Реши это

По дороге домой я позвонил Нику прежде, чем подумал об этом, и был рад, что звонок сразу попал на голосовую почту. Когда я вернулся во Флагстафф, было очень раннее утро, и, несмотря на то что мы прилетели на несколько минут раньше, Крой уже ждал меня на тротуаре, когда я вышел из самолета. Я позвонил ему, когда уезжал из Калексико, и он был удивлен, что я так быстро возвращаюсь. – В общем-то, это превратилось в сбор беглецов, – сказал я ему. – Хорошо, – сказал он. – Я беспокоился, что вы все будете копать могилы посреди пустыни. – Ты себя слушаешь, черт возьми? – я зарычал на него, потому что да, когда Джаред перешел на альфу, у меня была такая же мысль, но я был измотан, а он говорил из своей задницы. – Твой муж - чертов федерал. Как, черт возьми, ты объяснишь ему, что мы избавляемся от трупов? – Объясню ему, что вы считаете, что они этого заслуживают, – ответил он категорично, в своей невозмутимой манере Кроя. Ничто не взъерошивало его перьев, и все катилось по спине. – И ты думаешь, он не бросит мою задницу в тюрьму? – прорычал я на него. – Нет, Лок, не бросит, – заверил он меня. – Он знает, что ты за человек. То, как он смотрел на меня, спокойный, уверенный, словно все сказанное им имело смысл... умиляло. Он, Джаред, Элла, Купер и Раис - все эти люди верили в меня, и я сразу же получил массу позитива. Мне определенно не терпелось вывести кого-то из себя. Я нахмурился, а он рассмеялся, шагнул ко мне, как будто это было совершенно нормально, и обнял меня. Крепко. Это было умопомрачение. Хуже было, когда я каким-то образом почувствовал себя вынужденным сказать ему, что мы с Эллой скучаем по нему - Господи, - и что я планирую приехать к нему, когда закончится работа, и она поедет со мной. – Я буду с нетерпением ждать этого, – заверил он меня со вздохом, выглядя очень довольным. Я отпихнул его от себя, и он захихикал, отходя от меня, что ничуть не улучшило моего настроения. Я становился мягким, и это не помогало в моей работе. Мне действительно нужно было пойти в какой-нибудь ужасный бар и подраться. Это сняло бы напряжение. Как только я сел во внедорожник и поехал обратно, зазвонил телефон, и я увидел, что это Ник. – Черт, – проворчал я, отвечая. – Мило, – пробормотал он на своем конце. – Нет, я имею в виду... дерьмо. Слушай, извини, что разбудил тебя, просто спи дальше. Мне нужно поговорить с тобой о многих вещах, но это займет время, пока ты не встанешь. – Нет, я хочу знать, что ты делаешь в... сколько... пять тридцать утра? – спросил он ленивым, томным голосом, как будто он не спал, а трахался и я не разбудил его от крепкого сна. – У меня были дела, – ответил я, отрывисто произнося слова. – Возвращайся в постель, – я закончил с распоряжением и повесил трубку. Он тут же перезвонил. – Серьезно, иди спать, – проворчал я. – Не указывай мне, что делать, – яростно сказал он, явно собираясь разозлиться. – Я хочу знать, где ты! – Почему ты кричишь? Ты разозлишь Джейми. – Что? – Просто приходи завтра домой, как только проснешься, потому что мне нужно с тобой поговорить. Он глубоко вздохнул. – Господи, как же ты меня раздражаешь. – Прости, что ты... – Как ты думаешь, где я сейчас нахожусь? Но я знал, где он, и это не было сюрпризом. Он был красив, как и Джейми. То, что они лежат в постели вместе, было вполне логично. Почему-то я подумал, что жаль, что он так и не познакомился с Кроем, потому что он упустил моего друга. Почему это пронеслось в моем мозгу, не имело особого смысла, но я был на адреналиновом кайфе, сильно ударился в самолете и расплакался. Я оплакивал мальчика, которым был Ник, преданного человеком, который должен был любить и защищать его. Мысль о том, что он надеялся, что отец спасет его, а вместо этого тот бросил его на произвол судьбы, вывернула меня изнутри. Я оплакивал лошадей, которых кормили и лелеяли, а потом ломали им кости те же люди, которые проявляли к ним любовь. Предательство было чудовищным, и, представляя их глаза и вспоминая их крики на видео, у меня разрывалось сердце. В моей голове все крутилось по кругу. Ник, лошади, вокруг и вокруг. Я видел, как выглядит Ник, когда плачет, видел, какими красными становятся его глаза, и, конечно, мой разум представлял его моложе, таким же бледным и худым, каким он был, когда я только приехал, и ненависть и гнев разрастались во мне, пока я не мог едва дышать. Повезло, что я был один в самолете, не считая пилота и второго пилота, запертых в кабине, потому что было бы трудно объяснить эти слезы. – Лок? – сказал он, и я услышал беспокойство в его голосе. – Где ты? – Пожалуйста, просто вернись в постель, – хрипло сказал я, стараясь не выдать своих эмоций и терпя неудачу. Мне нужно было поспать. Это хотя бы немного помогло бы. – Скажи мне, где ты сейчас находишься, прямо сейчас, – раздраженно потребовал он. – Твой приятель только сказал мне, что тебе нужно уехать и что ты попросил его присмотреть за мной и твоей матерью. Потребовалась секунда, чтобы его слова дошли до сознания. – Что? – Хотя я не понимаю, зачем за твоей матерью нужен присмотр. Она уже взрослая. – Прикуси язык, – услышал я ее гогот. Господи, они оба не спали? И какого хрена он делал в доме моей матери? – Лок, – надавил он на меня. – Где ты? – Что? – повторил я, потому что никак не мог взять в толк, что происходит. – Отвечай! – рявкнул он. – Потому что ты начинаешь меня пугать. – Я... я еду обратно к маме. – О, – сказал он, его гнев утих, и в голосе прозвучала растерянность. – Ладно. Хорошо. Так куда ты уехал? – Я думал, ты собираешься провести ночь с Джейми. Мгновения тянулись. – Скажи это еще раз. – Я сказал, – стараясь не рычать, – я думал, ты останешься у Джейми. – С чего бы мне это делать? – Потому что вы трахались глазами весь ужин, а потом он приехал и забрал тебя на чертовой лошади! Он перевел дыхание, а затем раздалось множество приглушенных звуков, после чего наступила тишина. Посмотрев на телефон, я увидел, что звонок все еще подключен, так что он явно отключил звук. Я уже собирался повесить трубку, как вдруг он вернулся. – Господи, ну ты и задница, – рявкнул он на меня. Он не ошибся. – Джеймс Ридер - это бог за объективом камеры, – сказал он мне. – И да, было приятно на секунду завладеть его полным и тотальным вниманием, но, блядь, перестань! – Ты меня потерял, – проворчал я. – Это не романтика, ради Бога, – отрывисто сказал он. – Разве так бывает, когда люди становятся старше? – Да пошел ты со своими... – Господи, – вздохнул он. – Ты действительно думал, что все так и было. – Я… – Подожди, подожди, подожди, дай мне подумать... Вот как это выглядело? Он поднимает меня на лошадь? Как прелюдия к траху? – он замолчал на мгновение. – Ты закончил? – я зарычал, раздраженный тем, что вообще что-то сказал. – Ты можешь делать все, что, черт возьми, захочешь. – Думаю, на твоем месте я мог бы прийти к такому же выводу, так что прошу прощения. Я не хотел, чтобы у тебя сложилось впечатление, что я собираюсь лечь в постель с Джеймсом Ридером, – заверил он меня. – Это ни в коем случае не входило в мои намерения. – Мне плевать, если ты... – Нет, тебе не плевать, – непримиримо сказал он. – Мы оба знаем, что это так. – Ты сошел с ума? – Нет, Лок, но ты явно расстроился из-за того, что мы с Джейми отправились в его конюшню трахаться. Я бросил трубку. Мне не нужно было разбираться с его дерьмом. Когда он перезвонил, я подумал, не отправить ли трубку на голосовую почту, но ответил. – Ладно, ладно, – сказал он, усмехаясь. – Я уже сожалею. Просто... я ошеломлен тем, что ты подумал, будто мы с Джейми сбежали вместе. Я снова повесил трубку, потому что к черту его! Было странно балансировать между тем, что я знал о его прошлом, и тем, каким он был здесь, в настоящем. Я надеялся, что, когда он узнает, что я только что сделал и почему, и что я знаю о том, что он пережил, мы все еще сможем быть друзьями. Я надеялся, что это ничего не изменит в наших отношениях, но, скорее всего, я выдавал желаемое за действительное. Между нарушением доверия, которое было чудовищным предательством, и тем, что я взял закон в свои руки... нам пришел конец. Я не сомневался, что он потребует, чтобы его восстановлением занималась другая компания. Я дважды отправлял телефон на голосовую почту, когда он перезванивал, а потом раздался звонок со стационарного телефона моей матери. Я не был дураком, но все равно взял трубку. – Хватит бросать трубку, – приказал он. – Хватит говорить глупости, – предупредил я его. – Отлично. Мы оба замолчали. – Но на самом деле у меня есть дом, и у него тоже, – сказал мне Ник. – Что? Я растерялся, потому что в голове пронеслась мысль о том, что он выкинул меня из своей жизни. Я только что нашел в ней свое место, и теперь наше время вместе закончится. – Ты меня слушаешь? – Нет, – честно ответил я, потому что какое это имело значение? Шансы на то, что он простит меня за то, что я сначала прослушал личную голосовую почту, а потом действовал за его спиной, были ничтожно малы. И да, и то и другое было сделано по уважительной причине, но все же. Дорога в ад и все такое. Он столько лет был сам по себе. Тот факт, что я посчитал нужным вмешаться и исправить его жизнь - независимо от того, была ли это моя работа или нет, - ничуть его не поколебал. В конце концов, оттепель была новой. Мы были врагами дольше. – Послушай меня! – кричал он в трубку. – Между мной и Джеймсом Ридером никогда не может быть ничего серьезного! – Почему бы и нет? – спросил я, потому что если это был последний наш разговор, то я хотел, чтобы он длился как можно дольше. Оказалось, что хрипловатый, сексуальный, пропитанный виски звук его голоса был очень привлекательным. – Почему бы и нет? – повторил он, словно я сошел с ума. – Ты понимаешь, что мы оба творческие люди, а творческим людям нужен кто-то, кто будет опорой в их жизни. Нам нужна поддержка и забота, как орхидеям с Борнео. – Как и откуда? – спросил я. – О чем ты, блядь, говоришь? – Нам нужен постоянный уход, придурок! – Почему ты орешь? – Потому что ты ведешь себя нелепо. – Я понятия не имею, о чем ты сейчас говоришь. Он зарычал на меня. – Я не могу заботиться о ком-то другом, я едва могу позаботиться о себе. Наконец-то в его словах появился смысл. – Да, это очень верно. – То есть, – прорычал он, – я могу позаботиться о том, кого люблю, быть рядом, создать с ним дом. Я не бесполезен, но мне нужно, я хочу, чтобы у меня был кров. – Конечно, – сказал я, потому что, конечно, он нуждался. Все в той или иной степени нуждались в нем, но Нику, которому люди, которым он доверял, причинили больше боли, чем следовало, нужен был человек, который встал бы между ним и миром. – У меня есть дела, и мне нужен кто-то, кто будет просто быть рядом. Не делать, а быть. Тот, кто станет основой для меня и сделает мой дом домом. Тогда меня осенило, потому что вся эта идея «быть», а не «делать», женская часть, когда ты заземляешься в моменте и обращаешь внимание на пространство вокруг себя, а мужская - делать, бегать вокруг, чтобы убедиться, что мир продолжает вращаться, была для него немного нестандартной. – О Боже, – громко простонал я, охваченный ужасом. – Ты разговаривал с моей матерью. – Как ты смеешь намекать на то, что... – Послушай меня, у моей матери есть свои планы и... – Джейми не вписывается в мою жизнь. Он не может. Точно так же, как я не могу вписаться в его. Вы оба не можете быть орлами, кто-то должен быть гнездом. О, пожалуйста, Господи, спаси меня от ее новомодной мумбо-юмористической чуши. Я издал звук, которым не гордился, что-то среднее между хныканьем и рычанием. – Что это был за звук? – Это книга, знаешь ли, – сообщил я ему, стараясь не стонать в агонии. – Вся суть в том, что гнездо значит для каждого человека, и как далеко орел от него улетает, и... Господи. Мне нужно вытащить тебя оттуда. – Нет, – сказал он мне. – Я думаю, что завихрения помогут мне с альбомом. – Знаешь что, – сказал я вместо того, чтобы закричать, потому что теперь мне предстояло причинить ему боль своими новостями, а потом разбираться с последствиями того, что он разбил сердце моей матери, когда решил уехать, не дав ей шанса воспитать его. – Увидимся завтра, ребята, но я собираюсь остановиться в одном из этих мотелей и... – Нет, – его тон был ровным и жестким, и он произнес это слово непримиримо, как будто у него было право голоса. Я рассмеялся. Громко. – Лок, – пробормотал он, и я почувствовал себя усталым и не в себе, уязвимым, хотя обычно не был таким. – Пожалуйста, просто вернись домой. – Но ты захочешь все узнать, а я... – мой голос надломился, потому что был всплеск адреналина, который теперь исчез, и я был просто вымотан. – Просто я приду домой, как... – Ты не можешь убежать, – успокаивал он меня. – Это я и твоя мама, детка. Ты должен вернуться домой к нам. Потребовалась секунда, чтобы осмыслить его слова. – Ты что, совсем спятил? – Лок, – сказал он, его голос был глубоким и знойным, обещающим сладость. – Возвращайся домой. – Я не хочу. – Мне нужно тебя увидеть, так что возвращайся домой. – Отлично, – прорычал я и повесил трубку, пытаясь понять, что же я хотел сказать.

****

Припарковав машину перед домом, я посидел в ней несколько минут, прежде чем наконец заглушил ее и вышел. Входная дверь была закрыта, но так как она была стеклянной, я мог видеть собак, выстроившихся в ряд в ожидании, чтобы поприветствовать меня. Когда я вышел и подошел к входной двери, как только я ее открыл, они вышли, окружили меня, а затем последовали за мной обратно в дом. Я не спеша погладил их всех, потом потоптался в проеме между дверью и гостиной, прежде чем наконец сделал глубокий вдох и вошел. Ник сидел на обтянутом рогожей диване, и я удивился, увидев его с гитарой и блокнотом перед собой на огромном журнальном столике, который когда-то был сундуком надежд моей прабабушки. Моя мама сидела, подогнув под себя ноги, на огромном кресле, обтянутом шёлковой шалью цвета жжёного апельсина, и смотрела на меня, когда я вошёл. – Ты выглядишь измученным, – негромко заметила она, поднимая чайник, стоявший на ее конце кофейного столика. – Могу я налить тебе немного улуна? Я кивнул, прочистил горло и посмотрел на Ника. – Эта гитара старше тебя. Он положил руку на изгиб инструмента, встретившись с моим взглядом. – Да, я знаю, но это Gibson, так что она все еще в отличной форме. Как только я ее настроил, у нее появился прекрасный звук. – Удивительно, что ты можешь делать это на слух, – прокомментировал я, подойдя к маме и забрав у нее кружку. Он пожал плечами. – Ну, знаешь ли, – поддразнил он, улыбаясь мне. – Музыкант и все такое, – я бросил на него взгляд, и он поднял руку в защиту. – Извини, извини, это было по-дурацки. Я хотел пойти по легкому пути и сесть на другой конец дивана от него, рядом с ней, но мне показалось, что если после моего признания он захочет ударить меня, то я должен облегчить ему задачу. Я занял место рядом с ним в кресле. Отпив несколько глотков чая, я поставил кружку на один из многочисленных романов, разбросанных вокруг. – Надо бы купить подставки, – рассеянно заметил я. – Да, стоит, – согласилась она. – Что-нибудь очень безвкусное и китчевое. Я кивнул. – Эй. Я поднял глаза и попал под теплый торфяно-коричневый взгляд Ника Мэдисона. – Я не мог уснуть, зная, что тебя здесь нет, и твоя мама очень любезно составила мне компанию, а потом нашла мне гитару. Я взглянул на нее. – Откуда она взялась? – Мой друг Джим оставил ее перед тем, как отправиться служить в «Бурю в пустыне». – Мне жаль, что он не вернулся за ней, – сказал ей Ник. – Мне тоже, – мягко ответила она. – Но он оставил ее у меня, вместо того чтобы отправить ее вместе с остальными вещами сестре, так что, думаю, он знал, что у нее есть другой путь, – она тепло улыбнулась Нику. – По крайней мере, мне хочется так думать. – Я очень благодарен тебе за то, что ты подарила ее мне, – сказал он ей, понизив голос. – Я буду ею дорожить. – Думаю, Джим будет очень рад, что у него есть дом, где на ней будут играть и наслаждаться ею, – ворковала она, с нежностью глядя на Ника. Он кивнул и осторожно положил инструмент рядом с собой, а затем повернулся ко мне лицом. – Кажется, я знаю, куда ты ушел. Я вздохнул и скрестил руки, изучая его. – Расскажи мне. – Нет, – хрипло ответил он, губы разошлись, язык высунулся, чтобы смочить их, глаза расширились и округлились, когда он уставился на меня. – Ты говоришь. Это ты все испортил на этот раз. Блядь. Он не ошибся. – Пожалуйста, – мягко сказал он. – Хорошо, – прохрипел я, наклоняясь вперед. – Сегодня вечером ты получил сообщение от Уокера Эванса. – И откуда ты это знаешь? – Я знаю, что между нами все кончено, но я хочу, чтобы ты знал, правда, что я очень сожалею о том, что нарушил твое доверие и... – Никто никогда не должен слушать сообщения другого человека на его телефоне, – сказал он, глядя на меня широко раскрытыми глазами, которые смотрели сквозь меня. – Мне все равно, женаты ли они... Мне все равно. Это личное и частное, и как ты, блядь, смеешь! Его голос был громким, и у меня сжалось сердце. – Мы просто наконец-то движемся вперед, а ты что, нарываешься? Я покачал головой. – Скажи что-нибудь! – Я знал, что это неправильно, когда делал это. – И что? – его голос треснул, как хлыст. – И я бы, блядь, сделал это снова, – прорычал я ему в ответ, испытывая отвращение к тому, что я сделал, к тому, что я видел на видео, и к тому, что я чувствовал, что предал Ника так же, как и все остальные. Я не сломал ему кости, но сломать его дух было ничуть не лучше. Мы оба молчали долгие минуты. – И что теперь ты хочешь? Я поднял глаза и встретил его взгляд. – Я хочу, чтобы ты простил меня, потому что я сделал это по правильным причинам, – жалко ответил я. – И по каким же? – Ты знаешь. Его лицо сразу напряглось, и он кивнул. – Я сожалею до самых костей. Еще один кивок. – Хочешь услышать об остальном? – Да, – прохрипел он. – После того как Эванса выгнали из дома в Санта-Монике, он вернулся в свой дом в Калексико, где и находился последние несколько месяцев. Его глаза сузились, а голова наклонилась, словно он был неуверен. – Задавай мне вопросы, – надавил я на него. – Все, что угодно. – Ты... как ты узнал, что он именно там? – Потому что, как я уже сказал, там у него дом, а мой парень Оуэн... – Твой парень, – рявкнул он на меня, и его тон был резким. Он был зол, но и что-то еще, что я слишком устал, чтобы разобрать. Моя мать вздохнула, я взглянул на нее и увидел, что она прикусила губу, но она пренебрежительно махнула рукой, и я вернул свое внимание к Нику. – Наш парень, – поправил я себя, – наш техник, он проверил, и там как раз был Эванс, поэтому я отправился туда с другими членами моей команды. – О, – сказал он, выдыхая. – И что... что произошло? – У меня есть записи, где ты и те парни, и где тебя бьют, – сказал я категорично, – и те, где лошади. – Ты получил все. – Да. – Я давно этого хотел. Я кивнул. – Ладно, – это все, что он сказал. – Уокеру Эвансу предъявлены обвинения в содействии созданию опасности для несовершеннолетнего, хранении детской порнографии, и тебе нужно решить, хочешь ли ты добавить к этому вымогательство. Его глаза искали мои. – Твоему отцу предъявят обвинения в преступном посягательстве на ребенка, поскольку он позволил избивать тебя, в пренебрежении нуждами иждивенцев и, конечно, в жестоком обращении с животными, а также в том, что он намеренно обманывал других заводчиков, с которыми вел дела. Он молчал, и я был уверен, что он переваривает все, что я только что рассказал. – Все узнают, что мой отец сделал со мной и почему? – Только если ты этого хочешь, – заверил я его. – Существует приказ о запрете, подкрепленный убедительной угрозой со стороны моего босса, который был там вместе со мной. – Ты сам разговаривал с Эвансом? – Да. – Ты смотрел видео с сексом? – Никто из нас не смотрел, – сказал я ему, потому что мы этого не делали. – Мы просто взяли внешний диск, и мой босс забрал его с собой. – Они были двумя парнями, с которыми я встречался в школе, – сказал мне Ник. – У них теперь свои жизни и семьи, и это несправедливо, что только потому, что я богат и знаменит и кто-то хочет меня шантажировать, их жизнь должна быть разрушена. Ник заплатил Уокеру Эвансу за них, а не за себя. – Все, кому интересно, знают, что я би, – сказал он мне. – Это ни для кого не секрет, но для них... – он запнулся. – Один из них - директор школы, а другой баллотируется в депутаты. – Ты следил за ними. – Следил. На случай, если что-то случится, и я не смогу платить Эвансу, я хотел иметь возможность связаться с ними и предупредить их. – Они тебе многим обязаны. Он покачал головой. – Это я виноват. Я поставил их в компрометирующее положение. – Нет, – поправил я его. – Это сделал Эванс, когда снял тебя на видео с ними. У тебя было предположение о неприкосновенности частной жизни, и оно было нарушено. От меня не ускользнуло, что теперь и я нарушил его личное пространство. – Это очень верно. – Не говоря уже о том, что ты был несовершеннолетним. – Да. Я вздохнул. – Эванс... он показал видеозапись твоему отцу, верно? Он кивнул. – Да. Он хотел денег в обмен на молчание, но мой отец сказал ему, чтобы он шел на хуй. Ему было все равно, кто увидит, как я трахаюсь. Мне кое-что пришло в голову. – На видео, где тебя избивают, ты уже истекал кровью, прежде чем они начали тебя избивать, – удалось мне вымолвить. – Отец отвесил мне несколько пощечин, как только Эванс показал ему запись. Конечно, он так и сделал. – Почему тебя волновало то, что видео, на котором тебя ранят те парни, вышло наружу? – Нет, не волновало, только то, что я занимаюсь сексом. Эванс думал, что мне не все равно, делал вид, что я слабак, называл меня ссыкуном, а я его не поправлял, потому что какой в этом смысл? Он думал, что мне важно, что я плачу и умоляю их остановиться, но мне нечего было стесняться. Их было трое, все взрослые мужчины, а я был всего лишь ребенком. Да, так оно и было. Всего лишь маленький, щуплый шестнадцатилетний мальчишка, которого сбивали с ног трое мужчин, которые были выше его ростом, мускулами и подлостью. Ника волновали только мальчики, с которыми он занимался сексом. Он хотел, чтобы это видео защищало их, так же как видео, на котором его отец обижал лошадей, защищало животных. То, как он выглядел, когда ему сломали руку, не имело для него никакого значения. – Эванс никогда не понимал, что видео, на котором из меня выбивают все дерьмо, будет отлично смотреться в прессе, – съязвил он. – Всем было бы чертовски жаль меня. Представь, сколько сочувствия было бы к бедному Нику Мэдисону. Неудивительно, что я мучаюсь, верно? Моему отцу было все равно, убьют меня те парни или нет. Я мог бы выжимать из этого дерьма деньги годами. Но я уже знал, что он этого не сделает. Если бы это видео попало к нему в руки, он бы уничтожил его в мгновение ока. Бравада, которую он демонстрировал мне в тот момент, была легко различима. – Ты видел, как они меня избивали? – Только до того момента, когда твой отец ушел, и еще раз, ненадолго, когда они схватили тебя за руку, прежде чем сломать ее. Я не мог слушать крики. Его глаза наполнились слезами, и он отвел взгляд. Мы замолчали, а моя мать поднялась со своего места, взяла гитару и отнесла ее в открытый футляр на кухонном столе. Вернувшись, она села рядом с Ником, прихватив с собой коробку с салфетками. – Знаешь, – мягко сказала мама, – ты один из самых храбрых людей, которых я когда-либо встречала. Он повернулся, чтобы посмотреть на нее. – Я понимаю, что ты пытаешься оттолкнуть свою боль, как физическую, так и эмоциональную, как несущественную, но, дорогой, это совсем не так. Он изо всех сил старался не сорваться. Я видел, как он напрягся. – Ты был таким сильным, – сказала она, ее голос надломился. – Твоя мать гордилась бы тобой. – Нет, – возразил он. – Я потерял себя и... – Ты жил, – непримиримо поправила она его, – и ты победил. У тебя хватило стойкости, чтобы выбраться, а потом победить свои пороки. Его взгляд оставался прикованным к ней. – Как ты славен. Ее слова, сила в них, уверенность окрылили его, и через несколько минут он смахнул слезы и вновь сосредоточился на мне. – Ты видел видео с лошадьми? Я покачал головой. – А что, если мой отец проболтается и расскажет людям о том, как я трахался с теми парнями? – Не станет. На него будет наложен запрет, но помимо этого, я подозреваю, его адвокаты посоветуют ему признать себя виновным в суде, надеясь, что им удастся смягчить обвинения против него. Он будет сотрудничать и вести себя как можно лучше, чтобы добиться такого результата, а это значит, что ему придется заткнуть рот и играть в игру. – Это только мое слово против его. – Нет, милый, – сказал я, и мой голос сорвался, перейдя в шепот. – Есть видео. Власти могут увидеть, что он позволил с тобой сделать. Он говорит, почему он не только позволил, но и приказал это сделать. Он говорит о том, что видел запись твоего секса и хотел преподать тебе урок. – Верно, – согласился он с глубоким вздохом. – Это было так давно, и я так старался забыть об этом, что иногда понимаю, что частички этого уже исчезли из моей памяти. – К твоему сведению, – заявил я, потянувшись к нему, но остановился прежде, чем моя рука задела его, – двое из тех, кто тебя избивал, мертвы, а третий сидит в тюрьме пожизненно за убийство другого человека, которое произошло до того, как это случилось с тобой. – Мертвы? – Да. – Двое из них? – Да. – А последний сидит в тюрьме? – Его тоже обвинят в нападении на тебя, и на него будет наложен запрет. Он встал, обойдя меня, и подошел к кухонному столу, где лежала гитара в чехле. Он нежно провел по грифу, глядя на него так, словно в нем заключались все секреты Вселенной, а затем вернулся обратно, опираясь на кресло напротив того, где сидел несколько минут назад. – Они заберут у моего отца всех лошадей? – Твоего отца посадят в тюрьму, – сказал я ему. – Это факт. Я думаю, что землю и все, что на ней находится, продадут, чтобы расплатиться с теми, кто подаст на него в суд. Ты сможешь купить лошадей на аукционе, если это то, что тебе нужно. Я уверен, что твой адвокат сможет договориться о покупке лошадей и их доставке в твой заповедник. Я не знаю, что можно сделать с землей, вероятно, твои сестры имеют на это право, но ты можешь поговорить со своим адвокатом. Если ты сможешь ее купить, то дом и конюшни можно будет снести бульдозером. – Откуда ты знаешь, что я хочу снести дом и конюшни? Я пожал плечами. – Это просто предположение. Он быстро кивнул. – Арест моего отца все равно будет во всех новостях, и социальные сети сойдут с ума. – Да, – торжественно сказал я. – И люди будут спрашивать тебя об этом, так что тебе нужно решить, что ты хочешь сказать по этому поводу. – Мои сестры всегда защищали его, – прошептал он. – Они никогда не верили мне. – Ты им рассказал? Он кивнул. – Ты никогда не сказал мистеру Коксу. – Нет. Он понятия не имеет. – Тебе, наверное, стоит позвонить ему в ближайшее время, разбудить его и запустить пиар-машину, – сказал я ему. – Тебе нужно опередить события, чтобы это была твоя история, а не чья-то еще. Я видел, как сузились его глаза, когда он смотрел на меня. – Говори, что бы это ни было. – Ты тоже нарушил доверие. – Да. –Ты поступил неправильно. – Да, – согласился я. – И я заплачу за это. – Даже если ты сделал это по всем правильным причинам, это все равно неправильно. – Без вопросов. – Ты мог бы прийти ко мне с телефоном и попросить воспроизвести сообщение. – Безусловно. – Почему ты этого не сделал? – Моя интуиция подсказывала, что нужно действовать. Просить прощения позже, но уничтожить угрозу сейчас. – И ты это сделал. – Да. – Ты бы простил меня, если бы я вот так вторгся в твою личную жизнь? Мне пришлось задуматься. – Я не знаю. – И все же ты хочешь, чтобы я тебя простил. – Больше, чем ты можешь себе представить. – Это было ужасно, и если бы это был кто-то другой, кроме тебя, то все было бы кончено, – сказал он, вставая, чтобы подойти к концу дивана и сесть рядом со мной. – Но ты... ты создал для меня дом, и он стал для меня нормой, и я должен поблагодарить тебя за это. – Ты сам это сделал, – хрипловато сообщил я ему, и мой голос дрогнул. – Но за последние почти три месяца ты заложил фундамент, и я уже привык к нему. Я даже не представлял, как сильно мне не хватает чего-то прочного. Я кивнул. – Это был звонок мистера Кокса. – Да, – согласился он. – Но именно у тебя хватило терпения быть там. Я не знал, что сказать, поэтому просто выдержал его взгляд. – Это ужасно, то, что ты сделал, – прошептал он. – И в то же время здорово. Я ждал, что он примет решение относительно меня, и чувствовал себя совершенно бессильным, когда он выносил приговор. Он наклонился вперед и положил руки на мои бедра чуть выше колен. – Дело в том, что в последний раз твердая почва под ногами была у меня перед смертью мамы. – Когда это было? – спросила мама. Он повернулся, чтобы посмотреть на нее, затем встал и подошел к стеклянным дверям, выходящим на крыльцо, а затем повернулся и прислонился к ним спиной. – Моя мама умерла, когда мне было семь лет, – сказал он ей. – А на следующий день отец продал ее кобылу, хотя я умолял его позволить мне оставить ее. Иисус. – Я побежал за прицепом, в котором ее увозили. Я ушел далеко и заблудился. Наш почтальон увидел меня и привел обратно. Пожалуйста, Господи, пусть это будет конец истории. – Это была первая ночь, когда отец ударил меня, – признался он, повернулся и уставился на внутренний дворик. – Помню, я подумал, что хотел бы оказаться в земле вместе с мамой. Придушенный звук, который издала моя мать, не был неожиданностью. Когда она встала и, пошатываясь, направилась к нему, у него хватило ума повернуться к ней лицом и раскрыть объятия. Она умела обниматься, моя мама, и я не знал никого, кто нуждался бы в ней больше, чем он. Даже я. Я был более чем готов отойти в сторону и позволить ей обнимать его. Потирая глаза ладонями, я встал и подошел к обеденному столу, опираясь предплечьями на спинку одного из стульев. – Тебе было бы полезно поговорить с кем-нибудь, ты не находишь? – Например, с психологом, – сказал он, не задавая вопроса. – Да, – сказал я, взглянув на маму. – И я уверен, что у нее есть идея, кто может помочь. Она сделала шаг назад и посмотрела ему в лицо, ее улыбка была безмятежной. – Как я уже говорила, ты был очень сильным, но я думаю, что Локрин прав и тебе нужен спасательный круг. – Я не собираюсь ломаться или... – Конечно, нет, – настаивала она. – Но ты пережил травму, которую никогда ни с кем не обсуждал до этого момента, с нами. Через мгновение он слегка наклонил голову в знак согласия. – Так что тебе было бы полезно разобраться с этими чувствами, а не пить или принимать наркотики, чтобы заглушить их. – Ты не понимаешь, – сказал он ей. – Я не провожу свои дни, думая о том, что не прошло и дня без того, чтобы мой отец не швырнул меня через всю комнату только за то, что я неправильно дышал. Гнев, разбушевавшийся во мне, было трудно подавить. У меня возникло желание слетать в Лексингтон и узнать, не даст ли мне друг моего босса побыть наедине в камере со Стерлингом Мэдисоном. Не то чтобы это что-то дало, но мне стало бы легче. Если этот человек не узнал о карме прямо сейчас, то уж точно скоро узнает. Вся его жизнь должна была измениться, и она уже никогда не будет прежней. – Ник, милый, – успокаивала она его. – Мы все учимся различным стратегиям преодоления проблем, чтобы не делать тяжелую работу и не сталкиваться с тем, что нужно изменить, чтобы жить как можно лучше. Он не сводил с нее взгляда и слушал. – Не кажется ли тебе, что настало время разобраться с прошлым, чтобы двигаться вперед и сделать свое будущее свободным от призраков? – Возможно. – У меня есть для тебя отличный человек, с которым ты можешь встретиться. Она здесь, в Седоне, и мы с тобой можем поехать завтра и поговорить с ней, если хочешь. Он уставился на нее, а она терпеливо ждала его ответа, как и со всеми. За всю свою жизнь я никогда не видел, чтобы она кого-то торопила. – И кто же она? – Ну, она сертифицированный психиатр, но использует холистический подход и сделает для тебя все возможное, естественно и органично. Я вижу ее не в качестве психиатра, а в роли целителя, то есть мы много разговариваем, а также занимаемся целительством Рейки. – Я не сломлен, – сказал он ей. – Я справлялся с этим в течение... – Конечно, ты не сломлен, – она была непреклонна, и, судя по выражению его лица, он был ошеломлен. – Тебя ужасно предал человек, который должен был любить и лелеять тебя. Неудивительно, что ты никому не доверяешь, и вполне логично, что ты притупляешь свои воспоминания всем, что попадается тебе под руку. Если бы я была на твоем месте, я бы тоже то и дело попадала в реабилитационные центры. – Я же не хрестоматийный случай... – Ник, милый, – ответила она, ее голос был настолько добрым, пропитанным признанием, что его невозможно было не услышать. – Ты был таким очень, очень сильным, – прошептала она, улыбаясь ему сквозь слезы, наворачивающиеся на глаза. – Но пришло время попробовать что-то новое, как ты думаешь? Он уставился на нее, его собственные глаза заплыли, а затем повернулся ко мне. – Господи, малыш, теперь все будет намного лучше. Клянусь Богом. Его глаза не отрывались от меня. – Надеюсь, ты знаешь, что я только хотел помочь, отправившись за Эвансом. Он быстро кивнул. – Я больше не позволю ничему и никому причинить тебе боль, – выдохнул я. – Даже мне. Я тоже не причиню тебе вреда, клянусь. Просто дай мне еще один шанс, и я обещаю, что позабочусь о том, чтобы у тебя был четкий путь с этого момента. – Как ты можешь давать такие клятвы? – Это то, для чего меня наняли, – сказал я, глубоко выдыхая, наконец-то поняв, почему Джаред настаивал на том, чтобы мы оставили все в лучшем виде, чем нашли. – Дерьмо. И посреди этого ужаса он рассмеялся. – Ты просто такой красноречивый. – Я чертовски устал, – проворчал я. – А теперь пообещай, что простишь меня за то, что я разрушил всю твою жизнь. – Ты взял все в свои руки, ты принимал решения, не спрашивая меня и не говоря мне, – ответил он. – Но мне кажется, что ты делаешь это с тех пор, как мы познакомились, верно? – Ну да, – согласился я, мои глаза снова потекли, – я же ремонтник, черт возьми. – Я кажусь тебе исправленным? – подзадоривал он меня. – Пока нет, – пробормотал я. – Но ты будешь. – Я знаю, Лок. Мне кажется, я вижу это с того места, где нахожусь в эту секунду. – Это замечательно и все такое, но ты не ответил на чертов вопрос, – обругал я его. – Ты прощаешь меня? – Да, Локрин Барнс, – сказал он мне, его голос срывался на рыдания. – Ты разрушаешь вещи, чтобы построить их заново, и, как я уже сказал, теперь я это вижу. – И что? – Я прощаю тебя, – грубо прошептал он. Я почувствовал такое облегчение, что мне пришлось ухватиться за стул, чтобы не упасть, но мгновение спустя, когда Ник бросился через комнату, набросившись на меня, и я оказался в его объятиях, я понял, что могу опереться на него. Мы можем опереться друг на друга, по крайней мере, еще на какое-то время.