувшись назад и оторвав свой рот от моего, – это слишком много. Ты слишком интенсивен, слишком сосредоточен, слишком страстен. Ты сдерживаешься, потому что знаешь, что если доверишься кому-то всем сердцем, то будешь разочарован, потому что никто никогда не остается. Никто не остается рядом, несмотря на то, как сильно ты его любишь. Он не ошибся. – Но не я, Лок, – заявил он, снова целуя меня, а затем отстраняясь. – Я хочу всего этого. Я хочу, чтобы в тебе была каждая капля страсти, и я не боюсь быть любимым так сильно, как ты только можешь, потому что это все, чего я когда-либо хотел. Хуже всего было то, что он говорил все правильные вещи, и я знал, что он говорил их всерьез. Они шли из его сердца. Он любил меня, и я знал это, как свое собственное имя, потому что это было видно на его лице, в его глазах, каждый раз, когда я поворачивался и смотрел на него. Он видел меня и выпрямлялся, словно поднимался к солнцу, и его лицо наполнялось светом. Христос. – Я хочу просыпаться каждое утро и знать, что меня любят, а ты - единственный, кто может это сделать, – заявил он, и я услышал в его голосе тоску, жажду, мольбу. – Это случилось в тот первый день, когда ты обнял меня. Я смотрел ему в лицо, в глаза, видел, как медленно поднимаются его брови, и самую глупую ухмылку, которую я когда-либо видел на лице этого человека. – Мне нужно найти работу. Я не собираюсь быть каким-то нахлебником в твоей жизни. – Я знаю, – задыхаясь, проговорил он, его голос дрожал. – Я знаю. – И если это не сработает, я верну кольцо и... – Я позвонил в магазин в Риме, и они связали меня с дизайнером. Он сделает мне еще одно, поменьше, которое можно будет надеть на безымянный палец левой руки, чтобы они оба, твое и мое, совпадали. Я нахмурился. – Они не могут быть изменены по размеру, так что это - твое. Я громко хмыкнул. – Понятно, значит, ты получишь совершенно новое, а я застряну с... – Мое будущее, – прохрипел он, и на глаза навернулись слезы, когда он поцеловал меня, прижимаясь своими губами к моим, и я почувствовал, как он дрожит от радости. Я поцеловал его в ответ, перевернул и прижал к себе на диване, и его стон был совершенно декадентским и покорным. Когда я приподнялся, его глаза были мокрыми, и я вытер слезы. – Ты мой? – А разве можно было сомневаться? – Да, – прохрипел он. – Теперь нет. – Кольцо будет готово на следующей неделе. Я хочу пожениться рядом с ручьем в доме твоей матери, с Сойером и его женой, с Гвен и Ефремом, с моей группой, с Рико и с теми, с кем ты захочешь. – Ладно, – прошептал я, целуя его под ухом. – Ладно, – повторил он, а потом снова поцеловал меня и обхватил за шею так крепко, что я никак не мог вырваться. Не то чтобы я этого хотел. Уже нет.